Треугольник

Аврора стояла в дверях ванной, завернутая только в белое полотенце, и смотрела на Спенсера. Он был здесь — настоящий, тёплый, с той самой тихой тревогой в глазах. А она вдруг почувствовала себя абсолютно голой. Взгляд Спенсера невольно скользнул по её плечам, по шее, по ключицам — и замер. На бледной коже ярко выделялись свежие красные засосы. Несколько тёмных синячков от сильных пальцев — на плече, на внутренней стороне предплечья, один отчётливый след на шее чуть ниже уха. Аврора только сейчас это осознала. Только сейчас, под его тихим, внимательным взглядом, она поняла, как выглядит. Стыд обжёг её изнутри, как кипяток. Лицо вспыхнуло, стало пунцовым. Она инстинктивно прижала полотенце выше, пытаясь прикрыть хотя бы шею и плечи. — Спенс… подожди здесь, пожалуйста, — голос дрожал, почти шёпотом. — Я… я оденусь. Только одну минуту. Спенсер сразу отвёл глаза в сторону, к окну в коридоре. Лицо у него стало очень серьёзным, но он просто кивнул. — Конечно. Я подожду. Аврора быстро закрыла дверь, а потом почти вбежала в свою комнату. Руки тряслись так сильно, что она едва попала в рукава. Она схватила первое, что попалось — мягкую серую домашнюю толстовку с капюшоном и свободные чёрные шорты. Натянула их быстро, будто боялась, что Спенсер увидит её снова. Капюшон сразу накинула на голову, пытаясь спрятать шею и мокрые волосы. Когда она вышла из комнаты, Спенсер всё так же стоял в коридоре, прислонившись спиной к стене. Руки он держал в карманах толстовки. — Я… готова, — тихо сказала она. Он кивнул и первым пошёл вниз по лестнице. Аврора шла за ним, как тень. Ноги были ватными. На кухне Спенсер уверенно подошёл к шкафчикам — он знал, где что лежит. Без лишних слов поставил чайник, достал две кружки, нашёл пакетик мятного чая и немного мёда. — Я сделаю тебе чай, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — С мятой и мёдом. Помогает, когда плохо. Аврора безвольно кивнула и села за кухонный стол. Она сразу подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась подбородком в колени. Глаза были пустыми, красными, смотрели в никуда. Спенсер поставил перед ней кружку с горячим чаем. Сам сел напротив, но не слишком близко. Между ними остался почти целый стол. Он молчал пару минут, давая ей время просто дышать. Потом тихо сказал: — Ты на себя не похожа, Аврош… Голос был мягкий, но в нём уже слышалась настоящая, глубокая боль. — Раньше ты всегда светилась. Даже когда грустила — в глазах что-то оставалось тёплое. А сейчас… будто внутри всё потухло. Этих слов хватило. Аврора всхлипнула раз, потом ещё раз — и вдруг разрыдалась в голос. Громко, отчаянно, некрасиво. Она уткнулась лицом в колени, обхватив их ещё крепче, и заплакала так, что плечи ходили ходуном. Слёзы капали на толстовку, на стол, на деревянный пол. — Я… я всё испортила… — всхлипывала она сквозь рыдания. — Я не хотела… я думала, что… а он… он такой… каждый день… и сегодня… он не дал мне даже помыться… сказал носить его на себе… а я… я смыла… но всё равно чувствую… мне так мерзко… так плохо… я не знаю, что делать… Она рыдала всё громче, пока голос не сорвался совсем. Просто сидела, свернувшись в комок на стуле, и плакала так, будто хотела выплакать всю себя. Спенсер смотрел на неё, и сердце у него разрывалось на куски. Он видел засосы, видел синяки, видел, как она дрожит. Видел, как та самая Аврора, которую он любил с детства, превращается в тень самой себя. Внутри него поднималась тяжёлая, горячая волна — не ярость, а глубокая, почти физическая боль. Он не выдержал. Спенсер резко встал, обошёл стол и осторожно, но крепко стянул её со стула. Аврора не сопротивлялась — просто позволила ему поднять себя. Он обнял её очень сильно, прижал к своей груди, одной рукой обхватил за спину, другой — погладил по мокрым волосам под капюшоном. — Тише… тише, Аврош… — шептал он ей в макушку, голос дрожал. — Я здесь. Я с тобой. Дыши. Просто дыши. Он гладил её по спине, по волосам, медленно, успокаивающе, как в детстве, когда она плакала из-за разбитой коленки. Аврора уткнулась лицом ему в толстовку и продолжала рыдать — уже не так громко, но глубоко и отчаянно. Спенсер держал её крепко, будто боялся, что она рассыплется, если он отпустит. Его собственные глаза были мокрыми, но он не плакал — только дышал тяжело и шептал: — Всё хорошо… ты не одна… я не уйду… дыши со мной… вот так… Когда рыдания немного стихли и перешли в тихие, тяжёлые всхлипы, Спенсер отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. Его ладонь всё ещё гладила её по волосам. — Аврора… уходи от него, — сказал он тихо, но очень твёрдо. Голос слегка дрожал от эмоций. — Он тебя убивает. Зачем тебе это? Посмотри на себя… ты же угасаешь. Он тебя ломает. Уходи. Пожалуйста. Аврора подняла на него заплаканные, опухшие глаза. Она смотрела долго, с какой-то бездонной пустотой и болью. Губы дрожали. — Я не могу уйти… — прошептала она едва слышно. — Не могу, Спенс… Больше она ничего не сказала. Просто снова уткнулась ему в грудь и тихо заплакала — уже без сил, почти беззвучно. Спенсер крепче обнял её, прижал к себе и закрыл глаза. Сердце у него болело так сильно, будто кто-то медленно разрывал его на части. Он продолжал гладить её по волосам, по спине, и молчал. Они стояли посреди кухни — она в его объятиях, в слишком большой толстовке, с красными следами на коже, которые он теперь не мог не видеть. А он — с разбитым сердцем, которое продолжало биться только потому, что она была рядом. Дом был пуст. Только они двое и тяжёлая, тёплая тишина, в которой уже не было места для лжи.