Треугольник

Скорая остановилась у входа в приёмное отделение городской больницы Вэллоу-Крик. Аврору быстро переложили на каталку. Спенсер шёл рядом, не отпуская её руку, пока они не въехали в ярко освещённый коридор. В приёмной их уже ждал Шанди Вальверде. Он был в белом халате, с усталым лицом человека, который отработал уже двенадцать часов ночной смены. Увидев дочь на каталке, он мгновенно побледнел, но профессионализм взял верх. Шанди сразу подошёл, взял её за вторую руку и кивнул фельдшерам. — Двадцать недель, сильные тянущие боли в правом боку, — чётко доложил один из них. — Капельница с магнезией уже поставлена. Шанди кивнул и посмотрел на Аврору. Его голос был мягким, но твёрдым: — Солнышко, я здесь. Сейчас тебя посмотрят. Всё будет хорошо. Аврора слабо сжала его пальцы. Боль уже отступала благодаря капельнице, но страх всё ещё сидел глубоко внутри. Спенсер стоял чуть в стороне. Когда каталку покатили дальше по коридору, он сделал шаг вперёд и тихо, но очень чётко обратился именно к Шанди: — Доктор Вальверде… пожалуйста, держите меня в курсе. Я хочу знать, как она. И… скажите, пожалуйста, когда я смогу к ней приехать, чтобы… не столкнуться с Лавгудом. Шанди посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В глазах мелькнуло понимание, усталость и что-то очень похожее на благодарность. Он медленно кивнул. — Я позвоню тебе сам. Как только будет ясно. И да… я прослежу, чтобы вы не пересеклись. Спенсер коротко кивнул в ответ. Больше он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, как каталку с Авророй увозят за двойные двери в отделение наблюдения. Когда двери закрылись, Спенсер остался один в приёмном коридоре. Мир рухнул окончательно. Он сделал несколько шагов назад и тяжело опустился на пластиковый стул у стены. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Двадцать недель. Она беременна уже двадцать недель. От Скорпиуса. От того самого Скорпиуса, который выставлял её как трофей, который оставлял на ней синяки и засосы, который сегодня даже не приехал, когда ей было плохо. Спенсер закрыл лицо руками. В груди было так больно, будто кто-то взял и медленно, с наслаждением разрывал его сердце на мелкие кусочки. Дыхание сбилось. Он пытался вдохнуть глубже, но воздух застревал где-то в горле. *Двадцать недель…* Он вспомнил все те месяцы: как она проходила мимо него в коридоре с опущенными глазами, как прятала живот под широкими свитерами, как улыбалась Скорпиусу на глазах у всех. А он… он просто молчал. Утыкался в учебники, помогал сёстрам, убеждал себя, что она сделала выбор и ему нужно отпустить. А теперь это. Ребёнок. Уже двадцать недель. Уже шевелится. Уже настоящий. Спенсер отнял руки от лица. Глаза были сухими, но в них стояла такая дикая, оголённая боль, что любой, кто прошёл бы мимо, сразу отвернулся бы. *Почему ты не сказала мне? Почему позволила ему…* Он не злился на неё. Он злился на себя. За то, что не настоял. За то, что не пришёл раньше. За то, что позволил ей остаться с этим человеком. За то, что до сих пор любил её так сильно, что даже сейчас, когда мир рушился, хотел только одного — чтобы ей и малышу было хорошо. Слёзы наконец прорвались. Тихие, тяжёлые. Он не всхлипывал — просто сидел, опустив голову, и плакал молча, как мужчина, который потерял всё, но всё ещё пытается держаться. В голове крутилось только одно: *Двадцать недель…* Он достал телефон и посмотрел на чат с Авророй. Последнее сообщение от него было ещё в июне. С тех пор — тишина. Он не писал. Она тоже. Спенсер убрал телефон обратно в карман и закрыл глаза. Боль была такой острой, что хотелось завыть. Но он сидел тихо. Ждал. Потому что обещал себе: он будет рядом. Даже если она никогда не позволит ему быть ближе. Где-то за двойными дверями сейчас его Аврора лежала на койке, а рядом был её отец — единственный человек, который мог сейчас защитить её по-настоящему. Спенсер сидел в приёмном отделении и ждал звонка. Сердце продолжало разрываться. Но он не уходил.