Треугольник

Шанди Вальверде вышел из палаты Авроры около девяти вечера. Он был уже не просто отцом — он был заведующим отделением акушерства и гинекологии, и это давало ему определённые права. Сначала он позвонил Скорпиусу. Разговор был коротким и жёстким. — Скорпиус, это доктор Вальверде. Аврора под строгим наблюдением. Время приёма посетителей строго регламентировано по камерам на уровне министерства здравоохранения. Любое нарушение протокола — это санкции для больницы и для меня лично. Поэтому сегодня больше никто не сможет к ней зайти. Завтра с 11:00 до 13:00 — если будет стабильное состояние. Скорпиус что-то недовольно пробурчал на том конце, но Шанди уже отключился. Ложь про министерство и камеры была чистой, но он не собирался позволять этому мальчишке снова вести себя как хозяин положения. Потом он набрал другой номер. Спенсер ответил после первого гудка. — Доктор Вальверде? — Спенсер, это Шанди. Аврора в отдельной палате 312. Состояние средней тяжести: угроза преждевременных родов, небольшая отслойка плаценты по краю, повышенный тонус. Сейчас на магнезии и спазмолитиках. Сердцебиение ребёнка стабильное, но мы держим её под наблюдением минимум до послезавтра. На том конце провода повисла тишина. Шанди продолжил тише: — Я дал тебе зелёный свет. Можешь приехать сейчас. Через служебный вход, я встречу. Никто тебя не остановит. Только… пожалуйста, не волнуй её. Ей сейчас нельзя плакать и нервничать. — Я понял, — голос Спенсера был глухой. — Еду. Через двадцать минут Спенсер уже стоял у служебного входа. Шанди провёл его по коридорам молча, только один раз положил руку ему на плечо. — Она в 312-й. Я буду в ординаторской, если что. Не больше часа, ладно? Спенсер кивнул и вошёл в палату. Аврора лежала на боку под тонким одеялом. Капельница медленно капала в вену. В комнате было полутемно, горел только ночник. Она выглядела очень маленькой и очень уставшей. Увидев его, она попыталась улыбнуться, но получилось плохо. Спенсер закрыл за собой дверь и подошёл ближе. Несколько секунд он просто стоял и смотрел на неё. На бледное лицо, на руки, лежащие на округлившемся животе, на монитор, который тихо пищал. Потом тихо спросил — и в голосе было больше холода, чем он хотел: — Почему ты не сказала мне? Аврора вздрогнула. Губы задрожали. Она попыталась ответить, но вместо слов из груди вырвался всхлип. Слёзы мгновенно хлынули из глаз. — Я… я не могла… — прошептала она и заплакала уже по-настоящему, тихо и отчаянно. Спенсер увидел, как монитор сразу показал учащение сердцебиения у неё и у ребёнка. Он мгновенно понял: последнее, что ей сейчас можно — это плакать. — Тише… тише, Аврош, не надо, — быстро сказал он, голос сразу потеплел и стал виноватым. — Прости. Я не должен был так спрашивать. Не плачь, пожалуйста. Тебе нельзя. Он оглянулся на дверь, потом быстро разулся, снял толстовку и осторожно лёг рядом с ней на узкую больничную кровать. Аврора не сопротивлялась — только повернулась к нему лицом. Спенсер обнял её одной рукой, прижал к себе так аккуратно, как только мог, чтобы не задеть капельницу и не надавить на живот. — Не плачь… — шептал он ей в волосы, свободной рукой осторожно стирая слёзы с её щёк большими пальцами. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой. Дыши медленно… вот так… вдох… выдох… Аврора уткнулась лицом ему в грудь и продолжала тихо всхлипывать, но уже тише. Её пальцы вцепились в его футболку. — Я так испугалась… — прошептала она дрожащим голосом. — Я думала, что потеряю его… Я не хочу его терять, Спенс… даже несмотря на всё… я его уже люблю… Спенсер крепче обнял её, прижимая к себе. Его собственное сердце колотилось тяжело и болезненно. Он гладил её по волосам, по спине, очень медленно и нежно. — Ты не потеряешь. Слышишь? Твой папа — лучший врач здесь. Он всё сделает. А я… я буду рядом, сколько нужно. Только не плачь, пожалуйста. Тебе нельзя. Ребёнку нельзя. Он продолжал стирать её слёзы, пока они не перестали течь так обильно. Аврора лежала, прижавшись к нему, и постепенно её дыхание выровнялось. Монитор тоже успокоился. Спенсер смотрел в потолок поверх её головы и молчал. Внутри у него всё ещё было темно и больно. Двадцать недель. Чужой ребёнок. Чужой отец. А он лежит здесь и обнимает её, потому что не может иначе. Но сейчас это было неважно. Сейчас важно было только то, чтобы она перестала плакать. — Спи, — тихо шепнул он ей в макушку. — Я побуду с тобой, пока можно. А потом папа меня выгонит. Но я буду рядом. Обещаю. Аврора слабо кивнула и закрыла глаза. Её рука осталась лежать на его груди, прямо над сердцем. В палате стало тихо. Только тихий писк монитора и ровное дыхание двух людей, которые когда-то были очень близки, а теперь снова оказались рядом — на тонкой грани между прошлым и будущим.