Треугольник

Послеродовая палата тонула в полумраке. Только приглушённый свет ночника и тихий писк монитора. Теодор спал на груди у Авроры — маленький, тёплый, светловолосый комочек, который уже начал тихонько посапывать. Лёд на низу живота медленно таял, холодил кожу. Спенсер сидел на краю кровати, держа Аврору за руку. Он не ушёл. Не смог. Аврора долго молчала, глядя на сына. Потом повернула голову к Спенсеру. Глаза у неё были красные, опухшие, но в них уже не было только усталости. В них была глубокая, рвущаяся наружу боль. — Спенс… — голос был хриплым, едва слышным. — Можно я скажу тебе одну вещь? Только… не перебивай, ладно? Потому что если я сейчас остановлюсь, то уже никогда не скажу. Он кивнул. Молча. Сжал её пальцы сильнее. Аврора сделала глубокий, дрожащий вдох. — Скорпиус… с самого первого дня был ошибкой. С той самой секунды, когда он повёл меня в спальню в мой день рождения. Она замолчала, собираясь с силами. Слёзы снова покатились по вискам. — Я не хотела. Правда не хотела… Я была напугана. Он говорил так уверенно, так красиво… «я люблю тебя», «ты моя», «никто не будет любить тебя так, как я». А я… я просто не умела отказывать. Меня никто никогда не учил стоять за себя. Мама всегда была занята рестораном, папа — больницей. Я привыкла, что нужно быть удобной. Не спорить. Не создавать проблем. Она всхлипнула. — Когда он утянул меня в спальню… я внутри кричала «нет». Душой кричала. Я думала о тебе. О том, что ты где-то там, внизу, с белой лилией. Я хотела вырваться и побежать к тебе. Но я… я прогнулась. Как тряпка. Как всегда. Он давил, уговаривал, и я сдалась. Потому что боялась показаться «маленькой», «детской», «неготовой». Потому что думала, что так и должно быть — когда парень хочет, девушка должна дать. Аврора закрыла глаза. Голос стал совсем тихим, почти шёпотом. — С той самой секунды, как он закрыл за нами дверь… я уже понимала, что совершила ошибку. Но было поздно. А потом стало только хуже. Каждый раз, когда он меня трогал… я думала о тебе. Каждый раз, когда он говорил «ты моя», я хотела крикнуть, что нет — я твоя. Твоя, Спенс. Но я молчала. Потому что боялась. Потому что уже было «поздно». Она повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Слёзы текли не останавливаясь. — Я хотела сбежать к тебе. С той самой ночи. С того самого момента, когда ты оставил лилию и ушёл. Я хотела написать тебе «приди, забери меня». Но не написала. Потому что думала, что уже испортила всё. Что ты меня возненавидишь. Что я недостойна. Аврора всхлипнула громче и сильнее сжала его руку. — А ещё… он начал угрожать. Сказал, что если я посмею как-то связаться с тобой — он заберёт сына. Увезёт в другую страну. И я даже не узнаю, всё ли у него хорошо, болеет ли он, плачет ли по ночам. Я ему поверила. Я до сих пор верю. Поэтому я молчала. Поэтому я не писала тебе. Поэтому я отталкивала тебя… хотя хотела только одного — чтобы ты пришёл и забрал меня. — А теперь я лежу здесь… с его ребёнком на груди… и всё равно думаю только о тебе. Я люблю тебя, Спенс. Я так сильно тебя люблю, что мне физически больно. Я смотрю на Теодора и думаю — почему это не твой сын? Почему не мы трое могли бы быть семьёй? Почему я такая слабая, что не смогла сказать «нет» тогда? Она замолчала, тяжело дыша. Слёзы капали на пелёнку Теодора. — Я знаю, что не имею права говорить тебе это. Я знаю, что причиняю тебе боль. Но я больше не могу молчать. Я устала врать себе. Скорпиус был ошибкой. С самой первой секунды. А ты… ты был правильным. Всегда. Аврора посмотрела на него снизу вверх — разбитая, измученная, но абсолютно честная. — Прости меня… за всё. За то, что я тебя оттолкнула. За то, что заставила тебя смотреть, как я ломаюсь. За то, что сейчас лежу здесь и прошу тебя остаться, хотя не имею на это никакого права. Она замолчала. Только слёзы продолжали течь. Спенсер сидел неподвижно. Его лицо было мокрым. Он не вытирал слёзы. Он долго молчал, потом очень тихо, почти шёпотом, ответил: — Я никогда не ненавидел тебя. Ни одного дня. Даже когда было очень больно. Я просто… любил тебя. И продолжаю любить. Даже сейчас. Даже после всего. Он наклонился и осторожно поцеловал её в мокрый висок, потом в лоб, потом в уголок глаза, стирая слезу губами. — Я останусь сегодня. И завтра. И послезавтра — если ты позволишь. Не потому что ты меня просишь. А потому что я сам этого хочу. Больше всего на свете. Аврора всхлипнула и прижалась лицом к его шее. — Я так тебя люблю… — прошептала она снова, уже почти без сил. — Так сильно, что мне страшно… Спенсер обнял её осторожнее, стараясь не потревожить спящего Теодора, и прижал к себе. — Я знаю, — ответил он хрипло. — Я тоже боюсь. Но сегодня мы вместе. Сегодня — только мы трое. А завтра… завтра будем думать, что делать дальше. Они замолчали. Теодор тихо посапывал между ними. Аврора лежала, прижавшись к Спенсеру, и впервые за очень долгое время чувствовала, что может просто дышать. А Спенсер смотрел в темноту палаты и думал, что готов терпеть эту боль сколько угодно — лишь бы она больше никогда не была одна. Но оба уже знали: эта ночь — всего лишь короткая, хрупкая передышка. Завтра вернётся реальность. Завтра вернётся Скорпиус. А пока… пока они были вместе. Втроём. В маленькой послеродовой палате. И этого было одновременно слишком мало и слишком много.