Треугольник

Ночь в послеродовой палате была тихой и тяжёлой. Аврора наконец уснула — глубоко, тяжело, почти без движения. После всего, что она пережила за последние сутки (тяжёлые роды, слёзы, признания, поцелуи под душем), её тело просто отключилось. Она лежала на боку, лицом к Спенсеру, одна рука всё ещё слабо держалась за край его футболки, будто даже во сне боялась, что он исчезнет. Теодор спал у неё на груди, укрытый тёплой больничной пелёнкой. Светлые волосики растрепались, крошечный кулачок прижат к щеке. Спенсер сидел на краю кровати, не в силах лечь. Он смотрел на них обоих и не мог отвести взгляд. *Она спит… Наконец-то по-настоящему спит. После всего этого ада.* Он осторожно поправил пелёнку на плече Авроры, чтобы ей не было холодно, и снова посмотрел на Теодора. *Маленький… Такой крошечный. И такой похожий на него. Даже сейчас, когда он спит, я вижу Скорпиуса в каждой его черте.* Эта мысль снова кольнула остро и больно. Примерно в половине третьего ночи Теодор проснулся. Сначала он тихо захныкал, потом захныкал громче — голодный, требовательный плач новорождённого. Аврора даже не пошевелилась. Она спала так глубоко, что не услышала. Спенсер замер. *Что делать?* Он осторожно, стараясь не разбудить Аврору, взял малыша на руки. Теодор был невероятно лёгким и тёплым. Спенсер прижал его к своей груди, покачивая, и тихо зашептал: — Тише, малыш… тише… мама очень устала. Давай не будем её будить, ладно? Теодор не унимался. Плач стал громче, требовательнее. Спенсер встал с кровати, держа ребёнка у плеча, и начал медленно ходить по палате, покачивая его. Одной рукой он поддерживал маленькую головку, второй — осторожно гладил по спинке. — Ш-ш-ш… я здесь. Я с тобой. Мама спит, она очень сильно устала сегодня. Ты молодец, что родился. Ты такой сильный… *Я укачиваю его ребёнка. Я укачиваю сына человека, которого ненавижу. И при этом… я уже чувствую к нему что-то тёплое. Как будто он уже не совсем чужой.* Теодор продолжал плакать. Спенсер понял, что дело не только в голоде. Он аккуратно положил малыша на пеленальный столик у окна. Теодор сразу громко заплакал, дёргая ножками. Спенсер быстро, но очень бережно сменил ему подгузник — руки дрожали, но он делал всё правильно, как учил на практике. Малыш был мокрый и немного раздражённый. — Сейчас, маленький… сейчас будет лучше, — шептал Спенсер, надевая чистый подгузник. — Ты такой красивый… У тебя мамины пальчики. Длинные. Красивые. Когда он закончил, Теодор всё ещё плакал, но уже не так отчаянно. Спенсер снова взял его на руки, прижал к своей груди и начал медленно ходить по палате, покачивая. — Тише… тише… Я знаю, ты голодный. Но мама спит. Она очень сильно устала. Она сегодня тебя рожала. Она кричала так громко, что у меня сердце разрывалось. Но она справилась. Она очень сильная, твоя мама… *Я говорю с ним, как будто он мой. Как будто я имею право его успокаивать. Как будто я имею право быть здесь.* Спенсер сел обратно на край кровати, держа Теодора у плеча. Малыш постепенно затихал, прижимаясь тёплой щёчкой к его шее. Светлые волосики щекотали кожу. Спенсер закрыл глаза. *Я держу его сына. Я меняю ему подгузник. Я укачиваю его посреди ночи, пока его мама спит. А завтра приедет Скорпиус и заберёт их обоих. И я снова останусь в стороне.* Слёза скатилась по его щеке. Он не вытер её. — Ты будешь счастливым, ладно? — прошептал он Теодору едва слышно. — Ты будешь самым любимым мальчиком на свете. Даже если я не смогу быть рядом… я всё равно буду за вас переживать. Обещаю. Теодор тихо вздохнул и уснул у него на плече. Спенсер ещё долго сидел неподвижно, держа малыша и глядя на спящую Аврору. *Я люблю вас обоих. Так сильно, что иногда хочется умереть, лишь бы вам было легче.* Он осторожно переложил Теодора обратно на грудь Авроры. Малыш сразу прижался к ней и затих. Спенсер наклонился и очень нежно поцеловал Аврору в лоб, потом в висок. — Спи, моя девочка… — прошептал он. — Я здесь. Я побуду с вами ещё немного. Он сел обратно в кресло, не выпуская её руку. Ночь продолжалась. Аврора спала глубоко и тяжело. Теодор тихо посапывал у неё на груди. А Спенсер сидел рядом и смотрел на них двоих, чувствуя, как его сердце медленно, но верно разрывается на части. И всё равно не уходил. Потому что знал: завтра всё изменится. А сегодня… сегодня они были его. Хотя бы на несколько коротких ночных часов.