Треугольник

Январь — февраль 2016. Спенсер продолжал ходить в колледж. Каждое утро он вставал в шесть тридцать, умывался холодной водой, чтобы хоть немного прийти в себя, собирал рюкзак и шёл на занятия. Сидел на лекциях, записывал конспекты, решал тесты. На бумаге всё выглядело нормально. На самом деле — ничего не работало. Он стал тенью. Не улыбался. Не отвечал на шутки одногруппников. Не подходил к преподавателям с вопросами, хотя раньше всегда был в первых рядах. На перерывах сидел в библиотеке или в дальнем углу столовой, уткнувшись в учебник по акушерству и гинекологии, и смотрел в одну точку. Дома было ещё хуже. Он приходил, молча снимал обувь, молча ужинал (или просто ковырял еду), молча уходил в свою крошечную комнату и закрывал дверь. Иногда не выходил до следующего утра. Сара Функе, его мама, стояла у двери его комнаты по вечерам и слушала тишину. Иногда она стучала. — Спенсер… ужин остыл. Может, выйдешь? — Я не голодный, мам. Голос был ровный. Мёртвый. Марк Функе, отец, пытался говорить по-мужски. Садился рядом на кухне, наливал кофе и спрашивал: — Как учёба, сын? — Нормально. И всё. Они знали только одно: их сын был в больнице в день родов Авроры Вальверде. Что он там делал — не знали. Что происходило между ним и Авророй — не знали. Они видели только, как их мальчик, который всегда был самым светлым и добрым в семье, медленно гаснет на глазах. Эмма, младшая, однажды подошла к нему, когда он сидел на качелях во дворе поздним вечером, и забралась к нему на колени. — Спенси, ты больше не улыбаешься. Ты заболел? Он обнял её, прижал к себе и ответил тихо: — Просто устал, малышка. Не переживай. Но Эмма всё равно переживала. Она рисовала ему картинки с солнышками и приносила их в комнату. Он благодарил, вешал на стену, но улыбки не было. Лили (15 лет) и Мия (11 лет) тоже видели. Они перестали звать его поиграть в приставку или посмотреть фильм. Просто тихо проходили мимо его комнаты и шептались: — Ему очень плохо… — Он даже с Эммой почти не разговаривает… Родители боялись по-настоящему. Однажды ночью, когда Спенсер уже лёг, Сара зашла к мужу в спальню. Она села на край кровати и тихо сказала: — Марк… я боюсь за него. Он не ест. Почти не спит. Смотрит в одну точку. Я никогда не видела его таким… пустым. Он даже с Эммой стал другим. Он всегда был её любимым братом, а теперь… будто его нет. Марк тяжело выдохнул и провёл рукой по лицу. — Я знаю. Я тоже вижу. Он будто… выключился. Я пытался поговорить — он закрывается. Говорит «всё нормально». Но это не нормально. Это… выглядит так, будто он внутри умер. Они оба замолчали. Сара вытерла глаза. — Что если он… сделает что-то с собой? Я не выдержу, Марк. Он мой мальчик. Он всегда был таким светлым… А теперь смотрит на нас и будто сквозь нас смотрит. Марк обнял жену и крепко прижал к себе. — Мы не дадим. Будем следить. Будем рядом. Даже если он не хочет говорить — мы просто будем рядом. Может, со временем расскажет. А может… и не расскажет. Но мы не оставим его одного. В своей комнате Спенсер лежал на спине и смотрел в потолок. Он слышал, как родители шепчутся за стеной. Слышал, как Эмма во сне зовёт его по имени. Слышал, как тикают часы. *Они беспокоятся. Они видят, что со мной что-то не так. Но я не могу им рассказать. Не могу сказать, что всю ночь держал Аврору в родблоке. Что целовал её. Что она говорила, что любит меня. Что я принимал её сына. Что я смотрел, как она кормит грудью ребёнка другого мужчины. Что я ушёл оттуда, потому что не имел права остаться.* Он повернулся на бок и закрыл глаза. *Я пытаюсь жить. Учусь. Хожу на занятия. Помогаю сёстрам с домашкой. Но внутри — пусто. Всё, что было во мне живого, осталось в той палате. С ней и с Теодором.* Он прижал подушку к груди и тихо, почти беззвучно, прошептал в темноту: — Аврош… я так тебя люблю… И мне так плохо без тебя… Но никто этого не услышал. Спенсер Функе продолжал жить. Только жить уже не получалось. Он просто существовал. И его семья смотрела на это и тихо, но очень сильно боялась, что однажды он просто не встанет с кровати.