Треугольник

Март — начало апреля 2016. Аврора теряла силы. Не сразу, не резко — медленно, день за днём, как будто кто-то вынимал из неё по маленькой частице жизни. Она почти перестала есть. Кормила Теодора грудью, но сама могла проглотить только пару ложек супа или йогурта. Вес падал. Глаза стали огромными на похудевшем лице. Она двигалась медленно, будто каждое движение требовало огромных усилий. Скорпиус замечал это и реагировал по-своему. Сначала просто подкалывал. — Ты что, решила стать моделью? Худеешь? — говорил он, когда она выходила из душа в халате. — Только не перестарайся, а то ребёнка кормить нечем будет. Потом издёвки стали жёстче. Однажды вечером, когда она качала Теодора и тихо напевала ему колыбельную, Скорпиус вошёл в детскую, посмотрел на неё и усмехнулся: — Смотри-ка, малолетняя шлюха ещё и петь умеет. Красиво выходит. Жаль, что голосок уже не тот, что раньше. Усталый какой-то. Аврора не ответила. Просто продолжала качать сына. Он подошёл ближе, взял её за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Ты вообще понимаешь, как тебе повезло? Я мог бы найти себе нормальную бабу. А вместо этого трахаю тебя — бывшую девственницу, которая раздвинула ноги после первого же «я тебя люблю». И теперь ещё и кормишь моего сына своей тощей грудью. Аврора молчала. Глаза были пустыми. Скорпиус отпустил её подбородок и добавил уже спокойнее, почти ласково: — Не забывай: пикнешь хоть слово не то — я забираю Теодора. И ты его больше никогда не увидишь. Поняла? Она кивнула. Он улыбнулся и вышел. --- Издевательства усиливались постепенно, но неуклонно. Он начал комментировать её тело после родов: — Смотри, как живот обвис. Раньше была хоть какая-то фигура, а теперь — корова. Хорошо, что я тебя всё равно трахаю, а то вообще бы никому не нужна была. Когда она просила его быть аккуратнее во время секса (ей всё ещё было больно), он только смеялся: — Терпи. Ты же сама хотела ребёнка. Теперь расплачивайся. Или хочешь, чтобы я нашёл себе кого-нибудь посвежее? Он перестал прятаться даже при Теодоре. Однажды, когда Аврора кормила сына в гостиной, Скорпиус подошёл сзади, обнял её за плечи и громко сказал: — Смотри, как моя малолетняя шлюшка кормит. Красиво, да? Раздвинула ноги — и готово, теперь сиськи даёт моему сыну. Аврора замерла. Теодор продолжал сосать, ничего не понимая. Скорпиус поцеловал её в шею и прошептал ей на ухо: — Не забывай: одно неверное слово — и я увезу его. Ты даже не узнаешь, в какой стране он будет жить. --- К началу апреля Аврора почти перестала говорить. Она выполняла всё, что от неё требовалось: улыбалась на раутах, кормила сына, готовила ужин, ложилась, когда он хотел. Но внутри неё оставалась только тишина. Она больше не плакала по ночам. Слёзы закончились. Она просто лежала рядом со спящим Теодором и смотрела в потолок. Иногда она думала о Спенсере. *Где ты сейчас? Учишься? Улыбаешься своим сёстрам? Или тоже сломался после той ночи?* Но даже эти мысли стали тусклыми. Она боялась думать о нём слишком часто — потому что тогда внутри поднималась такая острая боль, что хотелось кричать. Скорпиус чувствовал её угасание и, казалось, получал от этого удовольствие. — Что, уже не такая бойкая? — говорил он, когда она молча выполняла его очередное требование. — Раньше хоть сопротивлялась иногда. А теперь — как кукла. Но мне даже нравится. Тихая жена — хорошая жена. Он продолжал насиловать её — уже не грубо, а холодно и методично. Без прелюдий, без поцелуев, без слов. Просто брал, когда хотел. Иногда прямо в детской, пока Теодор спал в кроватке. Аврора лежала и молчала. Она уже не просила предохраняться. Знала, что бесполезно. Она просто ждала. Ждала, когда он закончит. Ждала, когда можно будет встать и пойти к сыну. Ждала, когда закончится этот день. И следующий. И следующий. Она понимала, что долго так не выдержит. Но пока ещё боялась. Пока ещё не было того самого «пиздеца», после которого она наконец решится. Пока она просто угасала. Медленно. Тихо. На глазах у всех, кто продолжал ей завидовать.