Треугольник

К апрелю Спенсер почти перестал существовать. Он всё ещё ходил на занятия в колледж-корпус. Сидел на лекциях, делал конспекты, сдавал тесты. На бумаге всё выглядело прилично — оценки даже немного выросли. Он стал одним из самых тихих и прилежных студентов на потоке. На самом деле он был пустым. Он не улыбался. Совсем. Даже когда преподаватель хвалил его ответ, даже когда одногруппники пытались втянуть его в разговор. Лицо оставалось неподвижным, глаза — тусклыми, будто кто-то выключил внутри него свет. Дома было ещё тяжелее. Он приходил, молча снимал обувь, молча садился за стол. Ел мало — чаще просто ковырял еду вилкой, пока мама не отводила взгляд. Потом уходил в свою крошечную комнату, закрывал дверь и сидел там до утра. Сара Функе больше не стучала. Она просто стояла у двери иногда по вечерам и слушала тишину. Иногда плакала — тихо, чтобы не услышали дети. Марк Функе пытался. Однажды вечером он зашёл к сыну, сел на край кровати и сказал прямо: — Спенсер, сынок… мы видим, что с тобой творится. Ты не ешь. Почти не спишь. Смотришь сквозь нас. Мы боимся за тебя. По-настоящему боимся. Спенсер сидел, обхватив голову руками, и молчал долго. Потом ответил тихо, без эмоций: — Со мной всё нормально, пап. Просто учёба тяжёлая. Марк не поверил. Но давить не стал. Только положил руку ему на плечо и сказал: — Мы здесь. Когда захочешь поговорить — мы здесь. Не молчи слишком долго, ладно? Спенсер кивнул. Но не поговорил. Эмма, младшая, чувствовала всё острее остальных. Она стала приходить к нему в комнату чаще. Залезала на кровать, обнимала за шею и шептала: — Спенси, ты больше не смеёшься. Ты заболел? Он обнимал её в ответ, гладил по спине и отвечал одним и тем же: — Просто устал, малышка. Не переживай. Но Эмма переживала. Она рисовала ему картинки — солнце, цветы, их семью — и приносила каждый день. Он благодарил, вешал на стену, но улыбки не было. Лили и Мия тоже видели. Они перестали шуметь, когда он был дома. Перестали звать его поиграть. Просто тихо проходили мимо его комнаты и шептались между собой: — Ему совсем плохо… — Он даже с Эммой почти не разговаривает… Родители уже открыто боялись за его психическое здоровье. Однажды ночью Сара пришла к мужу в спальню и села на край кровати. Голос у неё дрожал: — Марк… я не сплю по ночам. Он лежит там один в темноте. Не плачет, не кричит — просто лежит. Я боюсь, что однажды он… не встанет. Что он сделает что-то с собой. Он такой пустой внутри… будто его уже нет. Марк обнял жену и долго молчал. Потом сказал хрипло: — Я тоже боюсь. Он всегда был нашим светлым мальчиком. А теперь… будто кто-то выключил его. Мы не знаем, что произошло в той больнице. Не знаем, что у него с Авророй. Но я вижу — это его сломало. По-настоящему сломало. Они оба замолчали. Сара вытерла глаза рукавом. — Что мы можем сделать? — Быть рядом, — ответил Марк. — Не давить. Не заставлять говорить. Просто быть. И молиться, чтобы он сам захотел жить дальше. --- Спенсер лежал в своей крошечной комнате на узкой кровати и смотрел в потолок. Он уже почти не думал о будущем. Только о прошлом. *Я держал её всю ночь. Я целовал её. Я слышал, как она говорит, что любит меня. Я принимал её сына. А теперь я здесь. В своей комнате. Один.* Он перевернулся на бок и прижал подушку к груди. *Я пытаюсь жить. Учусь. Помогаю сёстрам. Отвечаю родителям. Но внутри — ничего. Пусто. Всё, что было живого, осталось в той палате. С ней и с Теодором.* Иногда по ночам он тихо шептал в темноту: — Аврош… как ты там?.. я скучаю, малышка… Но никто этого не слышал. Спенсер Функе продолжал ходить на занятия. Продолжал есть (чуть-чуть). Продолжал дышать. Но жить — уже не получалось. Он просто существовал. И его семья смотрела на это с тихим, но всё растущим ужасом, боясь, что однажды их светлый мальчик просто не встанет с кровати.