3.
15 апреля 2026 г., 09:48
***
— Как долго ты скрывать от меня хотел, что пахнешь так сладко, карамелька? — Тэхён на диване развалился сразу, как Чон поспешно закрыл ноут. — И кое-что куда более интересное тоже, омежка? Чонгук вздыхает тяжело откуда-то с кухни. Ему вообще не хотелось что бы эту информацию знали… посторонние. — А я посторонний? — доносится с дивана обиженное. — А я сказал это вслух? — совершенно без тени удивления в искрящихся сарказмом глазах появился рядом Гук, протягивая чашку с горячим напитком. — Ты… нет, я думаю, ты не совсем посторонний, мы оба это чувствуем, — сталкиваясь с ответной улыбкой глазами, Чонгук смелеет. — Но мы совершенно не знакомы. Я бы рассказал, наверное, попозже… Тэхён смотрит на следователя изучающе, потому что понял кое-что сразу, как дверь квартиры распахнулась, а из-за неё запах донёсся, сладкий, нежный, на альвеолах лёгких оседающий. Делает глоток из протянутой чашки. Лицо искривляется брезгливо. — Кофе? — Какая ирония… — Чонгук смотрит удивлённо немного. — Альфа пахнущий кофе, не переносит вкуса… кофе? — Я запах свой не выбирал, — видимо, поясняя это в миллион первый раз, устало тянет Тэ. — А вот кое-что я хочу спросить прямо, потому что у тебя были некоторые преимущества, мне недоступные… Чонгук понимает сразу к чему этот разговор идёт. Искорки в глазах гаснут. Как уж тут не понять? — Да. Я ещё в клубе понял всё, — зачем врать, если перед тобой сидит тот, с кем судьба вас избрала друг другу? Истинность штука такая. Чонгук в клубе понял всё, но блокаторы штука помогающая и в таких щекотливых ситуациях. — Хотел сначала познакомиться поближе, узнать, — с нотками оправдания добавляет. — Изучать, как лабораторную крыску под микроскопом, понимая, что она всё равно в твоей власти окажется, стоит только блокаторы пить перестать? — Тэхён зол немного. — Ну почему сразу, как крыску? Чонгук понимает, что не прав. Но он привык так. Сначала собрать досье, узнать поближе, провести несколько бесед по душам. Все его новые друзья через это прошли, прежде чем узнали. — Проверка на вшивость, — горько улыбается Тэхён. — Я понял всё, Гукки. Хочешь изучать — изучай. Я, пожалуй, пойду, — вставит чашку с нелюбимым напитком, встаёт, направляясь к выходу. — Напишешь, как соизволишь изучить меня досточно, чтобы позволить перейти на этап изучения вживую, хорошо? Только не факт, что крыска прибежать изволит. Я не в клетке сижу, ожидая своей участи неизбежной. Дверь захлопывается. Чонгук остаётся в гнетущей тишине. Смотрит на пар, идущий из оставленной альфой чашки, думает. Наверное, он обязан был Тэхёну рассказать сразу всё, что понял. Тэхён — не просто друг, он имел права знать обо всём раньше, как лицо непосредственно заинтересованное. Просто… дело ещё не раскрыто. Он — главный подозреваемый. Им и той мимолётной связи после клуба позволить было нельзя. Это сразу бросает тень на расследование. Это повод, чтобы Чонгука с роли следователя сняли тут же. Чтобы отправили куда-нибудь с позором расследовать кражи с рынка. Но Тэхён не просто друг, он имел право узнать сразу, что случайный секс после клуба имеет под собой что-то большее. Чонгук же знал, значит, сказать обязан был. Он пишет короткое: «Вернись, пожалуйста, я не хочу чтобы всё закончилось… вот так.» И ждёт.***
Этот Чонгук он… зараза. Скрытная, думающая только он себе, выбирающая только себя, скрывающая информацию, на которую Тэхён тоже имеет так-то не мало прав. Холодный ночной воздух освежил вспыхнувший обидой разум. Тэ недалеко ушёл: завалился на скамейку у соседнего подъезда, чтобы остыть. Но впустил ведь. Открылся. Отрицать не стал. Понимает, что проебался. Тэхён тоже вспылил, пожалуй, сверх меры. Он понимает, почему молодой следователь природу свою скрывает. Он столько видел омег, которых сажают на роли секретарей и помощников, не допуская быть юристами, адвокатами, хирургами… следователями. Потому что есть ещё вокруг отголоски времён, когда омеги, мужчины и женщины, были всего лишь инструментом рождения детей, ресурсом ценными, но по мнению многих — безвольным, неспособным мыслить, в силу природы своей. Вроде и время уже другое, и закон на их стороне, но незримо тянется ещё эта цепочка притеснения, наличие которой отрицается в обществе. Чонгук не хотел обидеть. Он ещё не до конца встал ногами на зыбкую почву профессии своей, вынужден ещё зарабатывать себе имя, подтверждать раскрытием свою компетентность, ум, а для этого лучше быть… бетой. Чистым холстом, от которого не ждут подвоха. Тэхён его простил уже, честно, просто не знает, а как теперь вернуться, если вспылил так открыто? Только не факт, что крыска прибежать изволит. «Ну и говнюк я самовлюблённый, — думается. — Не выслушал, обиделся, сбежал, так ещё и нагрубил. Хоть бы попытался сначала выдохнуть и подумать немного, а потом бы уже убегал от… эмоций?» Тэхён внутренне замер от удивления. Он никогда от эмоций и чувств не бежал. Принимал всё, что душа изволила ему шептать из глубины. Никогда не уподоблялся тем, кто в бездумной скроллинге ленты и просмотре телевизора прячется от чувств. Его работа тоже неотъемлемо связана с умением зацепить внимание, удержать его, но лишь для того, чтобы человек смог погрузиться через искусство в глубины собственных переживаний, убегая от мыслей, от которых люди готовы годами бежать, поглощать уже пережёванный, хорошо если не переваренный, контент, что транслируют миру телевидение и соцсети. Бежать от чувств Тэхён не хочет. Да и не будет больше, потому что экран телефона высвечивает яркое: «Вернись, пожалуйста, я не хочу чтобы всё закончилось… вот так.» Чтобы отправить ответное: «Ты ведь откроешь дверь, когда я постучусь?»***
Это совсем не похоже на ночь их знакомства. Тогда было жарко, страстно, наполнено тягучим кофейным, смешивающимся лишь с запахом свежего ремонта. Сейчас ярко пахнет карамелью, что воздух будто в тягучую карамель сам готов превратиться, окутать сливающиеся в поцелуе тела липкой сахарностью. Поцелуй нежный, неспешный, в нём лишь губы участвуют, потому что хочется… сладко. С заботой, чтобы руки не связаны, а мягко скользят по плечам альфы, который сверху, толкается сквозь ткань джинс чувственно между разведённых ног, такого истомленного поцелуями Гуком, что сил терпеть нет — сам бёдрами подмахивает, призывает: «не томи, я весь уже готов». Нет, спешить Тэхён сегодня не будет. Он хочет, чтобы долго и с любовью, чтобы стонами сквозь поцелуй, чтобы глаза в глаза, а сердце в бешеном ритме спринта, но не от скорости, а от чувств переполняющих грудь. Первую пуговицу на пижамной рубашке Тэхён расстегнул, впиваясь в губы чуть крепче. Следующую — оставляя красным наливающийся синяк на шее. Дальше — чем ниже пуговица, тем ниже поцелуй. После последней ненужный больше предмет одежды был отброшен куда-то за кровать. Художник наклонился в паху, опаляя живот горячим дыханием. Штаны, сорванные одним движение, отправились по уже отработанной рубашкой траектории. Тэхён языком мазнул по головке, что так красиво сочилась естественной смазкой на живот. Очертил её несколькими движениями, а потом в плен влажного горячего рта захватил, давая языком уже изнутри, щёки вжимая, для большего удовольствия. Чон стонет, закидывая голову назад, демонстрируя шею, на которой уже расплываются алым засосы. Тэхён сосёт охуительно просто, он знает это уже, но так, медленно, с издёвкой из-под немного прикрывающей действо чёлкой… это великолепно. — Пожалуйста, — это срывается с губ Гука само как-то. — Что? — отрываясь от члена, что ударяет по животу следователя с влажным шлепком. — Я хочу тебя… в себе. Тэхён рычит довольно, выравнивая уровень их лиц, сверху нависает, а в глазах чертята пляшут. — Чего ты хочешь, повтори, я не расслышал. Кажется что-то вроде: «Я пассивных ролей никогда не играю», да? — Ну и не надо, — Чонгук выдыхает обиженно. Открываешь тут душу наизнанку, готовый своими же принципами оступиться, а тебе так в душу плюют. — Прости, — тут же понимает, что полку перегнул, Тэ. — Я постараюсь бы нежным. И целует вновь, чуть требовательнее, чем раньше, но всё ещё слишком медленно, по мнению Гука. Пальцами аккуратно касается истекающего естественной смазкой входа, давит немного, поцелуя не прерывая. Языком меж губ врывается, изучая ряд зубов, среди которых два передним чуть крупнее. И пальцы вводит, разминая нежные стенки изнутри, подготавливая, наслаждается сбившимся под ласками дыханием омеги, который обиженно смотрит, когда вдруг пустоту внутри ощущает. А затем задыхается во вскрике, когда одним слитным движением альфа входит, выбивая из лёгких тот жалкий воздух, что карамелью и кофе сейчас пропитан насквозь. Двигается внутри медленно, но быстро срывается на бешенный ритм, вжимая в постель Чонгука, выбивая каждым ударом стоны и всхлипы, что умоляют: быстрее. Большой ладонью накрывает член следователя, помогая тому приблизиться к финалу. Их хватает ненадолго: Чонгук первым пачкает ладонь Тэхёна в липком семени. Художнику требуется ещё несколько толчков внутрь, чтоб успеть за секунду до отстраниться и горячей струёй излиться уже на живот омеги.***
Когда Гук уснул, Тэхён долго ещё пролежал рядом, вглядываясь в лицо, что так и не вышло передать до конца на холсте. Во сне у Гука щёки мягче смотрятся, а губы слегка надуты. Будь Тэхён не так расслаблен недавним оргазмом, то точно бы впился в них поцелуем. Сомкнуть глаз так и не вышло, а желудок жалобно забурчал, так что было решено вторгнуться в холодильник с целью нахождения там съестных припасов. Нашлись сосиски, сыр и пачка рамёна быстрого приготовления. Ожидая закипания воды, Тэхён приступил к более внимательному изучению квартиры, отмечая, что ремонту лет десять минимум: на стенах обои старенькие и местами от стены отставшие, столешница гарнитура покрыта следами от ножа, а на старенькой газовой плите работает всего одна конфорка. Хозяин явно не склонен к тому, чтобы жилище своё делать уютным, используя его лишь как место недолго отдыха между рабочими сменами. Тишину прерывает звук уведомления. Ещё одного. Тэхён подходит к ноутбуку, чтобы уведомления отключить и не разбудить ими чутко сопящего омегу. На экране сразу высвечивается переписка, невольным свидетелем которой Ким быть не хочет, но взгляд сам цепляется за имя, а дальше оторваться уже не может: Вы 13.23: «Я не считаю Ким Тэхёна виновным. Слишком сильно от картины к картине видно, что убийца пытается стиль приблизить к стилю Кима. Он не имеет никакого доступа к антикоагулянтам, я проверил всё. Нас пытаются вокруг пальца обвести. И я вижу лишь две причины: либо убийце удобно прятаться за именем художника, чтобы запутать следствие, либо Кима хотят целенаправленно подставить. Хён, поищи информацию о людях, которые так или иначе могут быть чем-то заинтересованы в том, чтобы Кима опозорить и устранить» Намджун-хён 13.25: «Есть новые зацепки. Холсты для картин принадлежит фирме, что в Сеуле представлена лишь в одном магазине. Уже отправил запрос на все транзакции этого магазина для выяснения, кем именно были куплены такие холсты за последний год. Я пробью по базе, тех, кто имеет доступ к антикоагулянтам и закупался там одновременно» 23.56: «Всего 5 фамилий нашёл подходящих. Список прикрепляю» Вы: 00.00: «Откуда имя Ким Тэхёна в списках? Я не нашёл ни одного упоминания, что он может быть связан с антикоагулянтами.» Намджун-хён: 00.02: «Я тебе подробно расскажу, как выйдешь с больничного. Там есть более тонкая связь. Я перепроверил и отбрасываю из списка лишь одну кандидатуру, потому что он сейчас проходит лечение антикоагулянтами, но в стране не присутствует: Пак Сонмин в Германии лечится, в том магазине его кредиткой жена оплачивала холсты для кружка, в котором преподаёт» Дальше Тэхён прочитать не успевает. Из двери спальни доносится требовательное покашливание. — Тебя не учили, что копаться в чужих переписках — это плохо? Не говорю уже, что незаконно. — Ты от чего проснулся? — Тэхён, конечно, с поличным пойман, но виноватым себя не считает. — Там уведомления громко приходили, хотел отключить, а потом имя своё увидел. Кажется, я имею право знать, что пишут, если это обо мне. — Не имеешь вообще-то, даже если о тебе. Тем более, ты — лицо заинтересованное и подозреваемый ещё до кучи, — Чонгук подходит и усаживается за кухонный стол. — А проснулся я от того, что вода у тебя укипает уже. — Айщ, — кидается к плите Тэ. — Есть будешь? Тэхён, он волшебный, думается Гуку, пока он наблюдает за готовкой. Он поёт что-то под нос негромко, пока помешивает. Рисует, готовит, поёт, в постели хорош до чертиков, есть ли вообще у этого человека недостатки? Или это магия истинности застилает глаза пеленой, сквозь которую не видно ничего? — Буду, — кивает Гук. — Пожалуйста, больше в мои переписки не лезь. Там есть вещи, которые по работе я распространять права не имею. И не самые лицеприятные фотографии тоже. Твоя нежная творческая натура вряд-ли захочет видеть фото расчленённого трупа, у которого рядом внутренние органы разложены, проходящее по базе и отправленное для детального изучения. К горлу Тэхёна подступила тошнота. Гук прав, Ким видеть насилие не способен, его при одном виде крови воротит, не говоря уже о большем. — А я, видимо, уже не буду, — зеленея от одного образа, что живое воображение художника нарисовало, Тэхён отдаёт свою порцию дымящегося рамёна омеге. — И переписки твои читать тоже. Отвадил одной фразой. Чонгук с наслаждением приступает к еде, отмечая, что храбрость явно не является дополнением идеального образа его истинного альфы. Ладно, чонгуковой храбрости хватит на них двоих. Его такие вещи банальные, как расчленёнка, смутить не могут уже давно. Он, когда на работе остаётся по несколько дней, и не такое видит, параллельно закусывая увиденное печеньем. — Почему ты не рассматриваешь меня, как подозреваемого? — спустя несколько минут тишины, наполненной лишь довольным чавканьем омеги, начинает Тэ. — Я вижу, что факты не сходятся. И вижу, что тебя точно подставить хотят: слишком уж яро все улики указывают на тебя, — между жеванием отвечает Гук. — А ещё, мне пришёл анализ ДНК расширенный. И там нет твоих следов. Зато на всех картинах ДНК какого-то одного человека, который, очевидно, зуб на тебя точит, Тэ. Есть ли у тебя враги? — Да нет же! — восклицает Тэхён. И добавляет задумчиво, — Я никому в этой жизни дорогу не переходил, кажется. Не. конкуренция и среди художников есть, конечно, но чтобы из желания занять моё место людей убивать… бред же? — Бред конечно. Вспоминай, Тэхён, этот человек явно очень на тебя зол. Он жаждет тебе такой судьбы, что хуже смерти, раз готов так рисковать в надежде тебя подставить. И вновь повисает тяжёлая тишина. Каждый думает о своём. Тишину вновь прерывает художник: — Почему ты скрываешь, что омега? Не то, чтобы Ким уже не догался, но было бы очень интересно сравнить свои домысли и реальность. — Потому что всю жизнь мечтал быть тем, кем смог стать сейчас. Меня в три университета не взяли, потому что «у вас действительно впечатляющие результаты, но не омежье это дело — по буеракам шататься, трупы разыскивая, мы вас на специальность побезопаснее определим», — Чонгук настолько комично спародировал кто-то из приёмной комиссии, что Тэхён невольно рассмеялся. — Я всю жизнь хотел людям помогать, хотел быть в первых рядах, расследовать, шататься по ёбанным буеракам, чтобы отвечать на вопрос родителей «А что с тем, кто моего ребёнка убил, будет?», решительно: «Он понесёт наказание за своё деяние». Ты понимаешь? Их предложение заниматься бумажками для меня звучало всегда так… как тебе объяснить? Будто тебе бы сказали «вы, конечно, талант имеете впечатляющий, но не хотите поработать у нас гардеробщиком в музее, вы же омега, вам там спокойнее будет». — Тихо-тихо, Гукки, — удивляясь тому, как распалился в своём рассказе Чон, отвечает Тэ. У омеги глаза горят огнём от несправедливости, с которой сталкиваться приходится регулярно. Ким придвигает свой стул ближе, приобнимает поддерживающе. — Я тебя понимаю, но не переживай так сильно. Все эти люди не стоят твоих нервов абсолютно. Однажды ты поставишь их всех раком. Докажешь, что лучшего следователя нет во всей Корее. А пока сиди и ешь. А то я уже отошёл от шока и готов вырвать еду у тебя из тарелки, — перехватывая у Чонгука палочки, художник жадно набрасывается на почти остывший рамён. — Э-э-э,. — сквозь смех пытается вырвать палочки Гук, — …это уже моё!
