Монстры в Babybus

Прошла неделя. Неделя тишины, заживающих ран и тяжёлых разговоров. Азриэль уже выписался из больницы — рана затянулась, оставив на груди тонкий розовый шрам, который он трогал с любопытством, ещё не понимая, что это напоминание о смерти, которая была в одном сантиметре. Ториэль не отходила от него ни на шаг. Азгор стал ещё молчаливее, но в его глазах иногда появлялось что-то новое — не только гнев, но и… благодарность. Тем, кто спас его сына. Антел сидела в тюрьме. Её лабораторию опечатали, клонов уничтожили, а все чертежи и записи изъяли. О ней не писали в газетах — город не хотел паники. Но монстры знали. И помнили. Санс снова спал на крышах, Папирус раздавал листовки, Меттатон вёл свои шоу, будто ничего не случилось. Андайн ходила по городу с таким видом, будто искала, кого бы ещё побить. Ондин… Ондин думал. Он думал о том, как Альфис стояла тогда в лаборатории — с трясущимися руками, с разбитым планшетом, с ужасом в глазах. И о том, как она сказала «я увольняю тебя». Тихо. Твёрдо. Без тени сомнения. В тот момент он понял что-то, что не понимал раньше. Она была не просто учёной. Она была смелой. Сильной. И очень красивой. Прошла неделя. И вот сегодня. Альфис сидела в своей лаборатории — новой, временной, которую выделили монстрам в одном из городских зданий. Столы были заставлены приборами, на доске — формулы, в углу работал маленький робот-помощник, которого она собрала за три дня от скуки. Она вносила правки в очередной отчёт для мэрии — про магию, про безопасность, про то, что монстры не опасны, если их не провоцировать. Телефон завибрировал. Альфис взяла его, не глядя — подумала, что очередное уведомление от научного журнала. Но нет. Сообщение от Ондина. «Привет. Если не занята — приходи сегодня к пяти на Аллею. Ту самую, где тополя. Погуляем». Альфис перечитала сообщение три раза. Потом ещё два. Ондин никогда не писал ей просто так. Обычно — коротко, по делу: «Где Андайн?», «Ты видела мой телефон?», «Что делать, если копьё не исчезает?». А тут — «погуляем». Она не знала, что ответить. Её пальцы зависли над экраном. Сердце — странное, учёное сердце — забилось быстрее. — Это… это свидание? — спросила она у робота-помощника. Робот пискнул и продолжил чинить сам себя. Альфис покраснела. Поправила очки. Потом набрала ответ: «Хорошо. Во сколько?» Ондин ответил через минуту: «К пяти. Я буду ждать». Альфис посмотрела на часы. Было два часа дня. Три часа до встречи. Три часа, чтобы выбрать, что надеть, привести себя в порядок и не сойти с ума от волнения. Она встала из-за стола так резко, что стул упал. Робот-помощник пискнул и спрятался под стол. — Тишина! — сказала Альфис и выбежала из лаборатории. Вечер. Аллея тополей. Пять часов вечера. Солнце уже не палило, а мягко золотило верхушки деревьев, пробиваясь сквозь листву. В воздухе пахло летом — травой, нагретым асфальтом и чем-то ещё, неуловимым, как счастье. Ондин пришёл первым. Он стоял под старым тополем, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел вдаль. На нём была белая рубашка — не та, в которой он ходил по городу, а новая, глаженная, с длинными рукавами, которые он закатал до локтей. Волосы — красные, длинные — были собраны в низкий хвост. Он даже побрился. Не потому что кто-то просил. Просто хотел выглядеть… нормально. Он услышал шаги и обернулся. Альфис шла по аллее, слегка смущённая, теребя в руках сумочку — маленькую, розовую, которую никогда не брала с собой в лабораторию. На ней было лёгкое летнее платье — сиреневое, в цвет её магии — и туфли на небольшом каблуке. Волосы, обычно собранные в хвост, сегодня струились по плечам свободно. Очки она не сняла — но поправила. Раз двадцать. — Привет, — сказала она, останавливаясь в шаге от него. — Привет, — ответил Ондин. Молчание. Неловкое. Первое в их жизни. — Ты… — начал он. — Я… — начала она. Они засмеялись почти одновременно. — Давай сначала, — сказал Ондин. — Ты красиво выглядишь. Альфис покраснела. Сильнее, чем когда-либо. — Спасибо. Ты тоже. Он пожал плечами. — Я старался. Они пошли по аллее. Неспешно. Рядом. Иногда их руки касались — и тогда оба вздрагивали, но никто не отдёргивал. — Как Азриэль? — спросила Альфис, чтобы нарушить тишину. — Хорошо, — ответил Ондин. — Ториэль говорит, что шрам будет напоминать ему, какой он смелый. — Он и правда смелый, — тихо сказала Альфис. — Закрыть меня собой… — Ты тоже смелая, — сказал Ондин. — Ты сказала Антел, что увольняешь её. С ножом в руке. Ты не отступила. — Я испугалась, — призналась Альфис. — Это не важно, — Ондин посмотрел на неё. — Важно, что ты сделала. Они остановились у скамейки. Старой, деревянной, с вырезанными чьими-то именами. Сели. — Ондин, — сказала Альфис. — Зачем ты меня позвал? Он посмотрел на неё. В его глазах не было привычной серьёзности — только что-то мягкое, почти уязвимое. — Я хотел сказать… — он запнулся. — Я хотел сказать, что ты мне нравишься. Альфис замерла. — Как? — переспросила она. — Нравишься, — повторил он. — Не как друг. Не как коллега. Как… девушка. Тишина. Ветер шевелил листья тополей. Где-то вдалеке лаяла собака. — Ты серьёзно? — спросила Альфис. — Никогда не был серьёзнее, — ответил Ондин. Альфис сняла очки. Протёрла их краем платья. Надела обратно. — Я тоже, — сказала она. — Ты мне нравишься. Очень. Ондин улыбнулся. Впервые за долгое время — без горечи, без усталости. Просто улыбнулся. Он взял её за руку. Она не отняла. — Пойдём, — сказал он. — Я угощу тебя мороженым. — Это свидание? — спросила она. — А ты как думаешь? Альфис улыбнулась. — Думаю, да. Они встали и пошли дальше по аллее — туда, где горели огни вечернего города, пахло ванилью и счастьем, и казалось, что всё плохое осталось позади. По крайней мере, сегодня. Они шли по бульвару, неспешно, в своём собственном ритме. Альфис держала Ондина под руку — сначала робко, потом увереннее, а потом вовсе прижалась к его плечу, чувствуя тепло через тонкую ткань рубашки. Они болтали о всякой ерунде: о том, почему в городе так мало хороших кофеен, о том, что робот-помощник Альфис научился чинить себя сам и это одновременно гениально и жутковато, о том, что Андайн вчера сломала дверь в ванной, потому что не рассчитала силу. Обычные разговоры. Такие, которые не запоминаются, но именно из них и состоит счастье. Альфис смеялась — звонко, по-девчоночьи, совсем не как королевский учёный. Ондин смотрел на неё и не мог наглядеться. Вечерний свет подсвечивал её волосы, очки блестели, а на щеках играл румянец — то ли от прогулки, то ли от чего-то ещё. На лавочке у фонтана сидел Шериф Лабрадор. Рядом с ним — Додо, его племянник, с заживающим синяком на щеке (последствия встречи с Андайн, которые Шериф до сих пор не мог забыть). Рядом с Додо — его друзья Пудинг и Слойка. Пудинг, розовый пушистый комочек, листал что-то в телефоне. Слойка, золотистый ретривер, доедал мороженое и капал себе на штаны. — Дядя Шериф, — сказал Додо, показывая лапой в сторону бульвара. — Смотри, какие красивые дядя и тётя идут. Шериф поднял голову. Увидел Ондина и Альфис. Узнал их. Хотел отвернуться — не любил он монстров после той истории, — но потом передумал. Они шли мирно. Не махали копьями. Не угрожали детям. Просто шли. И Альфис смеялась. Ондин улыбался. Как обычные люди. — Да, красивые, — сказал Шериф. — Идите, дети, не мешайте. Дети не пошли. Они смотрели. А потом случилось то, от чего у Шерифа отвисла челюсть. Ондин остановился. Посмотрел на Альфис. В его глазах было что-то, что не требовало слов. Он отпустил её руку и медленно, очень медленно, опустился на одно колено. Альфис замерла. Сердце её пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. — Ондин, что ты… — начала она. В руках у него вспыхнула магия. Синяя, мягкая, как морская волна. И из этой вспышки, из ниоткуда, появились розы. Сто одна роза. Алого цвета. Яркие, свежие, с каплями воды на лепестках, будто их только что срезали. Ондин поднял букет, протягивая его Альфис. — Это тебе, — сказал он. Просто. Без пафоса. — Потому что сегодня особенный вечер. И потому что ты особенная. Альфис стояла, не в силах пошевелиться. Её лицо стало пунцовым — под стать цветам. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. — Ондин… я… — она не могла подобрать слов. — Просто возьми, — сказал он, улыбнувшись. Альфис взяла букет. Розы пахли так, что кружилась голова. Она прижала их к груди, как самое дорогое сокровище. — Спасибо, — прошептала она. — Это… это самое красивое, что мне дарили. Ондин поднялся. Они пошли дальше, уже не держась за руки — у Альфис обе руки были заняты цветами, но она то и дело касалась его плеча, локтя, спины, будто проверяла, что он настоящий. — Нифига себе, — сказал Шериф Лабрадор, провожая их взглядом. Его шапочка съехала набок, но он не поправлял. — Дядя Шериф, а почему дядя дал тёте цветы? — спросил Додо. — Потому что он в неё влюблён, — ответил Шериф, сам не веря, что говорит такие вещи. — А что такое влюблён? — Это… — Шериф запнулся. — Когда человек становится дураком, но ему это нравится. Додо не понял, но кивнул. Ондин и Альфис спустились на набережную. Здесь было тихо. Вода плескалась о камни, чайки кричали вдалеке, а над головой разворачивалось вечернее небо — тёмно-синее, усыпанное первыми звёздами. Ондин остановился. Повернулся к Альфис. — Ты знаешь, — сказал он, — я хотел сделать это ещё в парке, когда ты сказала, что я тебе нравлюсь. — Что сделать? — спросила Альфис, хотя уже догадывалась. Он шагнул ближе. Осторожно взял её за подбородок, приподнял голову. — Это, — сказал он. И поцеловал её. Не коротко, не стеснительно. Настоящий поцелуй — долгий, глубокий, с закрытыми глазами и сердцем, которое стучало где-то в горле. Альфис прижалась к нему, всё ещё сжимая в руках розы, и они пахли так сладко, что у неё кружилась голова — то ли от цветов, то ли от него, то ли от всего сразу. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Ух, — сказала Альфис. — Ух, — согласился Ондин. Они сели на лавочку, стоящую прямо у воды. Альфис положила розы рядом, взяла Ондина за руку. Их пальцы переплелись. Они смотрели на звёзды, которые загорались одна за другой, как маленькие маяки в бесконечной темноте. — Красиво, — сказала Альфис. — Очень, — ответил Ондин. Но смотрел он не на звёзды. На набережной было тихо. Только вода шуршала о камни да ветер играл в волосах. Но не все спали в этот час. За деревьями, в кустах, притаились несколько малышей — те, кто не пошёл домой вовремя. Кто хотел увидеть что-то запретное. Те, кто шёпотом переговаривались и таращили глаза. — Они целовались, — прошептал один. — Прямо в губы! — добавил другой. — Фу, — сказал третий. Но смотрел. — Тише вы! — шикнула девочка-кошка, выглядывая из-за куста. — Увидят — убегут, и мы не узнаем, что будет дальше. Они смотрели. Смотрели, как Ондин и Альфис сидят, обнявшись, смотрят на звёзды, и молчат. И в этой тишине было что-то такое, отчего детям вдруг захотелось домой. К маме. К папе. К теплу. Потому что они увидели что-то, чего не понимали, но чувствовали — это важно. Это правильно. Это и есть то, ради чего живут взрослые. Один за другим малыши разошлись. Тихо, как мышки. А Ондин и Альфис сидели на лавочке и смотрели на звёзды. Им никто не мешал. Наконец-то. После длительной беседы, когда звёзды уже вовсю сияли над набережной, а вода тихо шептала о чём-то своём, Ондин потянулся, хрустнув шеей, и посмотрел на Альфис. — Я голодный, — сказал он. — А ты? Альфис задумалась. Она действительно не ела с самого утра — сначала отчёты, потом сборы, потом это невероятное свидание, от которого до сих пор кружилась голова. — Тоже, — призналась она. Ондин встал, подал ей руку. Альфис взяла, прижимая к себе букет роз, который так и не выпустила из рук. — Тогда пошли, — сказал он. — Я знаю одно место. Ресторан назывался «Золотая рыбка» — пафосное заведение на берегу, с видом на воду, с белыми скатертями и официантами в бабочках. Обычно сюда ходили богатые бизнесмены и те, кто хотел произвести впечатление. Ондин никогда здесь не был. Но сегодня — особенный день. Они вошли под руку. Альфис смущённо оглядывалась — люстры, зеркала, тихая музыка, запах дорогих духов и свежей выпечки. Ондин вёл себя так, будто бывал здесь сотни раз — уверенно, спокойно, с лёгкой улыбкой. Официант — пожилая черепаха в смокинге — проводил их к столику у окна. Отсюда открывался вид на набережную, на тёмную воду, в которой отражались огни. — Что будете заказывать? — спросил он, протягивая меню в кожаном переплёте. Ондин взял меню, пролистал, потом отложил. — Принесите всё самое дорогое, — сказал он. — Из горячего, из закусок, из десертов. И бутылку лучшего вина. Черепаха моргнула. — Всё? — переспросил он. — Всё, — подтвердил Ондин. — У меня сегодня праздник. Альфис покраснела. Она сидела напротив, теребя край скатерти, и не знала, куда девать глаза. — Ондин, это слишком дорого, — прошептала она, когда официант отошёл. — Не волнуйся, — ответил он. — У меня есть деньги. Я копил. — На что? — Не знал на что. Теперь знаю. Альфис не нашлась, что ответить. Еда пошла вереницей. Сначала закуски — маленькие тарталетки с икрой, нежнейший карпаччо, креветки в кляре, устрицы на льду. Потом горячее — стейк из мраморной говядины, запечённый лосось с овощами, трюфельное ризотто, утиная грудка в медовом соусе. Десерты — тирамису, чизкейк, фондан, корзиночки с ягодами. Альфис ела и не могла остановиться. Она пробовала всё понемногу, прикрывая глаза от удовольствия, и иногда издавала такие звуки, что Ондин откладывал вилку и просто смотрел на неё. — Ты не ешь, — заметила Альфис, вытирая губы салфеткой. — Я на тебя смотрю, — ответил он. — Это вкуснее. Альфис швырнула в него салфеткой. Он поймал. Они пили вино — лёгкое, фруктовое, почти не пьянящее. Болтали о всякой ерунде. Альфис рассказывала о своих экспериментах, Ондин — о том, как в детстве они с Андайн ловили рыбу в Подземелье, хотя рыба была их родственниками, и это было жутковато. — И вы их ели? — спросила Альфис с ужасом. — Нет, — засмеялся Ондин. — Отпускали. Им было обидно. Когда принесли счёт, Альфис попыталась заглянуть в бумажку. Ондин ловко выхватил её из рук официанта, положил в бумажник не глядя, расплатился картой. — Сколько? — спросила Альфис. — Не важно, — ответил он. — Ты моя девушка. Я плачу. — Твоя девушка? — переспросила Альфис. — А ты против? Она покачала головой. И улыбнулась так, что у Ондина сердце замерло. Они вышли из ресторана уже заполночь. Горели фонари, звёзды стали ярче, а воздух — свежее, с морским запахом. Ондин взял Альфис за руку. — Проводить тебя до дома? — спросил он. — Проводи, — ответила она. И они пошли — медленно, как будто хотели, чтобы этот вечер не кончался никогда. Время было около десяти, когда они подошли к дому Альфис. Маленький, уютный, с кованым заборчиком и горшками с цветами на крыльце. Горел свет в окнах — наверное, Ториэль оставила лампу в прихожей, чтобы Альфис не спотыкалась в темноте. Они остановились у калитки. Неловкая тишина, полная того, что не высказать словами. Альфис всё ещё держала букет роз — сто одна штука, многие лепестки уже помялись, но она не выпускала их ни на секунду. Ондин стоял напротив, засунув руки в карманы джинсов, и улыбался. — Сегодня был... — начала Альфис. — Лучший день в моей жизни, — закончил он. Она опустила глаза, покраснела, поправила очки. Розы пахли так сильно, что кружилась голова. Или это не от роз. — Спокойной ночи, — сказала Альфис. — Спокойной ночи, — ответил Ондин. Он шагнул ближе. Осторожно, как будто боялся спугнуть. Положил ладонь на её щеку, чуть выше очков, и поцеловал. Последний раз сегодня. Нежный, медленный поцелуй, в котором было всё — и благодарность, и нежность, и обещание на завтра. Альфис закрыла глаза. Когда он отстранился, она стояла с мокрыми ресницами — не плакала, но на грани. — Завтра увидимся? — спросила она. — Обязательно, — ответил Ондин. Она открыла калитку, прошла к двери, обернулась. Помахала рукой. Он помахал в ответ. Дверь закрылась. Ондин постоял ещё минуту, глядя на тёмные окна, за которыми уже зажёгся свет на втором этаже — её комната. Потом развернулся и пошёл домой. Город спал. Фонари горели ровным жёлтым светом, отражаясь в лужах после вечерней росы. Где-то вдалеке лаяла собака — спокойно, без надрыва, просто так. Ночь была тихой и тёплой. Ондин шёл не спеша, задрав голову к небу. Звёзд было много. Очень много. Они рассыпались по чёрному бархату, как бриллианты, — крупные, яркие, живые. В Подземелье не было звёзд. Только светящиеся кристаллы на потолке пещер, которые казались красивыми, пока не увидишь настоящие. — Красота... — сказал Ондин, не останавливаясь. Он шёл по пустынным улицам, улыбаясь своим мыслям. Вспоминал, как она смеялась, когда пробовала устрицу впервые и чуть не выплюнула. Как поправляла очки, когда смущалась. Как сказала «твоя девушка» и покраснела до корней волос. Он не заметил, как дошёл до дома. Открыл дверь своим ключом, прошёл в прихожую. В гостиной горел телевизор — Андайн смотрела какой-то боевик, развалившись на диване в одной майке и трениках. Она повернула голову, увидела брата, прищурилась. — Ты чего такой счастливый? — спросила она. — Обкурился? — Нет, — ответил Ондин, снимая кроссовки. — Я влюбился. Андайн поперхнулась воздухом. Села, уставилась на него. — Во что? — В Альфис. Андайн моргнула. Потом ещё раз. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. Она смотрела на него секунд десять. Потом хмыкнула, откинулась обратно на диван и уставилась в телевизор. — Ну и дурак, — сказала она. Но в голосе не было злости. Ондин улыбнулся, поднялся к себе в комнату, лёг на кровать, не раздеваясь. Смотрел в потолок, улыбался и не мог уснуть. Перед глазами всё ещё была она — в сиреневом платье, с розами в руках, с очками на кончике носа. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и улыбался как дурак. В комнате было темно — шторы он не задёрнул, и в окно пробивался тусклый свет уличных фонарей, смешанный с серебристым сиянием звёзд. Где-то внизу Андайн выключила телевизор, и в доме стало тихо — только холодильник гудел на кухне да ветер шевелил ветки за окном. Ондин не мог уснуть. Не потому что мешало что-то — наоборот, всё было слишком хорошо. Слишком правильно. Слишком. Он прокручивал в голове вечер за вечером: как она шла по аллее в сиреневом платье, как смущалась, когда он подарил розы, как её губы — мягкие, тёплые — отвечали на его поцелуй. Сердце колотилось где-то в горле, и от этого невозможно было закрыть глаза. — Да что ж такое, — пробормотал он в темноту. Он сел, провёл рукой по волосам, распустил хвост, почесал затылок. Потом встал, нашарил в темноте край футболки, стянул через голову. Джинсы расстегнул, скинул, отшвырнул в угол. Остался в одних трусах, нашарил на стуле старую футболку — мягкую, застиранную, пахнущую домом — натянул её вместо пижамы. Лёг обратно. Укрылся одеялом. Закрыл глаза. Тишина. И в этой тишине снова зазвучал её голос: «Твоя девушка?» Он выдохнул, перевернулся на бок, потом на спину, потом снова на бок. Подушка казалась то слишком мягкой, то слишком жёсткой. Одеяло — то холодным, то жарким. — Чёрт, — сказал он и потянулся за телефоном. Телефон лежал на тумбочке, мигая зелёным глазком уведомлений. Ондин взял его, открыл сообщения. От Альфис — ничего. Она, наверное, уже спала. Или тоже не спала. Или писала ему что-то, но удалила, не отправив. Он пролистал ленту. Мемы. Новости. Ролики про рыбалку — он подписан на странные каналы. Всё это не имело значения. Он просто листал, чтобы занять руки и голову, чтобы не думать. Не вспоминать. Не улыбаться как придурок. Час пролетел незаметно. Глаза начали слипаться. Телефон выскользнул из пальцев и уткнулся экраном в подушку. Свет погас. Ондин зевнул. Потянулся. Уткнулся лицом в подушку, обнял её, как плюшевого мишку — стыдно, но кто увидит? Андайн не зайдёт, она уже храпит на первом этаже. И он вырубился. Сон пришёл мгновенно — без сновидений, без кошмаров, без розовых слонов. Просто провал в темноту, в тишину, в покой. Первый спокойный сон за последнюю неделю. За окном всё так же сияли звёзды. Где-то в другом конце города, в своей маленькой квартире, Альфис тоже наконец уснула — с букетом роз в вазе на тумбочке и с лёгкой улыбкой на губах. Им обоим снилось что-то хорошее. Что-то общее. Потому что иногда сны любят соединять тех, кто должен быть вместе. Даже когда они не знают об этом.