Монстры в Babybus

Утро в логове началось с противного скрежета — робот, которого Волк когда-то собрал из старых запчастей и запрограммировал на подачу газет, вполз в комнату, волоча за собой потрёпанный экземпляр свежего номера. Железяка пискнула, выронила газету на пол и укатилась обратно в угол перезаряжаться. Медведь первым поднял голову. Посмотрел на газету, потом на Волка, потом снова на газету. — Чего там? — спросил Волк, зевая и почёсывая шрам на морде. — Не знаю, — ответил медведь. — Я читать не умею. Волк вздохнул. Встал, подошёл, поднял газету. Развернул. И замер. Мамба скользнула к нему, приподняв голову. Антел сидела на своём ящике, поджав колени, и смотрела исподлобья. — Там что-то важное? — спросила она. Волк не ответил. Он просто развернул газету так, чтобы все видели заголовок. Крупные буквы, жирный шрифт: «КОРОЛЕВСКАЯ СТРАЖА ТЕПЕРЬ ОФИЦИАЛЬНО ПРИЗНАНА ОРГАНИЗАЦИЕЙ. ЛИДЕР — АНТРОПОМОРФНАЯ МОНСТР-РЫБА» Антел вскочила. Глаза её расширились. Она выхватила газету из рук Волка, пробежалась по тексту глазами, впиваясь в каждую строчку. — Не может быть... — прошептала она. Дальше — больше. Вторая новость: «РАСА МОНСТР ОФИЦИАЛЬНО РАЗРЕШЕНА В ГОРОДЕ BABYBUS. МОНСТРЫ ПОЛУЧАЮТ ТЕ ЖЕ ПРАВА, ЧТО И ЖИВОТНЫЕ» — Идиоты, — выдохнула Антел. — Полные идиоты. Они пускают этих тварей в город? Они дают им права? Но третья новость стала ударом под дых. «НА ЗАМЕНУ ДОКТОРУ АНТЕЛ НАЗНАЧЕНА НОВЫЙ УЧЁНЫЙ — АЛЬФИС. ОНА ВОЗГЛАВИЛА ЛАБОРАТОРИЮ И УЖЕ ПРЕДСТАВИЛА ПЕРВЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ РАБОТЫ. ЕЁ ПОМОЩНИК — ИЗВЕСТНЫЙ ТЕЛЕЗВЕЗДА МЕТТАТОН» Антел уронила газету. Она стояла посреди комнаты, бледная, с трясущимися губами, и смотрела в одну точку. — Что? — спросил Волк. — Что там ещё? — У неё... — голос Антел сорвался. — У неё есть помощник? — У кого? — не понял медведь. — У Альфис! — закричала Антел. — У этой... этой выскочки в очках! Она забрала мою лабораторию! Моё оборудование! Мои исследования! И теперь у неё есть помощник! Какой-то телезвезда! Мамба прочитала текст поверх её плеча. — Меттатон, — прошипела она. — Я слышала о нём. Он ведёт какие-то шоу. Говорят, он очень... пафосный. — Пафосный?! — Антел развернулась к ней. — Ему плевать на науку! Он просто пиарится на её достижениях! А она... она... Она не договорила. Схватила газету, скомкала её, бросила в стену. — Моя лаборатория! Моя! Я её построила! Я создала клонов! Я разработала технологии, о которых они даже не мечтали! А теперь эта... эта... — Учёная, — поправил Волк. — Да хоть кто! — заорала Антел. — Она пришла и просто забрала всё! А этот розовый идиот теперь будет ходить в моём халате и делать вид, что он гений! Медведь поднял скомканную газету, расправил её, посмотрел на фотографию. На снимке была Альфис — скромная, в очках, в лабораторном халате, с лёгкой улыбкой. Рядом с ней стоял Меттатон — в розовых доспехах, с ослепительной улыбкой и рукой, закинутой на плечо Альфис. — Выглядит дружелюбно, — сказал медведь. Антел вырвала у него газету. — Дружелюбно?! Ты что, с ума сошёл?! Она — враг! Они все — враги! Лабрадор, Санс, Андайн, Ондин, эта... Альфис! Они хотят уничтожить нас! И теперь у них есть официальный статус, лаборатория и помощник-клоун! Волк подошёл к ней, положил лапу на плечо. — Успокойся, — сказал он. — Это ещё ничего не значит. — Как это — ничего?! — Антел сбросила его лапу. — Они теперь законны! Они могут действовать открыто! А мы сидим в этой дыре и читаем газеты, которые нам приносит ржавый робот! Мамба скользнула в центр комнаты. — Значит, будем действовать тихо, — сказала она. — Как обычно. Никто не узнает. — Ты не понимаешь, — Антел села обратно на ящик, опустив голову. — Санс знает. Он всегда знает. А если знает он — знают и все остальные. Мы не спрячемся. Не от них. В комнате стало тихо. Только робот пискнул в углу и снова замолк. — Что будем делать? — спросил Волк. Антел подняла голову. В её глазах горела ненависть. — Сначала — разобраться с помощником, — сказала она. — Этот розовый клоун должен понять, что не его место в моей лаборатории. — А потом? — А потом — забрать своё. Всё. Она встала. Взяла газету, порвала её на мелкие кусочки и разбросала по полу. — Меттатон, — прошептала она. — Ты ещё пожалеешь, что связался с ними. В логове было тихо. Только где-то далеко, на крыше соседнего здания, Санс сидел, болтая ногами, и улыбался. — Интересно, — сказал он. — Очень интересно. И исчез. Но его жёлтый глаз всё ещё светился в темноте. Как предупреждение. Как угроза. Как обещание. Антел сидела на своём ящике, сжимая в руках газету, которую уже успела порвать, скомкать и выбросить в угол. Её фиолетовые глаза горели злобой, но в этой злобе постепенно проступало что-то новое — расчёт. Холодный. Точный. Беспощадный. Волк расхаживал по комнате, мамба следила за каждым её движением, медведь жевал что-то найденное в кармане и смотрел на неё с детским любопытством. — Есть план, — сказала Антел тихо. Все замерли. — Какой план? — спросил Волк, останавливаясь. Антел встала. Подошла к столу, где лежал пульт — старый, потрёпанный, с несколькими кнопками и потрескавшимся экраном. Она взяла его в руки, как святыню. Погладила пальцами. — Этот пульт, — сказала она, — я разработала года три назад. Для экспериментов. Для скрытности. Для того, чтобы быть незаметной, когда нужно. — И что он делает? — спросила мамба, приподнимая голову. Антел улыбнулась. Улыбка была страшной — не потому что злой, а потому что в ней не было ничего человеческого. — Он меняет внешность, — сказала она. — Полностью. Цвет шерсти, черты лица, рост, голос. Я могу стать кем угодно. Любым жителем этого города. Любой собакой. Любой кошкой. Любой зверушкой, которая гуляет по улицам и не боится монстров. Волк присвистнул. — И ты им никогда не пользовалась? — Ни разу, — призналась Антел. — Боялась, что технология нестабильна. Что превращение будет неполным. Что меня раскроют. Но теперь... теперь у меня нет выбора. Она повернулась к ним. Её фиолетовые глаза блестели. — Я превращусь в обычного жителя. Никто не узнает, кто я. Ни Санс. Ни Андайн. Ни этот тупой лабрадор в шапочке. Я буду ходить среди них, смотреть на них, слушать их. И готовить почву для нашей мести. — А мы? — спросил медведь. — Вы останетесь здесь, — ответила Антел. — Я пойду одна. Так безопаснее. Меньше шансов, что меня вычислят. — А если вычислят? — спросила мамба. Антел усмехнулась. — Тогда я просто нажму кнопку и исчезну. Быстрее, чем они успеют моргнуть. Она навела пульт на себя. Палец завис над красной кнопкой. — Вы готовы? — спросила она. Волк кивнул. Мамба скользнула в тень. Медведь поднял большой палец. — Удачи, — сказал Волк. Антел нажала. Вспышка. Яркая, ослепительная, фиолетовая. Антел зажмурилась, чувствуя, как её тело перестраивается, как кости меняют форму, как шерсть — нет, теперь не шерсть, а что-то другое — покрывает кожу. Через секунду всё кончилось. На месте Антел стояла маленькая овечка. Белая, пушистая, с большими голубыми глазами и розовыми щёчками. На ней было милое розовое платье и белые туфельки. Она улыбнулась — и в этой улыбке, такой невинной и детской, сквозило что-то чудовищное. — Ну как? — спросила она голосом, который теперь был тоненьким, приятным, ничем не примечательным. Волк отступил на шаг. Мамба замерла. Медведь выронил еду. — Ты... ты выглядишь как ребёнок, — сказал Волк. — Именно, — Антел (теперь уже овечка) поправила платье. — Кто заподозрит ребёнка? Кто будет бояться маленькую пушистую овечку? Никто. Она рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом — на весь склад. Смех был злобным, истеричным, полным ненависти и предвкушения. — ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Смех разносился по бетонным стенам, отражался от потолка, заставлял Волка поёжиться, мамбу — сжаться в клубок, а медведя — закрыть уши лапами. — НИКТО НЕ УЗНАЕТ! — закричала Антел, продолжая смеяться. — НИКТО! ДАЖЕ ЭТОТ ВСЕВИДЯЩИЙ СКЕЛЕТ НЕ РАСПОЗНАЕТ МЕНЯ! Я БУДУ СРЕДИ НИХ! Я БУДУ СЛУШАТЬ! Я БУДУ ЖДАТЬ! А КОГДА ПРИДЁТ ВРЕМЯ... Она замолчала. Улыбка исчезла. Лицо овечки стало жёстким, взрослым, чужим. — ...они пожалеют, что родились на свет. Антел развернулась и пошла к выходу. Её маленькие белые туфельки цокали по бетонному полу. Волк смотрел ей вслед. — Осторожнее там, — сказал он. Она не обернулась. — Не учи учёного, — ответила она и вышла. Дверь за ней закрылась. В логове стало тихо. Только робот пискнул в углу и снова замолк. — Я не хочу с ней ссориться, — сказал медведь. — Никто не хочет, — ответил Волк. А где-то на крыше соседнего здания Санс сидел, болтая ногами, и смотрел на маленькую овечку, которая вышла из убежища. — Интересно, — сказал он. — Очень интересно. Он щёлкнул пальцами. — Но я всё равно тебя вижу. Всегда. И исчез. Антел шла по городу, маленькая и невинная, и никто не знал, кто она на самом деле. Никто, кроме скелета на крыше. Но он молчал. Пока. Антел пришла на детскую площадку. Маленькая белая овечка в розовом платье, с большими голубыми глазами и невинной улыбкой. Никто не обратил на неё внимания — таких милых созданий в городе было полно. Дети играли в песочнице, мамы сидели на скамейках, листая телефоны, солнце светило, птички пели. Идиллия. Антел улыбнулась. Она уже выбрала цель — маленького кролика, который отошёл чуть дальше других, к кустам. Сейчас она подойдёт, заговорит, заманит... — Стоять, — раздался голос за спиной. Антел замерла. Голос был низким, спокойным, но в нём чувствовалась сила, которая не терпит возражений. Она медленно обернулась. Перед ней стоял Ондин. Красные волосы собраны в хвост, синяя кожа, чёрная футболка, джинсы. Без доспехов. Без копья. Но от этого не менее страшный. Он скрестил руки на груди и смотрел на неё сверху вниз. — Ты кто? — спросил он. Антел моргнула. Сердце заколотилось где-то в горле, но она взяла себя в руки. Внешность — идеальна. Голос — изменён. Никто не узнает. Никто. — Я... я Лизи, — сказала она тоненьким, детским голоском. — Я пришла поиграть. — Врёшь, — сказал Ондин. Антел попыталась улыбнуться, но улыбка не получалась. — Что? Я не вру! Я просто... — Ты не ребёнок, — перебил Ондин. — Я вижу. Я чувствую. — Я... у меня болезнь такая, — затараторила Антел. — Я не расту. Выгляжу как девочка, а мне уже... — Антел, — сказал Ондин. — Хватит. Она замерла. — К-кого? — Ты меня слышала. Я знаю, что это ты. Не знаю, как ты это сделала, но это ты. Запах тот же. Энергия та же. И ненависть в глазах — её не спрятать даже за голубыми линзами. Антел отступила на шаг. — Ты меня с кем-то путаешь, — сказала она, уже не так уверенно. — Я просто... — Ты просто хочешь украсть ребёнка, — закончил Ондин. — Как тогда. Как всегда. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное. Антел поняла — разговоры кончены. Она выхватила пульт из кармана платья. Нажала кнопку. Вспышка — и она исчезла. Ондин остался стоять на детской площадке, глядя на пустое место. — Телепортация, — сказал он. — У неё есть телепортация. Он достал телефон. Набрал сообщение Сансу: «Она сбежала. У неё телепорт. Ищи в убежище» Антел упала на бетонный пол убежища, тяжело дыша. Её трясло. Пульт выпал из рук и откатился в угол. Волк подскочил, мамба приподняла голову, медведь перестал жевать. — Ты чего? — спросил Волк. — Что случилось? — Он меня узнал, — прошептала Антел. — Он меня... Ондин... Он почувствовал... — Кто? — Рыба! Синяя рыба с красными волосами! Он стоял на детской площадке и... — Думала сбежать? Голос был спокойным, ленивым, с лёгкой хрипотцой. Он раздался из угла, где секунду назад никого не было. Санс стоял, засунув руки в карманы шорт, и улыбался. Его левый глаз горел жёлтым. — Телепортация — это круто, — сказал он. — Но я быстрее. Волк оскалился. Мамба вжалась в стену. Медведь вскочил, опрокинув ящик. — Ты... ты как сюда попал? — закричала Антел. — Как обычно, — Санс пожал плечами. — Щёлк — и я здесь. Он сделал шаг вперёд. Волк попытался загородить ему дорогу, но Санс даже не посмотрел на него. — Думала, спрячешься? Думала, превратишься в овечку и никто не узнает? Он остановился прямо перед Антел. Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и смотрела на него снизу вверх. — Вот мы щас и познакомимся с твоими друзьями, — сказал Санс. Он щёлкнул пальцами. В убежище стало тихо. Только гул старой лампы и дыхание четырёх преступников, которые поняли — игры кончились. — Что ты сделаешь? — спросил Волк, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Санс посмотрел на него. В его пустых глазницах не было ничего — ни злобы, ни жалости, ни страха. — Ничего, — сказал он. — Я просто подожду. — Чего? — Их. Он кивнул в сторону окна. За окном завыли сирены. Много сирен. Полицейские машины. И не только. Волк подбежал к окну, выглянул. И побледнел. Вся улица была заполнена машинами. Полиция. Королевская стража. И впереди всех — Андайн. С копьём. С горящим глазом. С улыбкой, которая обещала смерть. — Ты вызвал их, — прошептал Волк. — Ага, — сказал Санс. — Я же говорю: я всё вижу. И всё слышу. Даже когда вы дышите. Он повернулся к Антел. — Думала, сбежала? Нет, дорогая. Это только начало. Он исчез. В убежище повисла тишина. А снаружи застучали копья. Санс резко остановился. Развернулся. Его левый глаз погас, став обычной чёрной пустотой, но в ней читалось что-то новое — не лень, не скука, а что-то тяжёлое, давно забытое. Он посмотрел на Волка, на мамбу, на медведя, на Антел. И задал вопрос. Тихим голосом, без обычной усмешки, без шуток. — Скажите мне, — сказал он. — Вы верите, что даже самый худший человек может измениться? Волк замер. Мамба перестала шипеть. Медведь замер с открытым ртом. Антел смотрела на скелета и не могла понять — издевается он или говорит серьёзно. — Что? — переспросил Волк. — Вопрос простой, — Санс наклонил голову. — Вы верите, что даже такой, как вы, может стать лучше? Что можно исправить ошибки? Что можно начать новую жизнь? — Ты издеваешься? — прошипела мамба. — Мы — преступники. Мы воры. Мы похитители. Мы... — Я не про вас, — перебил Санс. — Я про неё. Он кивнул на Антел. — Ты веришь, что можешь измениться, Антел? Что можно перестать ненавидеть? Перестать вредить детям? Перестать быть той, кем ты стала? Антел молчала. Её фиолетовые глаза расширились. Она не знала, что ответить. Не знала, верит ли. Не знала, хочет ли верить. — Я... — начала она. — Молчи, — сказал Волк. — Он нас запутать пытается. Отвлечь. Он шагнул вперёд. В его лапе блеснул нож — маленький, острый, тот самый, которым Антел когда-то пыталась ударить Альфис. Волк выхватил его из-за пояса и замахнулся. — Отвечай, скелет! Санс не двинулся. Смотрел на нож. — Убьёшь меня — не поможет, — сказал он. — Они всё равно придут. Волк замахнулся. Санс увернулся — легко, привычно, как делал это тысячи раз. Нож прошёл в сантиметре от его рёбер. — Медведь! — крикнул Волк. Медведь шагнул вперёд. Он не был быстрым, но был сильным. Его огромная лапа сжалась в кулак и обрушилась на Санса сбоку. Скелет отскочил, но не рассчитал — споткнулся о ящик, потерял равновесие. — Сейчас! — закричала мамба. Она бросилась вперёд, извиваясь, как змея. Её тело скользнуло по полу, и она вцепилась зубами в ногу Санса. Тот дёрнулся, но не успел — в тот же миг Волк с размаху вонзил нож ему в спину. — Получай, гад! — заорал Волк. Санс замер. Его глаз погас окончательно. Он медленно опустился на пятую точку, прижав костяную лапу к ране. Из спины текла кровь — не красная, а тёмно-серая, почти чёрная. Она капала на бетонный пол, расплываясь лужицей. — Ого, — сказал Санс. — Больно. Он встал. Медленно, держась за стену. Не сказал больше ни слова. Просто развернулся и пошёл к выходу. Шаркающей походкой, волоча ногу, оставляя за собой кровавый след. — Стой! — крикнул Волк. Санс не остановился. — Стой, я сказал! Санс вышел за дверь. И через секунду за дверью раздался тихий, едва слышный хруст. А потом — тишина. Волк выглянул. На пороге никого не было. Только лужа тёмно-серой крови и горстка пыли, которую ветер разносил по коридору. — Он... — начал медведь. — Рассыпался, — закончила мамба. Они стояли и смотрели на пустой порог. Альфис сидела в своей новой лаборатории — светлой, чистой, пахнущей антисептиком и свежей краской. Меттатон стоял рядом, поправляя розовый галстук и поглядывая в зеркало. В лаборатории было тихо — только гудели приборы да тикали часы на стене. На мониторе, который был подключён к скрытой камере в убежище, Альфис видела всё. Она видела, как Волк замахнулся ножом. Как Санс увернулся. Как медведь ударил. Как мамба вцепилась в ногу. Как нож вошёл в спину. Как Санс упал. Как встал. Как вышел. Как рассыпался. Альфис смотрела на монитор, не моргая. Её лицо было белым, как бумага. Очки съехали на кончик носа, но она не поправляла. — Нет, — прошептала она. Потом громче. — НЕТ! Она завизжала. Не закричала — завизжала, как раненый зверь. Её голос разнёсся по лаборатории, ударился о стены, заставил Меттатона подскочить и выронить расчёску. — АЛЬФИС! Что случилось?! — закричал он, хватая её за плечи. — ОН УМЕР! — заорала Альфис, вырываясь. — САНС УМЕР! ОНИ УБИЛИ ЕГО! НОЖОМ! В СПИНУ! ОН РАССЫПАЛСЯ! Меттатон побледнел. Его экран-лицо мигнул и стал серым. — Этого не может быть... — МОЖЕТ! — Альфис схватила телефон. Пальцы дрожали так сильно, что она с трудом набирала номер. — ТРЕВОГА! ТРЕВОГА! ВСЕМ! СРОЧНО! Она звонила не полиции. Не шерифу. Только монстрам. Первый звонок — Папирусу. — ПАПИРУС! — закричала Альфис, когда тот взял трубку. — САНС... ОНИ... ОНИ УБИЛИ ЕГО! ОН РАССЫПАЛСЯ! В трубке повисла тишина. Потом — короткие гудки. Папирус бросил трубку. Или выронил. Второй звонок — Ториэль. — ТОРИЭЛЬ! САНС МЁРТВ! ОНИ УБИЛИ ЕГО! В УБЕЖИЩЕ! Третий звонок — Азгору. — АЗГОР! СРОЧНО! САНС... — Я знаю, — голос Азгора был глухим, как удар колокола. — Я чувствую. Четвёртый звонок — Ондину. — ОНДИН! — Альфис уже не кричала, она рыдала в трубку. — ОНИ УБИЛИ САНСА! НОЖОМ! ОН... — Я еду, — сказал Ондин. Коротко. Жёстко. И бросил трубку. Пятый звонок — Андайн. Альфис не успела ничего сказать. Андайн уже знала. Её голос в трубке был тихим, ледяным, страшным. — Где. — Убежище. Промышленный район. Я скину координаты. — Не надо. Я знаю. Андайн бросила трубку. Альфис опустилась на стул, уронив телефон на пол. Её руки тряслись. По щекам текли слёзы. — Что нам делать? — спросил Меттатон. Голос его дрожал. — Ждать, — ответила Альфис. — И молиться, чтобы они успели. — Успели? К кому? — К тем, кто убил Санса, — сказала Альфис. — Потому что если Андайн доберётся до них первой... там некому будет предъявить обвинение. Она закрыла глаза и заплакала. А где-то в городе Андайн уже бежала по улицам, сжимая в руке копьё. Её единственный глаз горел красным. В голове стучало одно слово: «Убить». Ондин ехал на мотоцикле, выжимая газ до предела. Папирус телепортировался с крыши на крышу, оставляя за собой кровавые следы — он не умел телепортироваться так же хорошо, как брат, но сегодня он научится. Азгор ехал на машине, сжимая руль так, что пластик трещал. Ториэль осталась дома. Не могла. Не хотела. Просто сидела в кресле и смотрела в стену. Город замер. Даже птицы перестали петь. Потому что чувствовали — сегодня случится что-то страшное. И никто не мог это остановить. Андайн ворвалась без стука. Дверь убежища не выдержала её напора — она просто вылетела с петель, ударилась о стену и рухнула на пол, подняв облако пыли. Андайн стояла на пороге, тяжело дыша, с копьём в одной руке и с горящим единственным глазом. Её доспехи сверкали в тусклом свете лампы, а хвост развевался за спиной, как боевое знамя. — ГДЕ ОНИ, СУКИ?! — заорала она, оглядывая комнату. Волк, мамба, медведь и Антел замерли. Волк первым пришёл в себя. Его шрам на морде как будто побледнел, но он не отступил. Он выхватил нож — тот самый, которым минуту назад ударил Санса — и быстрым шагом двинулся на Андайн. — Ты пожалеешь, рыбина! — зарычал он, занося нож для удара. Андайн даже не моргнула. Когда лезвие почти коснулось её груди, она резко выбросила руку вперёд, схватила нож за острую часть ладонью и сжала. Кровь брызнула из её руки, но она даже не поморщилась. Просто с силой дёрнула — и лезвие хрустнуло, сломалось у самой рукоятки. — Что ты... — начал Волк, но не договорил. Андайн вырвала обломок из его лапы и швырнула в окно. Стекло разлетелось вдребезги, и осколки посыпались на улицу, звеня, как колокольчики. — Ты реально думал, что убьёшь меня? — спросила Андайн. Её голос был тихим, ледяным, страшным. — Я глава королевской стражи. Это армия, мудак. Я управляю бойцами. Я тренирую солдат. Я прошла через войны, о которых ты даже не слышал. А ты кто по жизни? Шестёрка? Шестёрка с ножиком, который сломался о мою ладонь? Она усмехнулась. Кровь капала с её пальцев на пол, но она не обращала на это внимания. — Иди сюда, — сказала она. — Я покажу тебе, что такое настоящая боль. Волк попятился. Он смотрел на её руку, из которой текла кровь, на её улыбку, на её глаз, который горел, как адский огонь. И впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. Но отступать было некуда. Он замахнулся рукояткой сломанного ножа и бросился на неё с криком. — А-А-А-А! Андайн даже не уклонилась. Когда он подбежал на расстояние удара, она просто размахнулась и вмазала ему в морду. Не копьём. Не магией. Кулаком. Своим огромным, чешуйчатым, окровавленным кулаком. Удар был такой силы, что Волка оторвало от пола. Он пролетел через всю комнату, врезался в стену и рухнул на пол, как мешок с костями. Из его разбитого носа хлынула кровь. Глаза закатились. Он не двигался. В убежище стало тихо. Мамба вжалась в стену, её красноватые глаза расширились от ужаса. Она не шевелилась, даже дышала через раз, боясь привлечь внимание. Медведь сидел на полу, прижав лапы к груди, и тихонько скулил, как нашкодивший щенок. Антел стояла у стола, вцепившись в край, и смотрела на Андайн. Её фиолетовые глаза были полны ужаса. Она видела многое. Но такое — впервые. Андайн выпрямилась. Посмотрела на свою окровавленную руку, на Волка, на остальных. — Кто следующий? — спросила она. Никто не ответил. Мамба скользнула к столу, где лежал пистолет. Откуда он там взялся — никто не знал. В этом городе, в этом мире, где даже полицейские ходили с наручниками и свистками, оружие было чем-то чужеродным, неправильным. Но мамба нашла его. Или припрятала. Или украла. Не важно. Важно было другое — она навела его на Андайн. — Получи, рыбина! — прошипела она и нажала на спусковой крючок. Выстрел грохнул, как раскат грома. Волк, который уже начал приходить в себя, замер. Медведь закрыл уши лапами. Антел вскрикнула. Пуля летела прямо в грудь Андайн. Андайн даже не моргнула. Она просто выбросила руку вперёд — и поймала пулю. Ладонью. Сжала её в кулаке, как надоедливую муху. Дымок пошёл между пальцами. — Смешной, — сказала она, разжав ладонь. Пуля упала на пол с глухим стуком. Мамба выронила пистолет. Волк перестал дышать. Медведь заплакал. Антел отступила к стене, вжавшись в бетон. — Как... как ты... — прошептала мамба. — Я капитан королевской стражи, — повторила Андайн. — Меня пулями не возьмёшь. Она подняла руку. В воздухе вспыхнули копья — десятки, сотни, целый рой сияющих синих лезвий, парящих над её головой, как стая голодных акул. — А теперь моя очередь, — сказала она. Копья полетели. Мамба увернулась первая — скользнула по полу, как змея, и копья вонзились в стену там, где она только что была. Волк откатился в сторону, схватив бессознательное тело медведя и утянув его за ящики. Антел бросилась на пол, прикрыв голову руками. Копья вонзались в стены, в потолок, в пол. Одно из них пробило старый монитор, и тот заискрил, задымился. Другое выбило остатки окна. Третье пригвоздило карту города к стене. — Она бешеная! — закричал Волк, уворачиваясь от очередного копья. — Нам нужно валить! — А куда?! — заорала мамба. — Она перекрыла выход! — К другому выходу! Быстро! Они рванули к запасной двери — маленькой, железной, скрытой за старым шкафом. Антел бежала первой, сбивая когти в кровь. Мамба скользила следом, оставляя за собой блестящий след. Волк тащил медведя, который наконец пришёл в себя и засеменил своими короткими лапами. Андайн не стала их догонять. Она просто стояла в центре комнаты и смотрела, как они бегут. Улыбалась. — Бегите, — сказала она. — Бегите, крысы. Всё равно не спрячетесь. Волк добежал до запасной двери, дёрнул ручку. Закрыто. — Чёрт! Он дёрнул сильнее. Бесполезно. — Ломай! — крикнула мамба. Волк ударил плечом. Дверь не поддалась. — С дороги! — рявкнула Антел, доставая свой пульт. Она нажала какую-то кнопку, и в двери раздался взрыв. Петли вылетели, дверь рухнула наружу, открывая проход в тёмный коридор. — Быстрее! — закричала Антел и выскочила первой. Они побежали по коридору, сбивая ноги, спотыкаясь, падая, поднимаясь. Впереди уже виднелся тусклый свет уличных фонарей — выход. Свобода. Но когда они выбежали на улицу, то замерли. Перед ними стояли они. Ондин — с копьём в руке, в сияющих доспехах, с красными волосами, развевающимися на ветру. Папирус — с костяным мечом наперевес, с горящими глазницами. Азгор — в полном королевском облачении, с молнией в руке. Никаких полицейских машин. Никаких собак в форме. Никаких мигалок. Только монстры. Только Королевская стража. Только те, кто пришёл мстить. — Куда собрались? — спросил Ондин. Волк попятился. Мамба вжалась в стену. Медведь сел на асфальт и заплакал. Антел смотрела на них и понимала — полиции не будет. Никто не придёт их спасать. Только они и монстры. И закон здесь один — закон силы. — Вы не имеете права! — закричала Антел. — Мы сдадимся! Мы... — Ты слышала, что сказал Санс? — перебил Ондин. — «Самый худший человек может измениться». Он дал вам шанс. Вы ответили ножом в спину. Он поднял копьё. — Теперь шансов не будет. Андайн вышла из убежища, потягиваясь, как кошка после долгой охоты. На её руке всё ещё была рана от ножа, но она не обращала на неё внимания. — Ну что, — сказала она. — Повеселились? А теперь — расплата. Андайн заломала их. Волка она схватила за шкирку и приподняла над землёй, как котёнка. Мамбу скрутила в узел и перекинула через плечо. Медведя толкнула вперёд, и он побрёл, опустив голову. Антел попыталась вырваться, но Ондин подхватил её под руку и повёл, не давая шанса на побег. Папирус шёл сзади, сжимая костяной меч и сверкая пустыми глазницами. Азгор замыкал шествие, его плащ развевался на ветру, как чёрное знамя. Они уже почти дошли до машин Королевской стражи, когда сзади завыли сирены. — Стоять! — раздался голос из громкоговорителя. — Немедленно отпустите задержанных! Андайн обернулась. На улицу влетели три полицейских машины — с мигалками, с рёвом двигателей, с визгом тормозов. Из них высыпали Шериф Лабрадор, Доби и Папийон. Шериф был в полной форме, с наручниками на поясе и с самым серьёзным лицом, на которое был способен. — Вы не имеете права задерживать их, — сказал Шериф, подходя ближе. — Это наша юрисдикция. Отдайте преступников нам. Андайн остановилась. Медленно повернулась к нему. Волк всё ещё висел в её руке, хрипел и дрыгал ногами, но она не обращала на него внимания. — Чего? — переспросила она. — Я сказал, — Шериф сцепил зубы, — вы не имеете права. Самосуд запрещён законом. Отдайте их. Андайн посмотрела на него. Потом на Доби. Потом на Папийон. Потом на свои копья, которые всё ещё висели в воздухе, готовые к броску. — Заткнись, — сказала она. — Что? — Заткнись, я сказала. Она шагнула к нему. Волк болтался в её руке, как тряпичная кукла. — Ты знаешь, что они сделали? — спросила она. Голос её был низким, рычащим, как у зверя, которого загнали в угол. — Они убили Санса. Моего друга. Товарища. Брата Папируса. Они ударили его ножом в спину, когда он не сопротивлялся. Они смотрели, как он истекает кровью. Как рассыпается в прах. Она перевела дух. — А теперь ты приходишь и говоришь мне про закон? Про юрисдикцию? Про то, что я не имею права? Она шагнула ещё раз. Шериф не отступил, но его уши прижались к голове. — В Подземелье, — сказала Андайн, — не было полиции. Не было судов. Не было адвокатов. Был закон меча. Ты обидел — ответишь. Ты убил — умрёшь. Это наша правда. И мы живём по ней тысячи лет. — Но вы не в Подземелье, — возразил Шериф. — Нет, — согласилась Андайн. — Мы в вашем городе. В городе, где ваши законы позволяют убийцам сидеть в тюрьме и ждать, пока их выпустят за хорошее поведение. Где вы нянчитесь с теми, кто похищает детей. Где вы ловите преступников, а они сбегают через месяц. Она усмехнулась. Горько. — А потом они возвращаются и убивают снова. И вы снова их ловите. И снова отпускаете. Бесконечный цирк. А мы, монстры, не умеем так. У нас один раз — и всё. — Это не оправдание, — сказал Шериф. — Мне плевать на оправдания, — ответила Андайн. — Этот скелет был единственным, кто нас предупреждал. Кто следил за порядком. Кто давал нам знать, что где-то творится зло. А вы... что вы сделали? Ничего. Вы просто ждали. Она развернулась и пошла дальше, волоча за собой Волка. — Отдайте их, — повторил Шериф, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Андайн не обернулась. — Не отдам. И не проси. Они умрут. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю. Но они умрут. И никто — слышишь, никто — не остановит меня. Она села в машину Королевской стражи. Ондин усадил Антел рядом. Папирус и Азгор заняли свои места. Двигатель взревел. Шериф стоял на улице, сжимая кулаки, и смотрел, как машина уезжает в темноту. — Что будем делать? — спросил Доби. — Ничего, — ответил Шериф. — Потому что не можем. Папийон опустила голову. В машине Андайн сидела, уставившись в окно. Её рука всё ещё кровоточила, но она не перевязывала её. Боль напоминала ей, что она жива. А скоро напомнит и другим. Машина Королевской стражи ехала по тёмным улицам города. Внутри было тихо — только урчал двигатель да изредка всхлипывал медведь, которого Азгор пристегнул ремнём к сиденью. Волк лежал на полу, связанный по лапам и морде. Мамба скрутилась в клубок в углу и не шевелилась. Антел сидела между Ондином и Андайн, бледная, с пустыми глазами. Папирус сидел у окна и смотрел на проплывающие мимо фонари. Его костяные пальцы сжимали край сиденья так сильно, что пластик трещал. Он не плакал. Скелеты не плачут — у них нет слёзных желёз. Но его плечи дрожали, а из пустых глазниц время от времени вылетали маленькие искры — магия, которую он не мог сдержать. — Папирус, — сказал Ондин тихо. — Ты как? — Я... — голос Папируса сорвался. — Я НОРМАЛЬНО. ВСЁ НОРМАЛЬНО. Он отвернулся к окну, но его плечи задрожали сильнее. — НЕ НАДО МЕНЯ ЖАЛЕТЬ. Я ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС. Я ДОЛЖЕН БЫТЬ СИЛЬНЫМ. — Ты можешь плакать, — сказал Азгор с переднего сиденья. — Это нормально. — СКЕЛЕТЫ НЕ ПЛАЧУТ! — почти закричал Папирус. — У НАС НЕТ... У МЕНЯ НЕТ... Он замолчал. Потому что понял — слёз нет, а боль есть. И она никуда не уходит. — Он всегда говорил, что я слишком громкий, — сказал Папирус тихо. — Что я мешаю ему спать. Что я делаю слишком много спагетти. Что я... что я... Он не договорил. Из его глазниц вырвался сноп искр — ярких, оранжевых, как пламя. — ОН ОБЕЩАЛ, ЧТО ВСЕГДА БУДЕТ РЯДОМ! — закричал Папирус, ударив кулаком по стеклу. — ОН СКАЗАЛ, ЧТО МЫ ВСЕГДА БУДЕМ ВМЕСТЕ! А ТЕПЕРЬ... ТЕПЕРЬ... Он сжался. Спрятал лицо в ладонях. Его плечи ходили ходуном. — ТЕПЕРЬ ЕГО НЕТ. ОН РАССЫПАЛСЯ. Я ВИДЕЛ ПЫЛЬ НА ПОЛУ. Я... Я НЕ УСПЕЛ. Андайн положила свою тяжёлую ладонь ему на плечо. Не сказала ни слова. Просто держала. — Это моя вина, — сказал Папирус сквозь рыдания. — Я ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ ТАМ. Я ДОЛЖЕН БЫЛ ЗАЩИТИТЬ ЕГО. НО Я... Я НЕ УСПЕЛ. — Ты не мог знать, — сказал Ондин. — ДОЛЖЕН БЫЛ ЗНАТЬ! — Папирус поднял голову. Его глазницы горели. — Я ЕГО БРАТ! Я ВСЕГДА ЗНАЛ, ГДЕ ОН! А В ЭТОТ РАЗ... Я НЕ ПОЧУВСТВОВАЛ. Я ДУМАЛ, ОН ПРОСТО СПИТ. ОН ВСЕГДА СПИТ. А ОН... ОН УМИРАЛ. Он всхлипнул. Звук был странным — сухим, хриплым, как скрип старой двери. — Он просил меня верить в людей, — сказал Папирус. — Он говорил, что даже самый плохой может измениться. Что надо давать шанс. А я... я верил. Я давал шанс. И они... они убили его. Ножом. В спину. Он посмотрел на Антел. Та отвернулась. — Я НЕНАВИЖУ ВАС, — сказал Папирус. — Я НИКОГДА НЕ НЕНАВИДЕЛ НИКОГО. НО ВАС... Я НЕНАВИЖУ. Он снова уткнулся лицом в ладони. Андайн сжала его плечо сильнее. — Мы их накажем, — сказала она. — Клянусь. Папирус не ответил. Он плакал. Плакал так, как плачут скелеты — без слёз, но с болью, которая разрывает душу на куски. Машина ехала дальше. Город спал. И никто не знал, что в старой лаборатории Альфис сидит на полу, обняв колени, и смотрит на пустой экран, на котором только что рассыпался в прах её друг. И тоже плачет. Без звука. Без надежды. А где-то в темноте, на крыше, ветер разносил серую пыль. Останки того, кто всегда говорил: «Я всё вижу». И больше не видел ничего. Папирус вышел из машины на ближайшем перекрёстке. Он сказал, что хочет пройтись. Андайн хотела остановить его, но Ондин положил ей руку на плечо и покачал головой. Иногда человеку нужно побыть одному. Даже если этот человек — скелет в доспехах и с разбитым сердцем. Он шёл по тёмным улицам, не разбирая дороги. Ноги сами несли его вперёд, а мысли крутились вокруг одного — пустоты. Раньше, куда бы он ни пошёл, он знал, что Санс где-то рядом. На крыше, на скамейке, в тени. Следит. Наблюдает. Улыбается своей вечной ленивой улыбкой. Теперь никого не было. Только ветер и пыль. Папирус свернул за угол и вышел к детской площадке. Маленькой, уютной, с качелями, горкой и песочницей. Горел один фонарь, и в его жёлтом свете возились дети. Додо строил башню из песка. Рядом бегали его друзья — Пудинг и Слойка. Они смеялись, падали, вставали и бежали дальше. Обычные дети. Обычный вечер. Папирус остановился у забора. Смотрел на них и не видел. Перед глазами стояло другое — как Санс сидит на крыше, как его шарф развевается на ветру, как он подмигивает и говорит: «Эй, брат, не шуми так громко, я спать хочу». Он достал телефон. Пальцы дрожали, когда он разблокировал экран и открыл галерею. Первое фото — они с Сансом. Папирус обнимает брата за плечи, тот стоит, засунув руки в карманы, и улыбается своей вечной улыбкой. На заднем плане — их старый дом в Подземелье. Простые времена. Тихие. Когда никто не умирал. Папирус смотрел на фото. И не мог оторваться. — Эй, дядя, вы чего стоите? — крикнул Додо из песочницы. Папирус не ответил. — Дядя? — Я... — голос Папируса дрогнул. — Я НЕ ДЯДЯ. Я... ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС. Он опустился на колени. Прямо на холодный асфальт, не чувствуя, как бетон впивается в костяные колени. Телефон выпал из рук и уткнулся экраном в землю. Свет погас. — ПАПИРУС ПЛАЧЕТ? — спросил Слойка, подходя ближе. — Скелеты не плачут, — сказал Пудинг, но неуверенно. Папирус заплакал. Не сдерживаясь. Не стыдясь. Он заревел — громко, надрывно, как маленький ребёнок, у которого отобрали самую дорогую игрушку. Его плечи ходили ходуном, из глазниц сыпались искры, а звук, который вырывался из его костяного рта, был похож на вой ветра в трубе. Дети замерли. Они не знали Папируса. Видели его пару раз — когда он раздавал листовки, когда бегал за Сансом, когда кричал что-то про спагетти. Он всегда казался им весёлым, громким, чуточку странным. Но таким — на коленях, с телефоном в пыли, с рыданиями, которые разрывали ночную тишину, — они его никогда не видели. — Он плачет, — сказал Додо. — Настоящий скелет плачет. Он подошёл ближе. Остановился в шаге от Папируса. — Дядя... — тихо сказал он. — У вас что-то случилось? Папирус поднял голову. Его глазницы были пусты, но в них отражался свет фонаря, и казалось, что они горят. — МОЙ БРАТ, — прошептал он. — ОН... ОН УШЁЛ. — Куда? — спросил Пудинг. — НАВСЕГДА. Додо не понял. Он был маленьким. Но он знал, что такое навсегда. Ему объясняли, когда умер его хомячок. — Мне жаль, — сказал Додо. Он протянул лапу и положил на плечо Папирусу. — Моя мама говорит, что когда кто-то уходит, он становится звездой. И светит нам с неба. Папирус посмотрел на небо. Звёзд было много. Очень много. — САНС НЕ ЛЮБИЛ ЗВЁЗДЫ, — сказал он. — ОН ГОВОРИЛ, ЧТО ИХ СЛИШКОМ МНОГО И ОНИ МЕШАЮТ СПАТЬ. Он снова заплакал, но тише. Дети стояли вокруг него — маленькие, пушистые, с большими глазами. Они не знали, что сказать. Но они не уходили. Потому что иногда нужно просто быть рядом. — Хотите, я принесу вам печенье? — спросила Слойка. — Моя мама печёт очень вкусное. Папирус покачал головой. — НЕ ХОЧУ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ САНС ВЕРНУЛСЯ. Додо сел рядом с ним на асфальт. — А он не вернётся? — НЕ ЗНАЮ. — Тогда, — Додо задумался, — тогда мы посидим с вами. Чтобы вам не было так одиноко. Папирус посмотрел на него. Маленький лабрадор с большими ушами и добрыми глазами. Он улыбнулся. В первый раз за этот вечер. — ТЫ ХОРОШИЙ, — сказал он. — Я знаю, — ответил Додо. Они сидели на детской площадке до тех пор, пока не пришла мама Додо и не забрала его домой. Папирус остался один. Но ему уже не было так больно. Он поднял телефон, стряхнул пыль с экрана. Фотография всё ещё была там. Санс улыбался. Папирус убрал телефон в карман. — Я СТАНУ КОРОЛЕВСКИМ СТРАЖНИКОМ, — сказал он в темноту. — Я БУДУ ЗАЩИЩАТЬ ТЕХ, КТО НЕ МОЖЕТ ЗАЩИТИТЬ СЕБЯ САМ. Я СДЕЛАЮ ЭТО ДЛЯ ТЕБЯ, БРАТ. Он встал, отряхнул колени и пошёл в сторону дома. Звёзды светили ему в спину. Спустя двадцать пять минут на площадку пришли Андайн и Ондин. Они шли не спеша, с двумя большими пакетами. Андайн несла пиво — тяжёлые бутылки, звякающие стеклом. Ондин — чипсы, орешки, солёные крендельки. Они сели на лавочку, где недавно плакал Папирус, и открыли бутылки. — За него, — сказала Андайн, поднимая бутылку. — За брата, — ответил Ондин. Они выпили. Молча. Чипсы хрустели, пиво пенилось, звёзды смотрели сверху. Где-то вдалеке лаяла собака, но здесь, на маленькой детской площадке, было тихо и пусто. — Он был ленивым ублюдком, — сказала Андайн, откусывая кренделёк. — Вечно спал. Вечно шутил не вовремя. Вечно бесил меня своей улыбкой. — Но ты его уважала, — сказал Ондин. — Уважала, — кивнула Андайн. — Он был единственным, кто не боялся меня. Даже когда я орала. Даже когда кидалась копьями. Он просто смотрел и улыбался. А потом говорил: «Эй, Андайн, не кипятись, всё будет окей». Она сделала большой глоток. — И что теперь? Ничего не окей. Его нет. И ничего уже не будет как раньше. Ондин молчал. Он знал, что сестре нужно выговориться. — Он верил в людей, — продолжила Андайн. — В монстров. В этих... в животных. В каждого, кто попадался ему на пути. Он давал шанс даже тем, кто его не заслуживал. И они... они убили его. Ножом. В спину. Она сжала бутылку так, что стекло треснуло. — Я убью их, — сказала она. — Всех. Волка. Мамбу. Медведя. Эту... учёную мразь. Я убью их собственными руками. И никто меня не остановит. — Я знаю, — сказал Ондин. В этот момент на площадку вошёл Шериф Лабрадор. Он был в форме, без шапочки, с красными глазами — видимо, тоже не спал. Остановился в нескольких шагах от лавочки, скрестил руки на груди. — Андайн, — сказал он. — Ты не убьёшь их. Андайн подняла голову. Её единственный глаз горел. — Чего? — Ты не убьёшь их, — повторил Шериф. — Я арестую тебя и посажу в тюрьму, если ты это сделаешь. Андайн встала. Бутылка выпала из её руки и разбилась об асфальт. — Ты... что сказал? — голос её был тихим, но в нём слышался металл. — Закон есть для всех, — сказал Шериф, не отступая. — Ты не имеешь права вершить самосуд. Даже если ты — глава королевской стражи. Андайн шагнула к нему. Ондин остался сидеть на лавочке, но его копьё уже начало светиться в руке. — Слушай сюда, собачка, — сказала Андайн, нависая над Шерифом. — Закон есть и в королевской страже. Но мы служим по понятиям стражи. А по нашим понятиям, убийца отвечает за убийство. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. — Это варварство, — сказал Шериф. — Это справедливость, — ответила Андайн. — Меня монстры все знают. Я — героиня. Я защищала Подземелье, когда вы тут спали в своих кроватках. Я воевала, убивала, рисковала. И теперь какой-то пёс в фуражке будет учить меня, что такое закон? Она схватила его за воротник и притянула к себе. — Если ты встанешь на моём пути, я размажу тебя по стенке. Вместе с твоими собачками. Вместе с твоими наручниками. Вместе с твоим грёбаным законом. Шериф не моргнул. Но его уши прижались к голове. — Ты не сделаешь этого, — сказал он. — Хочешь проверить? — усмехнулась Андайн. Ондин встал и положил руку на плечо сестры. — Хватит, — сказал он. — Не сейчас. Андайн отпустила Шерифа. Отступила на шаг. — Убирайся, — сказала она. — Пока я не передумала. Шериф развернулся и пошёл прочь. На полпути он остановился, не оборачиваясь. — Я буду следить за тобой, — сказал он. — И если ты сделаешь это — я посажу тебя. Клянусь. — Смотри, — ответила Андайн. — Только не ослепни. Шериф ушёл. Андайн села обратно на лавочку, открыла новую бутылку, отхлебнула. — Я всё равно их убью, — сказала она. — Знаю, — ответил Ондин. Звёзды смотрели на них сверху. Им не было дела до законов. Им было всё равно. Они выпили ещё. Молча, без тостов, без лишних слов. Пиво кончилось, чипсы — тоже. Ондин собрал пустые бутылки в пакет, Андайн затушила последнюю сигарету о край лавочки. Встали. Пошли. Город спал, фонари мигали, где-то вдалеке слышались шаги — может, патруль, может, просто гуляка, который не мог уснуть. Дом встретил их темнотой и тишиной. Ондин скинул кроссовки у порога, прошёл на кухню, выбросил пустые бутылки в мусорное ведро. Андайн не разувалась — поднялась к себе, хлопнула дверью. Спать она не легла. Спать она вообще не собиралась. Просто сидела на кровати, сжимая в руке копьё, и смотрела в стену. В лаборатории Альфис сидела за столом. Не работала. Не читала. Не печатала. Просто смотрела в стену. Мониторы погасли, приборы молчали, даже робот-помощник забился в угол и не пищал. На столе стояла чашка с давно остывшим чаем. Альфис не пила его. Она вообще ничего не делала. В голове крутилась одна картинка — Санс, который падает на пятую точку. Кровь. Пыль. Тишина. Она не была там, но видела. Через камеру. Через монитор. Через свои дурацкие очки, которые не могли ничего изменить. — Дура, — прошептала она. — Я дура. Надо было позвонить раньше. Надо было предупредить. Надо было... Она не договорила. Слёзы текли по щекам, капали на стол, на клавиатуру, на остывший чай. Альфис не вытирала их. Меттатон заглянул в лабораторию, но не вошёл. Он стоял в дверях, сжимая в руках розовый шарф, который когда-то ему подарил Санс. Сказал: «Носи, это твой цвет». Меттатон не носил. Боялся испортить. А теперь поздно. — Альфис, — тихо сказал он. — Уйди, — ответила она. — Может, тебе нужно... — Уйди, пожалуйста. Меттатон ушёл. Дверь закрылась. Альфис осталась одна. Сидела и смотрела в стену. Белую, пустую, без единого пятнышка. Туда, где можно спрятаться от мыслей. Но мысли были везде. — Прости, Санс, — прошептала она. — Я не успела. Я никогда не успеваю. Телефон молчал. Никто не звонил. Никто не писал. Потому что нечего было сказать. Слова кончились. Осталась только пустота. И тишина. И белая стена, на которой ничего не изменится. Никогда. А где-то в темноте, на крыше, ветер разносил серую пыль. Останки того, кто всегда говорил: «Я всё вижу». И больше не видел ничего. Только тьму. Бесконечную, холодную, беззвучную тьму. Ториэль стояла на кухне, сжимая край стола так, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела на три тарелки с ещё тёплой запеканкой, на три стакана с соком, на три пары ложек, аккуратно разложенных на салфетках. Обычный ужин. Обычный вечер. Но обычным он не будет никогда. Из комнаты доносился смех. Азриэль что-то выкрикивал, командуя своими игрушечными солдатиками. Фриск тихо, почти беззвучно, комментировал каждое его действие. Чара иногда вставляла свои едкие замечания, от которых Азриэль заливался ещё более громким смехом. Они не знали. Они ничего не знали. Ториэль закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Нужно было сказать. — Дети, идите ужинать, — позвала она. Азриэль прибежал первым, запыхавшийся, с игрушечным мечом в руке. Фриск и Чара вошли следом, тихо переговариваясь о чём-то своём. Ториэль усадила их за стол, поставила тарелки, налила сок. Сама не села. Встала у стены, сложив руки на груди. — Мам, а ты чего не ешь? — спросил Азриэль, жуя запеканку. — Я не голодна, — ответила Ториэль. — Дети... мне нужно вам кое-что сказать. Азриэль поднял голову. Фриск перестал жевать. Чара отложила ложку. — Что случилось? — спросила Фриск. Ториэль помолчала. Слова не шли. Они застревали в горле, как кости. — Санс... — начала она и запнулась. — Дядя Санс? — Азриэль оживился. — Он придёт сегодня в гости? Он обещал научить меня делать эту свою штуку... ну, когда кости из земли вылетают! — Нет, — Ториэль покачала головой. — Он не придёт. Никогда. Тишина стала плотной, как вода на глубине. Азриэль перестал жевать. Фриск опустила взгляд. Чара замерла. — Почему? — спросил Азриэль. — Он обиделся на нас? — Нет, — Ториэль присела на корточки, чтобы быть на уровне его глаз. — Его больше нет, Азриэль. Санс... умер. Азриэль смотрел на неё. В его зелёных глазах сначала промелькнуло непонимание. Потом удивление. Потом страх. — Как — умер? — голос его дрогнул. — Он же скелет. Скелеты не умирают. Они... они всегда возвращаются. Как в игре. — Не в этот раз, — сказала Ториэль. — Его убили. Плохие люди. Ножом. Азриэль выронил ложку. Она упала на пол с глухим стуком. Фриск закрыла лицо руками. Чара отвернулась к стене, её плечи дрожали. — Кто? — прошептал Азриэль. — Злые люди, — повторила Ториэль. — Их уже поймали. Им не уйти от наказания. — Я хочу их увидеть, — сказал Азриэль. — Я хочу... я хочу... Он не договорил. Слёзы текли по его щекам, капали на запеканку, на стол, на пол. — Я хочу, чтобы дядя Санс вернулся, — закончил он и заплакал. Ториэль обняла его. Прижала к себе, гладя по голове, по маленьким рожкам, по мягким белым волосам. — Я тоже, — прошептала она. — Я тоже. Фриск сидела, опустив голову. Она не плакала. Она просто смотрела в одну точку и сжимала кулаки. — Он был хорошим, — сказала она. — Он всегда давал мне второй шанс. Всегда верил, что я могу стать лучше. Даже когда я сама в это не верила. — Он всем давал шанс, — сказала Чара, не оборачиваясь. — Даже тем, кто его не заслуживал. Она повернулась. Её глаза были сухими, но в них горело что-то страшное. — Я убью их, — сказала она. — Нет, — Ториэль покачала головой. — Не ты. И не сейчас. Сядь и ешь. Чара хотела возразить, но посмотрела на Азриэля — на его слёзы, на его дрожащие губы — и села. Взяла ложку. Но есть не стала. Азриэль уткнулся в плечо матери и плакал. Плакал так, что сотрясался всем телом. — Почему они это сделали? — спрашивал он сквозь рыдания. — За что? — Потому что злые люди не думают о других, — ответила Ториэль. — Они думают только о себе. — А дядя Санс... он теперь на небе? — Да, — Ториэль поцеловала его в макушку. — Он теперь звезда. И всегда будет смотреть на нас. Азриэль поднял голову. Посмотрел в окно, где уже зажигались первые звёзды. — Я буду смотреть на него каждый вечер, — сказал он. — И рассказывать ему, как прошёл мой день. — Он будет рад, — сказала Ториэль. Фриск подошла к окну. Посмотрела на звёзды. — Прощай, Санс, — прошептала она. — Спасибо за всё. Чара стояла в углу и молчала. Она не прощалась. Она не умела. Но в её сердце что-то умерло сегодня. И что-то новое родилось. Тёмное. Опасное. Азриэль уснул за столом, уронив голову на сложенные руки. Ториэль укутала его в плед и отнесла в кровать. Фриск помогла убрать со стола. Чара вышла на крыльцо и села на ступеньки, глядя на ночное небо. — Отдыхай, — сказала она. — А мы тут сами разберёмся. Звёзды не ответили. Но ей показалось, что одна из них мигнула ярче. Может, это был он. А может, просто показалось. Андайн сидела дома за столом, положив ноги на стул напротив. В руке она держала бокал с красным вином — уже не первый. Глаза покраснели, повязка на левом глазу съехала набок, но она не поправляла. Волосы, обычно собранные в высокий хвост, растрепались и падали на лицо грязными прядями. Она выглядела не как капитан королевской стражи. Она выглядела как женщина, у которой отняли друга. — Это ужасно, — сказала она вслух. Голос был хриплым, срывающимся. Она сделала глоток. Вино было горьким. Или это просто вкус сегодня был таким. — Он всегда говорил, что я слишком громкая, — продолжила она, обращаясь к пустой комнате. — Что я могу разбудить весь Подземелье своим ором. А теперь... теперь я могу орать сколько угодно. Никого не разбужу. Она усмехнулась. Усмешка вышла кривой, злой. — Трус, — сказала она. — Ленивый, никчёмный трус. Зачем ты пошёл туда один? Зачем не позвал нас? Мы бы... мы бы разобрались с ними. Мы бы... Она замолчала. Потому что знала — они бы тоже не успели. Санс всегда действовал первым. Слишком быстрым. Слишком самоуверенным. — Я ненавижу тебя, — прошептала Андайн. — Ненавижу, что ты умер. Ненавижу, что оставил нас. Ненавижу, что не дал шанса себя спасти. Она допила вино. Поставила бокал на стол, но тот покачнулся и упал, разбившись вдребезги. — Чёрт, — сказала она и не стала убирать. Она опустила голову на руки. Плечи её дрожали. — Я убью их, — сказала она. — Клянусь. Я убью их всех. Волка. Мамбу. Медведя. Антел. Я вырву им сердца. Я скормлю их собакам. Я... Она не договорила. Слёзы текли по её чешуйчатым щекам, капали на стол, на осколки бокала, на её собственные руки. Андайн не плакала никогда. Даже в детстве. Даже когда проигрывала бои. Даже когда теряла солдат. Сейчас она плакала. Потому что Санс был не просто другом. Он был тем, кто принимал её такой, какая она есть. Грубой. Шумной. Бешеной. И никогда не просил меняться. — Прости, — прошептала она. — Что не уберегла. В дверь постучали. Андайн не ответила. Стук повторился. — Уйди, — сказала она. Дверь открылась. Вошёл Ондин. Посмотрел на разбитый бокал, на плачущую сестру, на почти пустую бутылку вина. Ничего не сказал. Просто сел рядом, взял её за руку и сжал. — Он был хорошим, — сказал Ондин. — Лучшим, — ответила Андайн. Они сидели в темноте, слушая, как тикают часы на стене. Где-то за окном лаяла собака. Где-то в небе зажигались звёзды. Андайн вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Завтра, — сказала она. — Завтра я начну охоту. — Я с тобой, — сказал Ондин. — Знаю. Она взяла новую бутылку, открыла, сделала глоток прямо из горла. Ондин не стал её останавливать. Иногда вино — единственное лекарство. Но оно не помогало. Потому что никакое лекарство не могло вернуть друга. Только месть. А месть была холодным блюдом. Но Андайн умела ждать. И умела ненавидеть. А где-то в темноте, на крыше, ветер разносил серую пыль. Останки того, кто всегда говорил: «Я всё вижу». И больше не видел ничего. Только тьму. Бесконечную, холодную, беззвучную тьму. Андайн потянулась к пульту, лежащему на краю стола. Пальцы дрожали, и она с трудом попала по кнопке. Телевизор мигнул, зашумел и наконец показал картинку — студия новостей, ведущая-кошка в синем пиджаке с экранной улыбкой. — Добрый вечер, — сказала ведущая. — В эфире новости города BabyBus. Сегодня произошло событие, которое потрясло всех жителей. Андайн замерла. Её рука с бокалом застыла в воздухе. — Королевская стража официально объявила о гибели одного из своих членов, — продолжила ведущая. — Санс, известный своей способностью телепортироваться и следить за порядком в городе, был убит при задержании особо опасных преступников. На экране показали фотографию Санса. Не ту, где он спит на крыше. Не ту, где он ест бургер. Официальную — с его разрешения, наверное, хотя Андайн знала, что Санс никогда не давал разрешения. Он не любил фотографироваться. — Преступники, среди которых — недавно сбежавшая из тюрьмы доктор Антел, а также ранее судимые Волк, Чёрная Мамба и Бурый Медведь, — задержаны. Однако подробности задержания не разглашаются. Андайн усмехнулась. — Не разглашаются, — повторила она. — Потому что мы их сами взяли. А вы, собачки, только языками чесать умеете. — Жители города выражают соболезнования семье погибшего, — сказала ведущая. — Особенно его брату, Папирусу, который в настоящее время находится в тяжёлом психологическом состоянии. На экране показали Папируса. Он сидел на скамейке в парке, обхватив голову руками. Рядом с ним сидел какой-то маленький пёс — кажется, племянник шерифа. Додо. Он что-то говорил Папирусу, но тот не отвечал. — Ублюдки, — прошептала Андайн. — Вы сделали это. Вы убили его. А теперь показываете по телеку, как он страдает. Она хотела выключить телевизор, но не смогла. Пальцы не слушались. — В память о Сансе, — сказала ведущая, — завтра в полдень на центральной площади состоится митинг. Приглашаются все желающие. — Митинг, — усмехнулась Андайн. — Они будут говорить красивые слова. Ставить свечки. Плакать. А потом пойдут домой и забудут. Она допила вино прямо из горла. — А я не забуду. Телевизор продолжал шуметь. Ведущая что-то говорила о погоде, о пробках, о новых правилах парковки. Андайн не слушала. Она смотрела на фотографию Санса, которая висела в углу экрана. Улыбающийся скелет в тапках и шортах. — Спи спокойно, — сказала Андайн. — Я за тебя отомщу. Она выключила телевизор. В комнате стало тихо. Только часы тикали на стене да где-то за окном лаяла собака. Андайн сидела в темноте, сжимая в руке пустой бокал, и смотрела в одну точку. В её голове уже созревал план. Завтра. Завтра начнётся охота. И никто — слышишь, никто — не остановит её.