Монстры в Babybus

Раннее утро встретило Андайн серым светом из окна. Она не спала — она просто лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, и слушала, как тикают часы на стене. Голова болела. Вино давало о себе знать тяжёлой пульсацией в висках, но она не жалела. Сегодня можно было быть слабой. Только сегодня. Ондин спал в своей комнате. Она слышала его ровное дыхание через стену. Хорошо, что он спит. Пусть отдыхает. Сегодня ему тоже понадобятся силы. Андайн взяла телефон. Экран загорелся, показывая кучу пропущенных сообщений и звонков. Она не стала их читать. Открыла контакты, нашла Альфис. Палец завис над кнопкой вызова на секунду, потом нажал. — Алло? — голос Альфис был тихим, сонным, но в нём чувствовалась та же тяжёлая усталость, что и у самой Андайн. — Привет, — сказала Андайн. — Ты как? — Жива, — ответила Альфис. — А ты? — Тоже. — Андайн помолчала. — Сегодня поминки. В центре города. — Я знаю, — Альфис вздохнула. — Я буду. Меттатон сказал, что организует трансляцию. Для тех, кто не сможет прийти. — Пусть организует. Лишь бы не мешал. — Он не будет. Он тоже... — Альфис запнулась. — Он тоже переживает. Андайн усмехнулась. Усмешка вышла кривой, злой. — Все переживают. Только толку от этого? — Не начинай, Андайн. Не сегодня. — Ладно, — Андайн провела рукой по лицу. — Не буду. Слушай, давай встретимся до поминок. У фонтана. В одиннадцать. — Хорошо, — согласилась Альфис. — Я приду. Мы с Меттатоном. — Я с Ондином. — Договорились. Андайн хотела положить трубку, но Альфис её остановила. — Андайн... — Что? — Ты в порядке? Андайн помолчала. Посмотрела в окно, на серое небо, на пустую улицу, на фонарь, который всё ещё горел, хотя давно пора было погаснуть. — Нет, — сказала она. — Но буду. — Я рядом, — сказала Альфис. — Знаю. Андайн положила трубку. Посидела ещё минуту, сжимая телефон в руке, потом встала. Пол был холодным, но она не обратила внимания. Прошла в ванную, включила свет. Зеркало показало ей женщину, которую она не узнавала. Красные глаза, растрёпанные волосы, повязка на левом глазу съехала набок. Она выглядела уставшей. Старой. Разбитой. — Соберись, — сказала она своему отражению. — Ты — капитан королевской стражи. Ты не имеешь права выглядеть как развалина. Она умылась холодной водой. Почистила зубы. Расчесала волосы и собрала их в высокий хвост — такой же, как всегда. Поправила повязку. Посмотрела на себя ещё раз. Уже лучше. — Сегодня мы прощаемся с другом, — сказала она. — А завтра — начинаем охоту. Она выключила свет и вышла из ванной. Ондин уже проснулся. Он стоял в коридоре, в своей старой футболке и мятых штанах, и смотрел на неё. — Ты идёшь? — спросил он. — Иду, — ответила Андайн. — Одевайся. Он кивнул и ушёл в свою комнату. Андайн прошла на кухню, налила себе стакан воды, выпила залпом. Поставила стакан на стол и посмотрела в окно. Там, за серым небом, уже поднималось солнце. Бледное, холодное, равнодушное. — Сегодня мы тебя проводим, Санс, — сказала она. — Ты заслужил хорошие поминки. С костями. С кетчупом. С шутками, которые никто не поймёт. Она усмехнулась и пошла одеваться. Чёрная майка. Синие джинсы. Красные сапоги в полосу. Повязка на глазу — ровно, как положено. Копьё — в руку. — Готов, — сказал Ондин, выходя из комнаты. — Готов, — ответила Андайн. Они вышли на улицу. Город просыпался. Люди шли на работу, заводили машины, выгуливали собак. Никто не знал, что сегодня монстры будут прощаться со своим другом. Никто не знал, что после поминок начнётся нечто страшное. Но Андайн знала. И она была готова. Они встретились у фонтана. Время было около десяти, но все уже были в сборе. Фонтан не работал — его отключили на зиму, и в чаше лежали сухие листья и мелкие ветки. Вокруг суетились монстры, полицейские, несколько добровольцев из жителей города. Кто-то расставлял стулья, кто-то вешал чёрные ленты, кто-то проверял звук. Альфис стояла у микрофона, проверяя провода. Её руки дрожали, но она старалась не показывать этого. Меттатон крутился рядом, поправляя свой розовый галстук и время от времени бросая взгляды на экран телефона — там шла трансляция, которую он настроил для тех, кто не мог прийти. Зрителей пока было мало, но Меттатон знал — к полудню их станет тысячи. Ториэль развешивала фотографии Санса на мольбертах. Фотографии были разными — на одной он спал на крыше, на другой — ел бургер, на третьей — стоял рядом с Папирусом, обняв брата за плечи. Она вздыхала, поправляла каждую рамку, отходила, смотрела, возвращалась и поправляла снова. Ей хотелось, чтобы всё было идеально. Хотя идеально уже ничего не могло быть. Азгор помогал носить стулья. Он делал это молча, тяжело, будто каждый стул весил тонну. Иногда он останавливался, смотрел на фотографии, сжимал челюсть и продолжал работу. Он не плакал. Короли не плачут. Но его глаза были красными. Азриэль играл на детской площадке, которая находилась в нескольких метрах от места церемонии. Фриск и Чара были с ним. Они строили башню из песка, но без обычного веселья. Фриск иногда поглядывала на взрослых, Чара сидела в стороне и молчала. Азриэль был единственным, кто не понимал всей тяжести момента. Для него дядя Санс просто ушёл на небо и теперь смотрит на них. Он не знал про нож. Не знал про кровь. Не знал про пыль. И, наверное, это было к лучшему. Папирус стоял в стороне от всех. Он не помогал. Не говорил. Не двигался. Он просто стоял, уставившись в одну точку, и сжимал в руке красный шарф — тот самый, который когда-то подарил ему Санс. Шарф был старым, потрёпанным, но Папирус носил его с гордостью. Теперь он носил его как память. Азгор подошёл к нему. Остановился рядом. Посмотрел на профиль скелета — костяной, неподвижный, с пустыми глазницами, в которых не было ни боли, ни слёз, только пустота. — Всё хорошо? — спросил Азгор тихо. Папирус не ответил. — Папирус, — Азгор положил свою тяжёлую ладонь ему на плечо. — Ты как? — Я... — голос Папируса был сухим, хриплым, как скрип старой двери. — Я НОРМАЛЬНО. ВСЁ НОРМАЛЬНО. — Ты не нормально, — сказал Азгор. — Ты стоишь здесь уже час. Не двигаешься. Не говоришь. Не помогаешь. — Я НЕ МОГУ, — прошептал Папирус. — Я НЕ МОГУ ПОМОГАТЬ. ПОТОМУ ЧТО... ПОТОМУ ЧТО ЕСЛИ Я НАЧНУ ДВИГАТЬСЯ, Я РАЗВАЛЮСЬ. НА КУСКИ. КАК ОН. Азгор сжал его плечо сильнее. — Ты не развалишься. Ты сильный. — Я НЕ СИЛЬНЫЙ, — сказал Папирус. — Я ВСЕГДА ПРИТВОРЯЛСЯ. ДУМАЛ, ЧТО ЕСЛИ БЫТЬ ГРОМКИМ, ЕСЛИ ВЕРИТЬ В СЕБЯ, ЕСЛИ НИКОГДА НЕ СДАВАТЬСЯ — ТО СТАНЕШЬ СИЛЬНЫМ. А ТЕПЕРЬ... ТЕПЕРЬ Я ПОНЯЛ, ЧТО ЭТО НЕ ТАК. СИЛА — ЭТО КОГДА ТЫ ПРОДОЛЖАЕШЬ ИДТИ, ДАЖЕ КОГДА НЕТ СИЛ. А У МЕНЯ... У МЕНЯ ИХ НЕТ. Азгор молчал. Он знал, что слова сейчас бесполезны. — Я хочу, чтобы он вернулся, — сказал Папирус. — Я ХОЧУ, ЧТОБЫ МОЙ БРАТ ВЕРНУЛСЯ. — Я знаю, — ответил Азгор. — Мы все хотим. Они стояли рядом, глядя на пустую сцену, где через сорок три минуты начнётся церемония. Где будут говорить слова, которых никто не слышит. Где будут плакать те, кто не плакал годами. Где будут прощаться с тем, кто всегда был рядом. — Он любил кетчуп, — сказал Папирус. — Что? — не понял Азгор. — САНС. ОН ЛЮБИЛ КЕТЧУП. ПИЛ ЕГО ПРЯМО ИЗ БУТЫЛКИ. Я ГОВОРИЛ ЕМУ, ЧТО ЭТО НЕПОЛЕЗНО, А ОН СМЕЯЛСЯ. И ЕЩЁ ОН ЛЮБИЛ СПАТЬ. МОГ ПРОСПАТЬ ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ. И ШУТИТЬ. ВСЕГДА ШУТИТЬ. ДАЖЕ КОГДА ВСЁ ПЛОХО. Папирус повернулся к Азгору. В его пустых глазницах отражался серый свет утреннего неба. — ОН ГОВОРИЛ, ЧТО ГЛАВНОЕ — НЕ ТЕРЯТЬ ЧУВСТВО ЮМОРА. А ТЕПЕРЬ Я НЕ МОГУ ШУТИТЬ. ПОТОМУ ЧТО БЕЗ НЕГО ШУТКИ — НЕ ШУТКИ. Азгор обнял его. Скелет был твёрдым и холодным, но Азгор не отпускал. — Ты справишься, — сказал он. — Мы все справимся. — НАДЕЮСЬ, — ответил Папирус. Они стояли так до тех пор, пока Ториэль не позвала их помогать с последними приготовлениями. До церемонии оставалось сорок три минуты. Время шло медленно, как патока. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в вечность. Меттатон до сих пор возился с оборудованием, проверял камеры, микрофоны, связь. Его экран-лицо то и дело менял выражение — от сосредоточенного до панического. Он хотел, чтобы всё было идеально. Для Санса. Для себя. Для всех, кто смотрит. — Ты справишься, — сказала Альфис, поправляя провод. — Должен, — ответил Меттатон. — Это мой звёздный час. Самый важный в моей жизни. Я не имею права ошибиться. Он повторял скороговорки шёпотом, чтобы никто не слышал: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку», «Карл у Клары украл кораллы», «Ехал Грека через реку». Речь должна быть чёткой. Явной. Понятной. Чтобы каждое слово достигало сердца зрителя. Андайн стояла у фонтана, скрестив руки на груди, и смотрела на сцену. Рядом с ней стоял Ондин. Они о чём-то говорили — тихо, чтобы никто не слышал. Лица их были серьёзными. Андайн иногда кивала, Ондин качал головой. Спорили. Или обсуждали планы. Или просто пытались поддержать друг друга в этой тяжёлой тишине. Народ стал потихоньку собираться. Сначала пришли несколько любопытных — те, кто читал новости и хотел посмотреть на монстров вживую. Потом подтянулись полицейские — Шериф Лабрадор, Доби, Папийон. Они стояли в стороне, не вмешиваясь. Потом пришли жители города — те, кто знал Санса, кто видел его на улицах, кто получал от него помощь. Немного. Но они были. Альфис взглянула на часы. 11:55. — Меттатон, пора, — сказала она. — Я знаю, — ответил он, поправляя галстук. — Я готов. Он встал за микрофон. Проверил уровень звука. Откашлялся. Экран-лицо его стал серьёзным — впервые за долгое время. В 12:00 ровно Меттатон поднял руку, призывая к тишине. Площадь замерла. Даже дети перестали шуметь. Даже ветер, казалось, затих. — Дорогие друзья, — начал Меттатон. Голос его был тихим, непривычно тихим для того, кто привык кричать на всю студию. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы проститься с тем, кто... кто был частью нашей жизни. Частью нашего мира. Частью нашего сердца. Он сделал паузу. Сглотнул. Экран-лицо мигнул. — Санс, — продолжил он, — был не просто скелетом. Он был другом. Он был братом. Он был тем, кто всегда появлялся, когда ты его не ждал, и исчезал, когда ты моргал. Он шутил, когда нужно было плакать. И молчал, когда нужно было слушать. Меттатон посмотрел на Папируса, который стоял в первом ряду, сжимая в руке красный шарф. — Я не был его лучшим другом, — сказал Меттатон. — Мы часто спорили. Я считал его ленивым неудачником. Он считал меня пафосным клоуном. Но... но он уважал меня. И я уважал его. Он перевёл взгляд на фотографии, развешанные на мольбертах. — Он верил в людей. В монстров. В каждого, кто переступал черту. Он давал шанс даже тем, кто его не заслуживал. И это... это сделало его великим. Меттатон замолчал. Его экран-лицо потускнел. — Я не умею говорить такие речи, — признался он. — Я привык развлекать. Смешить. Радовать. Но сегодня... сегодня я хочу сказать одно: спасибо, Санс. За всё. За шутки. За улыбку. За то, что ты был. Он отошёл от микрофона. В зале повисла тишина. Кто-то всхлипнул. Кто-то вытер слезу. Андайн сжала кулаки. Ондин опустил голову. Меттатон встал рядом с Альфис, и та сжала его руку. — Ты молодец, — прошептала она. — Я знаю, — ответил он. Церемония продолжалась. Но слова уже не имели значения. Важны были чувства. Боль. Память. И обещание, которое каждый дал себе в эту минуту. Санс не вернётся. Но его дело — жить. В каждом из них. В каждом поступке. В каждой шутке, сказанной вовремя. В каждом моменте, когда нужно выбрать — улыбнуться или заплакать. Они выбрали улыбаться. Потому что Санс не любил слёз. Им бы не понравилось. Речь шла. Слова лились, как вода — тягуче, медленно, тяжело. Меттатон говорил о Сансе, о его шутках, о его лени, о его вере в лучшее. Альфис стояла рядом, сжимая в руках микрофон, готовая подхватить, если голос Меттатона сорвётся. Ториэль вытирала слёзы краем платка. Азгор смотрел в землю, сжав челюсть так, что желваки ходили ходуном. Время тянулось медленно. Каждая минута казалась часом. Каждый вздох — вечностью. Папирус стоял в первом ряду. Он не двигался. Не говорил. Не плакал. Он просто смотрел на фотографию брата — на ту, где Санс сидит на крыше, болтая ногами, и улыбается своей вечной ленивой улыбкой. — ...он верил, что даже самый плохой человек может измениться, — говорил Меттатон. — И он давал шанс. Каждому. Даже тем, кто его не заслуживал. Папирус сжал шарф в руке так, что костяные пальцы затрещали. — ...он говорил, что главное — не терять чувство юмора. Потому что без юмора жизнь — это просто набор несчастных случаев... — НЕ МОГУ, — прошептал Папирус. Никто не услышал. — Я НЕ МОГУ, — повторил он громче. Люди начали оборачиваться. Папирус развернулся и побежал. Не пошёл — побежал, расталкивая локтями зрителей, сбивая стулья, не разбирая дороги. Его шарф развевался за спиной, как красное знамя, которое несут с поля боя. — Папирус! — крикнула Ториэль, но он не обернулся. — Ты куда? — закричал Меттатон в микрофон. — Стой! Папирус не остановился. Он бежал к выходу с площади, туда, где за деревьями начинался парк. Туда, где можно спрятаться. Где можно остаться одному. Люди зашептались. Кто-то вздохнул, кто-то покачал головой, кто-то просто смотрел в сторону, куда убежал скелет. — Бедный, — сказала какая-то женщина. — Не выдержал, — ответил её спутник. Ондин не стал ждать. Он сорвался с места и побежал следом, перепрыгивая через стулья, обгоняя зевак. Его длинные красные волосы развевались на ветру, копьё в руке засветилось, готовое защитить друга от любой угрозы — даже от него самого. — Папирус! Стой! — крикнул Ондин. Скелет не обернулся. Он бежал всё быстрее, хотя кости не должны были так быстро двигаться. Он бежал так, как бегут от смерти. Хотя смерть уже была позади. Ондин свернул за угол, промчался мимо лавочек, мимо кустов, мимо детской площадки, где утром играл Азриэль. Папирус был уже у самого леса, когда Ондин почти настиг его. — Остановись! — крикнул Ондин, хватая скелета за плечо. Папирус дёрнулся, вырвался, упал на колени. Он сжал голову руками, его плечи ходили ходуном. — ОСТАВЬ МЕНЯ! — закричал он. — ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! — Не оставлю, — сказал Ондин, опускаясь рядом с ним на корточки. — Ты не один. Ты никогда не был один. — А САНС? — Папирус поднял голову. Его пустые глазницы были пусты, но в них отражалась боль, которую нельзя описать словами. — ОН БЫЛ ОДИН. КОГДА УМИРАЛ. БЕЗ МЕНЯ. БЕЗ ВСЕХ. Я ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ РЯДОМ. Я НЕ УСПЕЛ. — Ты не мог знать, — сказал Ондин. — ДОЛЖЕН БЫЛ ЗНАТЬ! — закричал Папирус. — ОН МОЙ БРАТ! МОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ БРАТ! А ТЕПЕРЬ... ТЕПЕРЬ ЕГО НЕТ. Он уткнулся лицом в колени и затих. Не плакал — скелеты не плачут. Но его плечи дрожали. Ондин сидел рядом и молчал. Не говорил, что всё будет хорошо. Не говорил, что Санс на небе. Не говорил ничего. Потому что иногда слова бесполезны. Иногда нужно просто быть рядом. — Пойдём обратно, — сказал Ондин через несколько минут. — НЕ МОГУ, — ответил Папирус. — Я НЕ МОГУ СМОТРЕТЬ НА ЕГО ФОТОГРАФИИ. НЕ МОГУ СЛУШАТЬ ЭТИ РЕЧИ. НЕ МОГУ... НЕ МОГУ. — Не надо смотреть, — сказал Ондин. — Просто постой рядом. Просто будь там. Папирус поднял голову. Посмотрел на Ондина. В его пустых глазницах отражалось небо — серое, холодное, бесконечное. — ХОРОШО, — сказал он. — Я ПОЙДУ. НО ТОЛЬКО РАДИ ТЕБЯ. И РАДИ НЕГО. Он встал. Отряхнул колени. Поправил шарф. Ондин поднялся следом. Они пошли обратно к площади — медленно, плечо к плечу, как братья. Не кровные. Но настоящие. Люди расступались перед ними, не говоря ни слова. А на площади Меттатон продолжал говорить. О вере. О надежде. О том, что даже после самой тёмной ночи наступает рассвет. Папирус встал на своё место. Посмотрел на фотографию Санса. И не отвёл взгляда. Меттатон отошёл от микрофона, вытирая экран-лицо платком. Он сделал свою часть. Теперь слово должны были сказать те, кто знал Санса лучше всех. Те, кто был рядом. Те, кто не спал ночами, думая о нём. — Сейчас, — сказал Меттатон, глядя в зал, — близкие люди Санса скажут свои слова. Пожалуйста, без лишнего шума. Без аплодисментов. Просто слушайте. Он отошёл в сторону, и к микрофону вышла Альфис. Она была бледной, даже для монстра. Очки съехали на кончик носа, но она не поправляла. Руки дрожали. Она сжала микрофон так, что костяшки пальцев побелели. — Санс... — начала она. Голос дрогнул. — Санс был... он был первым, кто поддержал меня, когда я пришла в Подземелье. Я была никем. Просто учёной, которую никто не воспринимал всерьёз. А он... он просто сказал: «Эй, ты крутая. Не сдавайся». Она сняла очки, протёрла их, надела обратно. — Он научил меня верить в себя. Научил, что ошибки — это не конец. Что можно упасть, но обязательно подняться. Он... он был для меня не просто другом. Он был наставником. И я... я никогда не забуду его. Альфис отошла от микрофона, вытирая слёзы. Второй вышла Андайн. Она была в своей обычной одежде — чёрная майка, синие джинсы, красные сапоги. Без доспехов. Без копья. Просто Андайн. Она подошла к микрофону, посмотрела в зал. Её единственный глаз был сухим. — Санс, — сказала она. — Ты был ленивым ублюдком. Кто-то в зале охнул. — Ты вечно спал. Вечно шутил не вовремя. Вечно бесил меня своей улыбкой. Но... — она замолчала. — Но ты был единственным, кто не боялся меня. Даже когда я орала. Даже когда кидалась копьями. Ты просто смотрел и улыбался. А потом говорил: «Эй, Андайн, не кипятись, всё будет окей». Она сжала край трибуны. — И я верила. Потому что ты никогда не врал. Ты говорил правду. Даже когда она была горькой. Спи спокойно, друг. Я за тебя отомщу. Она отошла, не дожидаясь реакции. Третьим вышел Папирус. Он подошёл к микрофону медленно, опустив голову. Его шарф волочился по земле. Он смотрел в пол, не поднимая глаз. — Я... — начал он и замолчал. Тишина длилась долго. Очень долго. — Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО СКАЗАТЬ, — сказал он наконец. — САНС БЫЛ МОИМ БРАТОМ. ОН ВСЕГДА БЫЛ РЯДОМ. ДАЖЕ КОГДА Я БЕСИЛ ЕГО СВОЕЙ ГРОМКОСТЬЮ. ДАЖЕ КОГДА Я ГОТОВИЛ СПАГЕТТИ, КОТОРЫЕ НЕЛЬЗЯ БЫЛО ЕСТЬ. ОН ВСЕГДА... ВСЕГДА БЫЛ. Он поднял голову. Его пустые глазницы смотрели в зал. — Я ОБЕЩАЮ, — сказал он. — Я СТАНУ КОРОЛЕВСКИМ СТРАЖНИКОМ. Я БУДУ ЗАЩИЩАТЬ ТЕХ, КТО НЕ МОЖЕТ ЗАЩИТИТЬ СЕБЯ САМ. Я СДЕЛАЮ ЭТО ДЛЯ ТЕБЯ, БРАТ. Он отошёл, и кто-то в зале всхлипнул. Четвёртой вышла Ториэль. Она была в своём фиолетовом платье, с аккуратно уложенными волосами. Она выглядела как королева — даже без короны. Но её глаза были красными. — Санс, — сказала она. — Ты всегда заботился о моём сыне. Ты играл с ним, когда я была занята. Ты учил его, что даже в самой тёмной ситуации можно найти свет. Ты... ты был частью нашей семьи. Она запнулась. Слёзы текли по её щекам. — Я буду скучать по тебе. Мы все будем. Спасибо за всё. Она отошла, утирая лицо платком. Пятым вышел Азгор. Он был в своём королевском плаще, с тяжёлым взглядом и сжатыми кулаками. Он подошёл к микрофону, посмотрел в зал. Долго. Тяжело. — Санс, — сказал он. — Ты был... ты был лучшим из нас. Ты не искал славы. Не искал власти. Ты просто делал свою работу. Защищал. Следил. Помогал. И никогда не просил ничего взамен. Он замолчал. Сжал край трибуны. — Я не умею говорить красивые слова. Но я скажу так: ты был воином. Настоящим. И я горжусь, что знал тебя. Он отошёл. Шестым вышел Ондин. Он подошёл к микрофону медленно, как будто каждое слово давалось ему с трудом. Его красные волосы были распущены, лицо бледное, глаза уставшие. — Санс, — сказал он. — Я не был твоим лучшим другом. Мы редко говорили. Ты спал, я тренировался. Но... но ты всегда был там. На крыше. В тени. Рядом. Он посмотрел на Папируса, который стоял в первом ряду. — Ты научил меня, что сила — это не только копья и доспехи. Сила — это верить в лучшее. Даже когда всё плохо. Даже когда нет надежды. Спасибо тебе. За этот урок. Он отошёл. В зале было тихо. Даже ветер, казалось, затих. Меттатон снова подошёл к микрофону. — Спасибо всем, — сказал он. — Санс, мы тебя не забудем. Он поднял руку. Экран-лицо засветился. — А теперь — минута молчания. Площадь замерла. Все опустили головы. Кто-то молился, кто-то просто думал, кто-то плакал. Сорок три минуты назад они готовились к церемонии. Теперь они прощались. И никто не знал, что будет завтра. Но сегодня они были вместе. И это было главным. Церемония закончилась. Люди расходились медленно, неохотно, будто боялись, что если уйдут, то потеряют что-то важное. Кто-то вытирал слёзы, кто-то молча смотрел в землю, кто-то обнимал своих близких. Полицейские помогали разбирать стулья, складывать мольберты, убирать фотографии. Шериф Лабрадор подошёл к Андайн, хотел что-то сказать, но передумал. Просто кивнул и ушёл. Андайн смотрела ему вслед, но ничего не сказала. Сегодня не тот день. — Пойдёмте, — сказала Ториэль, собирая оставшиеся фотографии. — Пойдёмте к нам. Помянем. Как положено. Никто не спорил. Они пошли в дом Ториэль. Семеро монстров и двое людей. Андайн, Ондин, Альфис, Папирус, Азриэль, Фриск, Чара, Ториэль и Азгор. Девять существ, которых объединяла общая боль. Общая потеря. Общая память. Дом Ториэль встретил их теплом и запахом выпечки. Она готовила с утра — пироги, печенье, булочки. Знала, что после церемонии все будут голодны. Не только телом — душой. — Садитесь, — сказала она, указывая на большой стол в гостиной. — Не стесняйтесь. Они сели. Азриэль рядом с Фриск, Чара в углу, подальше от всех. Андайн и Ондин — по бокам, как стражи. Альфис — рядом с Папирусом, чтобы поддержать. Азгор — во главе стола, как король. Ториэль хлопотала на кухне, разнося тарелки, чашки, приборы. — Я не голоден, — сказал Папирус. — Поешь, — мягко ответила Ториэль, ставя перед ним тарелку с пирогом. — Санс не любил, когда ты пропускал еду. Папирус посмотрел на пирог. Взял вилку. Отломил кусочек. Положил в рот. Не жевал. Просто держал, чувствуя вкус, который не чувствовал. — СПАСИБО, — сказал он. Ториэль кивнула и села на своё место. Некоторое время ели молча. Только звон вилок и тихие вздохи нарушали тишину. — Он любил кетчуп, — сказала Андайн, отодвигая тарелку. — Пил его прямо из бутылки. Я говорила, что это отвратительно. А он смеялся. — Он любил спагетти, — добавил Папирус. — НЕ ТЕ, ЧТО Я ГОТОВИЛ. ОН ГОВОРИЛ, ЧТО У МЕНЯ ПОЛУЧАЕТСЯ СЛИШКОМ ТВЁРДО. НО ВСЁ РАВНО ЕЛ. — Он любил спать, — сказал Ондин. — Мог проспать целый день. А потом проснуться и сказать: «Эй, а что я пропустил?» — Он любил шутить, — сказала Альфис. — Даже когда не смешно. Даже когда больно. Он говорил, что смех — лучшее лекарство. — Он любил детей, — сказала Ториэль. — Играл с ними. Слушал их. Учил. Никогда не повышал голос. — Он любил звёзды, — сказал Азриэль, жуя печенье. — Теперь он сам звезда. Все замолчали. — Да, — сказал Азгор. — Теперь он звезда. Чара молчала. Сидела в углу, сжимая в руке кружку с чаем, и смотрела в одну точку. Фриск взяла её за руку. Чара не отдёрнула. — Он верил в меня, — сказала Чара тихо. — Даже когда я сама в себя не верила. Он говорил: «У тебя всё получится. Ты сильная». Я не сильная. Но он заставлял меня верить. — Он верил во всех, — сказала Альфис. — Даже в тех, кто не заслуживал. — КАК В АНТЕЛ, — сказал Папирус. — ОН ДАЛ ЕЙ ШАНС. ОНА ОТВЕТИЛА НОЖОМ В СПИНУ. — Не сейчас, — сказал Азгор. — Не за этим столом. Папирус замолчал. Но его костяные пальцы сжали вилку так, что она погнулась. — Сегодня мы пьём за него, — сказала Ториэль, поднимая бокал. — За Санса. За его память. За то, что он сделал для нас. — За Санса, — повторили все. Чокаться не стали. Просто подняли бокалы и выпили. Кто вино, кто сок, кто чай. — Он бы хотел, чтобы мы улыбались, — сказала Фриск. — А не плакали. — ЛЕГКО СКАЗАТЬ, — ответил Папирус. — ТРУДНО СДЕЛАТЬ. — Знаю, — Фриск опустила голову. — Но мы должны попробовать. Они сидели за столом до позднего вечера. Говорили о Сансе. Вспоминали смешные случаи. Как он заснул на посту. Как он телепортировался прямо на сцену во время шоу Меттатона. Как он пил кетчуп и улыбался. Иногда смеялись. Иногда плакали. Иногда просто молчали. Азриэль уснул на руках у Фриск. Чара укутала его в плед. Ториэль убрала со стола. Азгор помогал ей. Андайн и Ондин сидели на крыльце, смотрели на звёзды и курили. Альфис и Папирус остались в гостиной — она держала его за руку, он смотрел в стену. — ОН ХОРОШИЙ БЫЛ, — сказал Папирус. — Лучший, — ответила Альфис. За окном загоралась первая звезда. — Смотри, — сказала Альфис. — Это он. Папирус посмотрел в окно. Звезда горела ярко, как маяк. — ПРИВЕТ, БРАТ, — прошептал он. Звезда не ответила. Но ему показалось, что она мигнула. — ПРИВЕТ, — повторил он. И улыбнулся. В первый раз за этот день.