Монстры в Babybus

Парк встретил их неестественной, давящей тишиной. Даже ветер, который обычно гулял между старых тополей, шевеля пожелтевшую листву, сегодня затих, будто боялся потревожить покой этого места. Фонари ещё не зажглись, и сумерки сгущались над аллеями, превращая знакомые скамейки и кусты в зловещие, притаившиеся силуэты. Воздух пах сыростью и увядающими листьями — тем особенным, терпким запахом осени, который пробирается в самые глубины лёгких и оставляет там горьковатое послевкусие. Они вышли из тени старого дуба — трое. Волк — впереди, его шрам на морде казался ещё темнее в свете уходящего дня. Мамба скользила следом, её чешуя блестела влажным, маслянистым блеском. Антел замыкала шествие, её фиолетовые глаза щурились, вглядываясь в дальний конец парка, туда, где у фонтана виднелась одинокая, маленькая фигура. — Он один, — прошептал Волк, и в его голосе слышалось не удивление, а опасное, хищное удовлетворение. — Уверен? — мамба приподняла голову, её раздвоенный язык выскользнул наружу, пробуя воздух на запахи. — Смотри сам, — Волк кивнул вперёд. Азриэль сидел на краю фонтана. Он немного подрос — его белая шерсть стала гуще, рожки на голове заметно удлинились, а в глазах появилось что-то новое, какая-то твёрдость, которой не было раньше. Он не играл. Он просто сидел, глядя на воду, которая давно перестала течь, и, казалось, о чём-то думал. О чём-то своём, детском, но от этого не менее важном. — Легкая добыча, — сказал Волк, и в его голосе скользнула усмешка. Они вышли на открытое пространство. Не прячась. Не скрывая шагов. Трава шуршала под их ногами — тяжёлые лапы Волка, скользящее тело мамбы, осторожные шаги Антел в её нелепых лабораторных туфлях. Азриэль поднял голову. Увидел их. Не испугался. Не закричал. Не побежал. Он просто смотрел — спокойно, настороженно, как смотрят звери в лесу, когда чувствуют приближение опасности, но ещё не знают, стоит ли бежать. — Привет, малыш, — сказал Волк, останавливаясь в трёх шагах от него. — Ты один? Где твоя мама? — Ушла, — ответил Азриэль. Голос его был ровным, почти взрослым. — Она скоро вернётся. — А мы пока поиграем, — мамба скользнула в сторону, заходя справа. — Я не играю с незнакомыми, — Азриэль встал. Он был маленьким. Белым. Пушистым. Но в его позе чувствовалась какая-то странная, неестественная для ребёнка уверенность. Он не дрожал. Не отводил взгляда. — А придётся, — Волк шагнул вперёд. И тогда Азриэль поднял руку. Магия вспыхнула неожиданно — даже для них. Яркая, оранжевая, живая. Она вырвалась из его маленьких пальцев, как пламя из пасти дракона, и ударила прямо в грудь Волка. Тот не успел уклониться — огненная волна отбросила его на несколько шагов назад, заставила вскрикнуть скорее от неожиданности, чем от боли. Его шерсть затлела на плече, и он принялся сбивать огонь лапами, ругаясь сквозь зубы. — Ты... — прошипел он, поднимая голову. — Ты ещё и маг? Азриэль не ответил. Он уже развернулся к мамбе, которая, пользуясь моментом, бросилась вперёд, пытаясь обвить его своими кольцами. Но ребёнок — нет, не ребёнок, маленький воин — отпрыгнул в сторону, и в его руке снова вспыхнул огонь, на этот раз более яркий, более плотный, почти материальный. Он ударил им прямо в лицо мамбы. Она взвизгнула, отшатнулась, прикрываясь хвостом. — Держи его! — крикнула Антел, но сама не двигалась с места, сжимая в руке бесполезный пульт. Волк бросился снова. Он был быстрее, чем казалось, и тяжелее, чем выглядел. Его лапа мелькнула в воздухе, целясь в плечо Азриэля, но ребёнок снова ушёл из-под удара — лёгкий, как перо, быстрый, как пламя. Он не просто защищался. Он нападал. Очередной огненный шар врезался в землю у ног Волка, взрываясь фонтаном искр и дыма. Тот отступил, кашляя, вытирая глаза. — Тварь! — заорал он. — Да что ж ты за ребёнок такой?! Азриэль не ответил. Он стоял, тяжело дыша, его белая шерсть была испачкана сажей, а в глазах горел тот самый огонь, который он только что метал в своих врагов. Он не кричал. Не плакал. Не звал на помощь. Он просто сражался. — Не подходите, — сказал он, и голос его звучал твёрдо. — Я не хочу никого убивать. Но если вы тронете меня — я сожгу вас дотла. Мамба замерла. Волк остановился. Антел смотрела на маленького монстра с каким-то странным, почти уважительным страхом. — Он не врёт, — прошептала мамба. — Я вижу, — ответил Волк. Они стояли друг напротив друга — трое взрослых преступников и один ребёнок. И ребёнок не отступал. — Уходим, — сказал Волк, и в его голосе впервые за долгое время слышалась не злоба, а усталость. — Но... — начала Антел. — Я сказал — уходим, — рявкнул Волк, разворачиваясь. Они ушли. Быстро, почти бегом, скрываясь за деревьями. Азриэль остался стоять у фонтана, тяжело дыша, сжимая кулаки, из которых ещё сочились тонкие струйки дыма. — Мама будет ругаться, — сказал он вслух. И заплакал. Тихо, по-детски, уткнувшись лицом в колени. Потому что он был ребёнком. Даже если только что он сражался как воин. Где-то в небе загорались первые звёзды. Их было много. Но никто из них не видел, что произошло в парке. Никто, кроме теней. А тени молчат. К ним снова подошла Андайн. Она вышла из-за деревьев не спеша, вразвалку, как выходят на прогулку, а не на бой. Её доспехи тускло поблёскивали в свете уличного фонаря, красный хвост раскачивался в такт шагам, а лицо — без шлема, с чёрной повязкой на левом глазу — было расслабленным, почти скучающим. Но в этом расслаблении чувствовалась такая сила, такое скрытое, сжатое напряжение, что даже воздух вокруг, казалось, стал тяжелее, плотнее, труднее для дыхания. — Я вас предупреждала, — сказала она. Голос её был тихим. Спокойным. Почти дружелюбным. Но в этой тишине, в этом спокойствии, в этой странной, нечеловеческой дружелюбности было что-то такое, от чего у мамбы подкосились лапы, а Антел попятилась к дереву, вжимаясь спиной в шершавую кору. Волк не отступил. Он стоял на месте, тяжело дыша, его шерсть была взлохмачена, на плече тлела пропалина от огня Азриэля, а в глазах горела та самая тупая, животная злоба, которая не знает страха. Которая не умеет останавливаться. Которая всегда ведёт к пропасти. — Ты... — прохрипел он, делая шаг вперёд. — Ты думаешь, что нас запугаешь? Думаешь, что мы боимся тебя, рыбину? Он замахнулся. Его лапа с длинными, острыми когтями мелькнула в воздухе, целясь прямо в лицо Андайн. Удар был быстрым, злым, вложенным — таким, от которого обычный противник отлетел бы на несколько шагов, схватившись за разбитую скулу. Андайн даже не моргнула. Она не уклонилась. Не отшатнулась. Не выставила блок. Она просто — в один короткий, неуловимый миг — схватила его за руку. Её пальцы сомкнулись на запястье Волка, как стальные тиски. Когти впились в шерсть, в кожу, в мышцы. Волк дёрнулся, пытаясь вырваться, но её хватка была мёртвой — не было ни малейшего шанса освободиться. — Ты ещё и руки на меня распускаешь? — спросила она, и в её голосе, наконец, появилась эмоция. Не гнев. Не ярость. Скорее — искреннее, почти детское удивление. Как будто она никак не могла понять, как этот жалкий, грязный пёс посмел поднять на неё лапу. И она сломала ему руку. Сухой, хрустящий звук разнёсся по парку, как выстрел. Волк не закричал — он взвыл, глухо, надрывно, и его вой разбудил стаю ворон, которые с карканьем взметнулись в небо, закружив над верхушками деревьев. Его рука повисла плетью, сломанная в локте, и он схватился за неё другой лапой, пятясь назад, спотыкаясь, падая на колени. — Ты... ты... — прохрипел он, глядя на неё снизу вверх. Андайн смотрела на него сверху вниз. Её единственный глаз — жёлтый, холодный, горящий — не выражал ничего, кроме скуки. Как будто она только что оторвала крыло мухе, а не сломала руку взрослому волку. — Я тебя предупреждала, — повторила она. И ударила. Не копьём. Не магией. Просто кулаком. Сильно. Больно. Так, что голова Волка мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь, и он рухнул на землю, не в силах подняться. Удар пришёлся прямо в морду — в его шрам, в его тупую, злую морду, которая ещё секунду назад скалилась и рычала. Теперь она была разбита. Сломана. Беспомощна. — Ещё раз увижу вас рядом с детьми — убью, — сказала Андайн. — Без предупреждения. Без суда. Без жалости. Она повернулась и пошла прочь. Мамба лежала на земле, свернувшись в клубок, и не смела поднять головы. Антел стояла у дерева, вцепившись в кору, и не могла отвести взгляда от того места, где только что стояла Андайн. Волк хрипел, выплёвывая кровь и зубы, и смотрел в небо, где кружили испуганные вороны. А в стороне, у фонтана, Азриэль вытирал слёзы и смотрел на всё это широко раскрытыми глазами. — Я же говорил, — прошептал он. — Она сильная. И он улыбнулся. Впервые за этот вечер. Азриэль стоял у фонтана, маленький, белый, весь в саже и слезах, но его глаза — эти огромные, зелёные, наивные глаза — вдруг сузились. В них мелькнуло что-то новое, что-то такое, чего никто из них раньше не видел. Не страх. Не злость. А что-то другое — твёрдое, насмешливое, почти взрослое. Он посмотрел на Волка, который лежал на земле, сжимая сломанную руку, выплёвывая кровь и зубы. Посмотрел на мамбу, которая свернулась в клубок и не смела поднять головы. Посмотрел на Антел, которая вцепилась в кору дерева, будто боялась упасть. — Вот так, — сказал он тихо. — И не возвращайтесь. А потом он сделал то, чего никто не ожидал. Он поднял свою маленькую лапку, сжал её в кулак, оставив торчащим только один палец — средний. И показал им его. Не спеша. С чувством. С какой-то странной, недетской уверенностью. — Фак, — сказал он. — Тебе. И тебе. И тебе. И развернулся. Его белая шерсть, испачканная сажей, развевалась на ветру. Его маленькие рожки блестели в свете фонарей. Он шёл не спеша, гордо, не оглядываясь, как настоящий король, покидающий поле боя. Волк зарычал — но не от злобы, а от бессилия. Мамба зашипела, но даже не попыталась подняться. Антел выдохнула — и, кажется, впервые за долгое время почувствовала себя не учёной, а просто женщиной, которую только что унизил ребёнок. — Это был... — начала она. — Заткнись, — перебил Волк. Они остались втроём. Один со сломанной рукой. Одна — в грязи. Одна — у дерева. И ни у кого не было сил, чтобы подняться и пойти за этим маленьким, белым, наглым существом, которое только что показало им фак и ушло. Азриэль шёл по аллее, и его сердце колотилось где-то в горле. Он не оборачивался. Он знал, что не должен. Он чувствовал, что если обернётся — то увидит их, и страх вернётся. А он не хотел бояться. Не сегодня. — Мама будет ругаться, — сказал он себе под нос. — За фак? — спросил кто-то сверху. Азриэль поднял голову. На ветке старого тополя сидел Санс. Вернее, не Санс — его призрак. Или просто игра света. Или воображение. — За фак, — ответил Азриэль. — Но ты не расскажешь. — Ага, — сказал призрак. — Не расскажу. И исчез. Азриэль улыбнулся и пошёл дальше — домой, к маме, к теплу, к безопасности. Там, где его ждали. Там, где его любили. Там, где не нужно было показывать фак, чтобы тебя боялись. Потому что там его и так любили. Просто так. Без условий. А в парке остались трое. Им было холодно. Им было больно. Им было стыдно. Но это была их вина. И никто, кроме них, не был в этом виноват. Они всё ещё были там. Волк лежал на земле, прижимая сломанную руку к груди, и тихо постанывал сквозь сжатые зубы. Мамба так и не поднялась — она свернулась в тугой, блестящий клубок у корней старого дуба, и только её красноватые глаза, полные унижения и злобы, следили за каждым движением. Антел стояла у дерева, вцепившись в кору так, что костяшки её пальцев побелели. Она не двигалась. Она боялась. Азриэль вернулся. Они услышали его шаги — лёгкие, почти неслышные, но в тишине парка они прозвучали, как приговор. Трава шелестела под его маленькими лапами, где-то вдалеке ухнула сова, и ветер, будто испугавшись, затих. — Ты... — начал Волк, поднимая голову. Азриэль не дал ему договорить. Он подошёл к нему вплотную. Посмотрел сверху вниз — маленький, белый, с запачканной сажей мордочкой и горящими зелёными глазами. Он не боялся. Он не дрожал. Он был спокоен — той пугающей, детской спокойностью, которая страшнее любого крика. — Я передумал, — сказал он. И харкнул. Прямо в лицо Волку. Густая, вязкая слюна, смешанная с кровью из разбитой губы — своей, не чужой, — попала на его шрам, на его морду, на его ненавистные глаза. Волк дёрнулся, но не смог увернуться — рука болела, тело не слушалось. — Ты... ты... — Молчи, — сказал Азриэль. Он повернулся к мамбе. Та попыталась отползти, но он наступил на её хвост — не сильно, но достаточно, чтобы она замерла. — И тебе, — сказал он. Плевок попал ей прямо в лицо, на чешую, на глаза. Она зашипела, забилась, но он уже отвернулся. Антел смотрела на него с ужасом. Она хотела что-то сказать, что-то сделать, но её голос пропал. Он подошёл к ней. Остановился в шаге. — А ты — самая жалкая, — сказал он. — Ты даже не учёная. Ты — позор. И он харкнул ей в лицо. Медленно, со вкусом, не отрывая взгляда от её фиолетовых глаз. Антел не вытерла. Она стояла, и слюна текла по её щеке, смешиваясь со слезами, которых она не замечала. — А теперь убирайтесь, — сказал Азриэль. — И не возвращайтесь. Никогда. Он развернулся и пошёл прочь. Не оглядываясь. Не спеша. Волк лежал на земле, сжимая разбитое лицо. Мамба шипела, но не двигалась. Антел стояла, как каменная, и смотрела в пустоту. — Это был ребёнок, — прошептала она. — Ребёнок... плюнул нам в лица. — Заткнись, — сказал Волк. Они остались втроём. Грязные. Униженные. Разбитые. А вдалеке, на аллее, белая фигурка скрылась за поворотом. Азриэль шёл домой. Он не плакал. Он не улыбался. Он просто шёл. И чувствовал себя взрослым. Впервые в жизни.