Монстры в Babybus

В доме Ториэль было тепло и тихо. За окном уже давно стемнело, и только одинокий фонарь за стеклом отбрасывал на потолок дрожащие жёлтые блики, которые двигались в такт ветру, гулявшему по улице. Внутри пахло ромашковым чаем, сушёными травами и ещё чем-то неуловимым, домашним, что всегда заставляло замедляться, выдыхать и чувствовать себя в безопасности. Старые часы на стене мерно тикали, отмеряя секунды, которые никуда не спешили, и этот звук, ровный и спокойный, сливался с потрескиванием дров в камине, создавая ту самую, неповторимую атмосферу уюта, в которой хотелось просто сидеть, молчать и ни о чём не думать. Ондин сидел на диване, поджав под себя одну ногу, и точил наконечник своего копья. Камень, который он держал в руке, был старым, потрёпанным, с выщербленным краем — он нашёл его ещё в Подземелье, в Водопаде, и с тех пор не расставался с ним. Движения его были медленными, почти сонными, но каждое касание камня о металл отзывалось тонким, вибрирующим звоном, который, казалось, проникал в самые кости. Рядом с ним, на журнальном столике, стояла кружка с давно остывшим чаем — он забыл про неё час назад, погрузившись в свои мысли. Альфис сидела в кресле, укутав ноги в шерстяной плед, который связала для неё Ториэль. В руках она держала планшет, но не работала — просто листала какие-то старые фотографии, улыбаясь своим мыслям. Её живот уже заметно округлился, и она то и дело опускала свободную руку, чтобы погладить его, будто проверяя, всё ли в порядке, всё ли спокойно внутри. Иногда она замирала, прислушиваясь к себе, и тогда на её лице появлялось выражение лёгкого удивления — малыш шевелился. Толкался. Напоминал о себе. Андайн сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и перебирала детские вещи. Она разложила их вокруг себя целым морем — ползунки, распашонки, пинетки, шапочки, игрушки. Она не сортировала их, не складывала аккуратно. Она просто брала в руки каждую вещь, разглядывала, вертела, иногда подносила к лицу, вдыхая запах новой ткани, и откладывала в сторону. Её единственный глаз был спокоен, даже задумчив. В такие моменты она напоминала не капитана королевской стражи, а обычную женщину, которая ждёт племянника и не знает, что с этим ожиданием делать. В дверь постучали. Три удара. Коротких. Вежливых. Но настойчивых — так стучат люди, которые привыкли, чтобы их слушали. Андайн подняла голову. Её глаз сузился, плечи напряглись, а рука, лежавшая на мягкой игрушке в виде кита, замерла. Ондин перестал точить копьё. Альфис подняла взгляд от планшета. — Кого это принесло в такое время? — спросил Ондин, откладывая камень. — Сейчас узнаем, — ответила Андайн, поднимаясь с пола. Она не спеша, даже демонстративно не спеша, прошла к двери. Её шаги были тяжёлыми, уверенными — она не пряталась, не готовилась к бою, но и не расслаблялась. В её мире гости в поздний час редко приходили с добрыми вестями. Она открыла дверь. На пороге стояли полицейские. Трое. Шериф Лабрадор — в своей неизменной синей форме, с медалью в форме лапы на груди и с выражением лица, которое одновременно было и усталым, и напряжённым. Рядом с ним, чуть позади — Доби, который мял в лапах свою форменную фуражку, и Папийон, чьи большие уши были настороженно подняты. Андайн скрестила руки на груди. Её поза была закрытой, вызывающей — она не собиралась приглашать их в дом, не собиралась предлагать чай или усаживать на диван. Она стояла в дверном проёме, загораживая вход своим телом, и смотрела на них сверху вниз. Её единственный глаз не обещал ничего хорошего. — И что вам надо? — спросила она. Голос её был ровным, почти равнодушным. Но в этом равнодушии чувствовалось скрытое напряжение, как у змеи, которая замерла перед броском. Шериф сделал шаг вперёд — не внутрь, просто на ступеньку, чтобы его было лучше видно. Он не улыбался. Он вообще не умел улыбаться в таких ситуациях. — Нам нужно поговорить, — сказал он. — Не здесь. Не сейчас. Но сегодня. — О чём? — спросила Андайн, не разжимая рук. — О том, что произошло в парке, — ответил Шериф. — О Волке. О его сломанной руке. О том, что вы — или кто-то из ваших — напали на него. Андайн усмехнулась. Усмешка вышла кривой, злой. — Он напал на ребёнка, — сказала она. — На Азриэля. И получил по заслугам. — Это должен был решать суд, — сказал Шериф. — А не вы. — Суд? — Андайн шагнула вперёд, и Шериф невольно отступил на шаг. — Суд? Ваш суд, который отпускает преступников через год за хорошее поведение? Ваш суд, который боится выносить приговоры? Ваш суд, который... — Андайн, — Шериф поднял лапу, останавливая её. — Мы не враги. Мы на одной стороне. — Нет, — сказала Андайн. — Мы на разных. Вы — на стороне закона. Я — на стороне детей. И эти стороны никогда не пересекутся. Она сделала шаг назад. В дверях. — Уходите, — сказала она. — Пока я не забыла, что вы полицейские. Шериф смотрел на неё. Долго. Тяжело. — Мы ещё вернёмся, — сказал он. — Я буду ждать, — ответила Андайн. И закрыла дверь. Не хлопнула. Не захлопнула. Просто закрыла — спокойно, уверенно, как закрывают дверь перед теми, кто не заслуживает даже тени твоего внимания. Она вернулась в комнату, села на пол, взяла в руки игрушечного кита. — Кто это был? — спросила Альфис, хотя догадывалась. — Собачки, — ответила Андайн. — Пришли лаять. Ондин ничего не сказал. Он просто взял копьё и продолжил точить. Один звон металла наполнил комнату. Альфис погладила живот. — Всё будет хорошо, — сказала она. — Знаю, — ответила Андайн. За окном горели звёзды. Их было много. Но ни одна из них не смотрела на дом Ториэль. Потому что звёзды спят. Или притворяются. Ондина заебало. Это слово — заебало — висело в воздухе, когда он поднимался с дивана, когда откладывал копьё в сторону, когда шёл к двери тяжёлой, грузной походкой человека, который больше не намерен терпеть. Не церемониться. Не объяснять. Он просто шёл, и в каждом его шаге чувствовалась та самая, первобытная, не знающая пощады решимость, от которой у нормальных людей подкашиваются колени. Альфис не остановила его. Андайн даже не подняла головы — она продолжала перебирать детские вещи, разложенные вокруг неё цветным морем, но её единственный глаз следил за братом, и в этом взгляде читалось одобрение. Ториэль, вышедшая на кухню, чтобы поставить чайник, замерла с заварочным чайником в руках, но ничего не сказала. Она знала — когда мужчина принял решение, его не остановить. Можно только молиться, чтобы он не наделал глупостей. Или чтобы глупости эти были оправданы. Ондин вышел на крыльцо. Полицейские ещё не ушли — они стояли у калитки, о чём-то тихо переговариваясь, их силуэты смутно белели в темноте. Шериф Лабрадор повернулся на скрип двери, и его лицо, освещённое тусклым светом уличного фонаря, выражало смесь усталости и раздражения. — Я не пойму, — сказал Ондин, спускаясь по ступенькам. Голос его был тихим, но в этой тишине слышалась такая сила, такое сжатое, готовое разорваться напряжение, что Доби невольно попятился, а Папийон прижала уши. — Вы тупые или что? — Что? — переспросил Шериф, не отступая. Он остался на месте, хотя его лапы дрожали. — Я спрашиваю, — Ондин подошёл вплотную, нависая над лабрадором, как скала над пропастью, — вы тупые? Или просто прикидываетесь? — Мы исполняем закон, — сказал Шериф, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Закон? — Ондин усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой. — А для чего вам Меттатон книгу дал? Для чего? Чтобы вы её на полку поставили и пыль вытирали? Я смотрю, вы не понимаете. Совсем не понимаете. Мы — монстры. Мы сами устраиваем самосуд над теми, кто этого заслуживает. Это наша традиция. Наша честь. Наша справедливость. — Справедливость должна быть законной, — сказал Шериф. Ондин посмотрел на него. Долго. Тяжело. В его глазах, жёлтых, холодных, не было ни капли сомнения. — Это должен решать суд, — добавил Шериф, и в его голосе, наконец, появилась та самая, полицейская твёрдость, которой он так славился. Ондин не дал ему договорить. Пощёчина вышла короткой. Резкой. Сильной. Ладонь Ондина, широкая, грубая, сбитая тренировками, встретилась с мордой Шерифа Лабрадора, и звук этого удара разнёсся по парку, как выстрел. Шериф пошатнулся, схватился за щеку, из глаз брызнули искры — не магические, просто от боли. Доби схватился за кобуру. Папийон замерла, не зная, что делать. — ЕЩЁ РАЗ, — заорал Ондин, и его голос, низкий, рычащий, прокатился по улице, заставляя вздрагивать стёкла в окнах ближайших домов, — ТЫ УПРЕКНЁШЬ НАМ, МОНСТРАМ, СВОИ ЗАКОНЫ! ЕЩЁ РАЗ ТЫ ПОСМЕЕШЬ УЧИТЬ НАС, КАК ЖИТЬ, КАК НАКАЗЫВАТЬ, КАК ЗАЩИЩАТЬ! Я СДЕЛАЮ САМОСУД НАД ВАМИ! ПОНЯЛ? НАД ВАМИ! СОБАКАМИ! ВСЕМИ! Шериф молчал. Он стоял, прижимая лапу к разбитой губе, и смотрел на Ондина снизу вверх. В его глазах не было страха. Только усталость. Только какая-то бесконечная, непробиваемая усталость человека, который пытается навести порядок там, где порядок возможен только через кровь. — Ты не прав, — тихо сказал он. — Но я не могу тебя остановить. — И не пытайся, — ответил Ондин. Он развернулся и пошёл в дом. Не оглядываясь. Не спеша. Дверь за ним закрылась. Шериф постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь. Потом повернулся к своим. — Уходим, — сказал он. — Но... — начал Доби. — Уходим, — повторил Шериф. Они ушли. Тихо. Быстро. А в доме Ториэль Ондин сел на диван, взял в руки копьё и продолжил точить. Его рука не дрожала. Его лицо было спокойным. Альфис посмотрела на него, но ничего не сказала. Она просто положила руку на его колено и оставила там. Тёплую. Мягкую. Успокаивающую. Андайн усмехнулась, подняла игрушечного кита и прижала к груди. — Молодец, брат, — сказала она. — Знаю, — ответил Ондин. Ондин вернулся в дом, хлопнув дверью так, что картины на стенах покосились. Он не снял куртку, не разулся, не посмотрел на Альфис, которая сидела в кресле с вязанием в руках, и не обратил внимания на Андайн, развалившуюся на диване с игрушечным китом на животе. Он прошёл на кухню, достал из шкафа пачку сигарет, закурил прямо у окна, выпустив струю дыма в приоткрытую форточку. — Заебали, — сказал он. — Заебали меня эти менты. Постоянно свои законы нам в рыло суют. Постоянно. Мы защищаем детей, ловим преступников, рискуем своими шкурами, а они приходят и начинают: «Ах, вы не имеете права, ах, самосуд, ах, закон». Какой закон? Их закон, который не работает? Который преступников через год выпускает? Он затянулся, выдохнул, повернулся к сестре. — Я буду жаловаться, — сказал он. — Куда угодно. В мэрию. В прокуратуру. К самому чёрту в зубы. Но я добьюсь, чтобы их уволили. — Для чего королевская стража существует? — спросила Андайн, не открывая глаза. Голос её был спокойным, почти ленивым. — А? Для чего мы нужны? Мы ловим преступников, мы защищаем людей, мы рискуем. А они нас прессуют. Это бессмысленно. — Я это терпеть не буду, — сказал Ондин, сжимая сигарету в пальцах так, что она переломилась пополам. — Я возьму и сам их уволю. Всех. Шерифа. Доби. Папийон. И найду новых. Таких, кто понимает, что закон — это не бумажка, а живые люди, которых нужно защищать. — Королевская стража была создана для того, чтобы монстры ловили людей и забирали их души, — тихо сказала Альфис, не поднимая головы от вязания. Её голос был ровным, почти механическим — она говорила как учёный, который цитирует факты, не вкладывая в них эмоций. — Для разрушения барьера. Для свободы. Ондин замолчал. — А... ну да, — сказал он, помолчав. — Я забыл. Он затушил сигарету о подоконник, бросил окурок в пустую банку из-под колы. — Но сейчас-то мы на поверхности, — продолжил он. — Барьер разрушен. Люди свободны. Монстры свободны. И что нам делать? Сидеть на жопе ровно? Ждать, пока кто-то придёт и скажет, что мы больше не нужны? Андайн открыла глаз. Посмотрела на брата. — Я до сих пор не расформировала королевскую стражу, — сказала она. — И мы продолжили работать. Потому что кто-то должен это делать. Не полиция. Не мэрия. А мы. Мы знаем, как ловить преступников. Мы знаем, как защищать. Мы знаем, как убивать, если нужно. — Я всё равно их уволю, — сказал Ондин, садясь на стул. — Уволь, — ответила Андайн. — Но сначала найди замену. А замена — это мы. И никто больше. Альфис подняла голову, посмотрела на Ондина поверх очков. — Ты злишься, — сказала она. — И ты прав. Но не дай злости затмить разум. Полицейские — не враги. Они просто... другие. У них другие правила. Другая жизнь. Они не проходили через то, что прошли мы. Они не теряли друзей. Они не убивали. Они не знают, что такое война. — А я знаю, — сказал Ондин. — И поэтому я их уволю. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на пустую улицу. — Завтра же пойду в мэрию, — сказал он. — Напишу заявление. Соберу подписи. Что угодно сделаю, но их уберут. — Иди, — сказала Андайн. — А мы тебя прикроем. Ондин кивнул. В комнате стало тихо. Только часы тикали на стене да за окном где-то лаяла собака. Альфис погладила живот. — Твой отец — борец за справедливость, — прошептала она. — Он не сдастся. Малыш толкнулся в ответ. Или показалось. Утро выдалось серым, холодным, с низкими облаками, которые висели над городом, как мокрое одеяло. Парк был пуст — только редкие прохожие, кутающиеся в куртки, торопились по своим делам, не поднимая голов. Дорожки были усыпаны мокрыми листьями, которые противно хлюпали под ногами, и ветер, пронизывающий до костей, гнал их в маленькие, дрожащие кучки у скамеек и фонарных столбов. Ондин шёл по центральной аллее. В полных доспехах. В шлеме, закрывающем лицо, с узкой прорезью для глаз, из которой ничего не было видно — ни эмоций, ни сомнений, ни усталости. Только холодный, металлический блеск. Его шаги были тяжёлыми, мерными, и лязг доспехов разносился по всему парку, заставляя редких прохожих оборачиваться, а птиц — срываться с веток и улетать прочь. Он не прятался. Не скрывался. Он шёл открыто, как идёт воин на поле боя, когда не нужны ни хитрость, ни ложь, ни полутона. Полицейские стояли у старого дуба, того самого, где вчера разворачивались события. Шериф Лабрадор — со свежей ссадиной на морде, которую он не пытался скрыть. Доби — с фуражкой в руках, нервно переминающийся с лапы на лапу. Папийон — с блокнотом, в который она что-то писала, но её рука дрожала. Они увидели его издалека. Услышали раньше, чем увидели — лязг доспехов, топот сапог, тяжёлое дыхание. Они замерли. Шериф выпрямился, положил лапу на пояс, где висели наручники. Доби попятился, но остановился, взял себя в руки. Папийон закрыла блокнот. Ондин подошёл. Остановился в трёх шагах. Его шлем смотрел прямо на Шерифа, и в этой пустой, металлической бездне не было ничего — ни угрозы, ни жалости, ни намёка на диалог. — Вы уволены, — сказал Ондин. Голос его был твёрдым, как камень, как сама сталь его доспехов. Никаких эмоций. Никаких сомнений. Только приговор. — По приказу главы королевской стражи Андайн. — Что? — Шериф не поверил своим ушам. Его уши дёрнулись, прижались к голове, потом снова поднялись. — Что ты сказал? — Полиция официально расформирована в этом городе, — продолжил Ондин, не обращая внимания на его вопрос. — Королевская стража официально принимает на себя все обязанности по охране порядка, защите граждан и задержанию преступников. Это приказ. Он подписан. Заверен. Вступил в силу с сегодняшнего утра. — Ты не можешь... — начал Доби. Ондин шагнул вперёд. Доби замолчал. Ондин протянул руку, схватил значок Шерифа — тот самый, с логотипом BabyBus, с лапой и звездой, — и одним резким, грубым движением сорвал его с формы. Ткань затрещала, пуговица отлетела и покатилась по асфальту, звеня, как маленький колокольчик. — Ты... — прохрипел Шериф, прижимая лапу к груди, к тому месту, где только что висел значок. Ондин не ответил. Он подошёл к Доби. Тот попытался отступить, но упёрся спиной в дерево. Ондин сорвал значок и с него. Молча. Без объяснений. — Это незаконно! — выкрикнула Папийон, но её голос дрожал, и в этом дрожании не было ни капли уверенности. Ондин подошёл к ней. Она не отступила — стояла, вжавшись в ствол дуба, и смотрела на него снизу вверх. Её глаза были полны слёз, но она не плакала. Он сорвал значок и с неё. Положил все три значка в карман своего доспеха — они звякнули, как мелкие монеты. — Вы будете жаловаться? — спросил он. — Жалуйтесь. В мэрию. В прокуратуру. К самому чёрту в зубы. Это ничего не изменит. Королевская стража теперь — закон. И мы не терпим тех, кто мешает нам работать. Он развернулся и пошёл прочь. Лязг доспехов снова разнёсся по парку, затихая с каждым шагом. Шериф стоял, прижимая лапу к груди, и смотрел ему вслед. Его лицо было бледным, под ссадиной проступала кровь, но он не вытирал её. — Что теперь? — спросил Доби. Шериф молчал. Долго. Потом выдохнул. — Не знаю, — сказал он. — Впервые — не знаю. Они остались стоять под старым дубом — без значков, без формы, без власти. Обычные животные. Обычные граждане. Которых только что уволил монстр в доспехах. А Ондин шёл по аллее, и его шаги становились всё тише, пока совсем не затихли. Город просыпался. Люди шли на работу. Дети бежали в школу. Никто не знал, что этой ночью власть перешла из одних рук в другие. Никто, кроме тех, кто стоял под старым дубом. И тех, кто носил доспехи. Городской парк никогда не видел столько народу. Даже в праздники, даже на ярмарках, даже во время ежегодного фестиваля цветов, когда весь BabyBus утопал в розах и тюльпанах, здесь не собиралось столько существ. Теперь здесь были не только животные — жители города, знакомые лица, продавцы из магазинов, учителя из школ, водители автобусов. Здесь были и дети, прижавшиеся к матерям, и старики, опиравшиеся на трости, и семьи полицейских, которые ещё вчера носили форму, а сегодня стояли в толпе без значков, без нашивок, без власти. Семья Шерифа Лабрадора стояла в первом ряду. Его мать — старая лабрадорша в коралловой куртке, с пронзительным взглядом и поджатыми губами. Его брат — тот самый, который работал в соседнем городе, — держал за руку своего сына Додо. Додо не понимал, что происходит, но чувствовал напряжение взрослых и потому молчал, прижимая к груди рюкзак в форме косточки. Сам Шериф стоял чуть поодаль, в своей обычной одежде — без формы, без шапочки, без медали. Он выглядел уставшим. Постаревшим. Сломленным. Мэр города — старый слон в сером костюме, с неизменной тростью из чёрного дерева, — стоял на небольшом возвышении, но не говорил. Он только смотрел на пустую сцену, где через несколько минут должно было начаться то, что изменит жизнь всего города. Навсегда. Прожектор зажёгся внезапно — яркий, белый, ослепительный. Толпа зажмурилась, кто-то вскрикнул, кто-то прикрыл глаза лапами. А когда свет погас, на сцене уже стоял Меттатон. В розовых доспехах, с сияющим экраном-лицом и микрофоном в руке. Его шарф развевался без ветра, каблуки сверкали, а улыбка была такой широкой, что, казалось, вот-вот треснет. — Доброе утро, дорогие жители! — провозгласил он, и его голос разнёсся по парку, отражаясь от деревьев, от стен домов, от лиц застывших зверей. — Сегодня исторический день! Сегодня день, когда ваш город — наш город! Наш общий дом — становится лучше! Безопаснее! Справедливее! Он сделал паузу, давая толпе переварить услышанное. — Я здесь, чтобы объявить о новых законах! — продолжил Меттатон. — Законах, которые вступают в силу с сегодняшнего утра! И поверьте, они изменят вашу жизнь! Экран на его груди замигал, и на нём начали появляться строки — одна за другой. — Первое! — Меттатон поднял палец. — Смертная казнь официально разрешена на территории города BabyBus! За убийство, за похищение детей, за покушение на жизнь несовершеннолетних — смерть! Толпа загудела. Кто-то ахнул, кто-то одобрительно закивал, кто-то закрыл глаза, не в силах смотреть на сцену. Додо прижался к отцу. — Второе! — Меттатон не дал толпе опомниться. — Королевская стража наделяется полномочиями задерживать, допрашивать и применять силу без предварительного согласия полиции! Полиция, кстати, официально расформирована! Её функции передаются Королевской страже! Шум усилился. Кто-то крикнул: «Это незаконно!» — но голос утонул в общем гуле. — Третье! — Меттатон повысил голос. — Все монстры получают полные гражданские права! Равные с животными! Они могут голосовать, владеть недвижимостью, открывать бизнес, учиться в школах и университетах! Четвёртое! Город BabyBus официально переходит под управление Королевства Монстров! В скором времени он станет королевством под правлением короля Азгора Дримурра! Пятое! Город официально признаётся местом монстров — местом, где каждый монстр может жить без страха, без преследований, без оглядки на чужие законы! И наконец, шестое! — Меттатон раскинул руки, как будто хотел обнять весь парк. — В городе назначены шесть новых лидеров! Король Азгор Дримурр! Королева Ториэль Дримурр! Капитан Королевской Стражи Андайн! Помощник капитана Королевской Стражи Ондин! И королевский учёный Альфис! Он замолчал. Толпа замерла. А потом — шум. Шёпот, крики, споры, возгласы. Кто-то аплодировал — наверное, монстры, которых было немного, но они были. Кто-то плакал — наверное, те, кто понимал, что их привычный мир рушится. Кто-то просто молчал — наверное, те, кто не знал, что сказать. — Это конец, — прошептал Доби, стоявший рядом с Шерифом. — Нет, — ответил Шериф. — Это начало. Мать Шерифа сжала его лапу. — Ты справишься, сынок, — сказала она. — Ты всегда справлялся. Шериф не ответил. Он смотрел на сцену, где Меттатон уже раскланивался, и думал о том, что его город больше не принадлежит ему. Он принадлежит монстрам. И, может быть, это правильно. А может быть, нет. Додо поднял голову. — Папа, а мы теперь будем жить по-другому? — спросил он. — Да, сынок, — ответил его отец. — По-другому. — Это плохо? — Не знаю. Посмотрим. Меттатон покинул сцену. Прожектор погас. Толпа начала расходиться — медленно, неохотно, будто боялась пропустить что-то важное. А на крыше соседнего дома, укрытый тенью, стоял Ондин. Он смотрел на расходящихся жителей и молчал. Ему не нужно было говорить. Он сделал то, что должен был. Теперь слово было за другими. Это конец? — спросил Доби. Они стояли на пустыре за парком, где не было ни фонарей, ни скамеек, ни людей. Только голые деревья, чьи ветви тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и холодный ветер, который гнал по земле сухие листья, заставляя их шуршать и шептаться. Шериф смотрел в сторону города, где ещё горели огни — там, где только что закончилось собрание, где Меттатон объявил новые законы, где монстры праздновали победу. Он не ответил. Он стоял, сунув лапы в карманы своей куртки — обычной, гражданской, без погон, без нашивок, без знаков отличия, — и смотрел, как гаснут огни один за другим. Папийон сидела на корточках, прижав уши к голове, и перебирала в руках сорванный значок — тот самый, который Ондин сорвал с её формы утром. Металл блестел в свете единственной работающей лампы, и она смотрела на него так, будто видела впервые. Доби стоял рядом, сжимая фуражку, и его лицо было бледным, даже для добермана. — Не знаю, — наконец сказал Шериф. — Может, да. Может, нет. — Они не имеют права, — сказала Папийон, не поднимая головы. — Это незаконно. — А что такое закон? — спросил Шериф. — Бумажка? Слова? Или то, что защищает людей? Потому что их закон защищал. А наш — нет. — Ты же не веришь в это, — сказал Доби. — Я верю в факты, — ответил Шериф. — Факты таковы: мы не смогли защитить город. Они смогли. И теперь город принадлежит им. Он повернулся и пошёл прочь. Не к дому, не к семье — просто прочь, в темноту, где не было ни огней, ни ответов, ни надежды. — Ты куда? — крикнул Доби. — Гулять, — ответил Шериф, не оборачиваясь. — Долго. Он скрылся за деревьями. Доби и Папийон остались стоять на пустыре, глядя ему вслед. — Это конец? — снова спросил Доби, но уже тише, будто сам у себя. — Нет, — ответила Папийон. — Это начало. Чего — пока не знаю. Они пошли в другую сторону — к дому, к теплу, к тем, кто их ждал. А в городе, в доме Ториэль, Андайн сидела на полу, перебирала детские вещи и улыбалась. Ондин стоял у окна и смотрел на пустую улицу. Альфис вязала шарф — длинный, красный, почти готовый. — Мы победили, — сказала Андайн. — Да, — ответил Ондин. — Победили. Но в его голосе не было радости. Только усталость. Только пустота. Только холодная, серая тишина. За окном гасла последняя звезда. Ночь уходила. Наступало утро. Новое утро. В новом городе. С новыми законами. И никто не знал, что оно принесёт. Ни победители. Ни побеждённые. Ни те, кто стоял на пустыре. Ни те, кто сидел у окна. Только время знало. А время молчало. Полицейский участок встретил их тишиной и запахом старой бумаги, кофе и резины. Пустые столы, пустые стулья, пустые кабинеты. На стенах ещё висели фотографии — Шериф Лабрадор на вручении награды, Доби с грамотой, Папийон с букетом цветов. На подоконниках стояли засохшие цветы в горшках, на полу валялись забытые кем-то резинки для волос и обёртки от конфет. Участок был жив ещё утром. Теперь он был мёртв. Как музей. Как памятник самому себе. Ондин вошёл первым. Без стука. Без приглашения. Просто толкнул дверь, и она с противным скрипом открылась, впуская его в это царство запустения. Андайн шла следом, её сапоги гулко стучали по кафельному полу, и каждый шаг отдавался эхом, будто они шли не по коридору, а по огромной, пустой пещере. — Теперь здесь будет штаб королевской стражи, — сказал Ондин, оглядываясь. — Знаю, — ответила Андайн. — Потому мы здесь. Они не стали церемониться. Не стали собирать вещи в коробки, не стали подписывать бумаги, не стали думать о том, кому принадлежат эти фотографии и эти столы. Они просто начали крушить. Первый стол полетел на пол — тяжёлый, дубовый, с резными ножками. Ондин ударил по нему ногой, и дерево треснуло, разлетелось на несколько частей. Андайн схватила стул и швырнула его в стену — тот разбился вдребезги, оставив на обоях глубокую вмятину. — Этот кабинет будет моим, — сказала Андайн, указывая на бывший кабинет Шерифа. — А этот — моим, — ответил Ондин, кивая на соседнюю комнату. Они работали молча, слаженно, как и всегда. Ондин выносил мебель, Андайн срывала со стен фотографии и грамоты. Ондин выбивал окна, чтобы впустить свежий воздух, Андайн сдирала старые обои, обнажая голые, серые стены. Через час в участок вошли бойцы королевской стражи. Их было немного — человек десять, монстры разных видов, в доспехах, с копьями за спиной. Они не задавали вопросов. Они просто взяли в руки инструменты и начали помогать. Кто-то выносил мусор, кто-то сбивал штукатурку, кто-то застилал пол новой плиткой. Часовщик — старый монстр-черепаха в очках, тот самый, который держал лавку в Ватерфолле, — пришёл последним. Он нёс в руках огромные часы с маятником, которые когда-то висели в его мастерской, и улыбался. — Для штаба нужно время, — сказал он, вешая часы на стену. — Без времени нет порядка. — Без порядка нет времени, — ответила Андайн. Они работали до самого вечера. А когда солнце село и город погрузился в темноту, штаб королевской стражи был готов. Стены были выкрашены в тёмно-синий цвет, на полу лежала новая плитка, на столах — новые лампы и новые карты города. Вместо фотографий полицейских на стенах висели знамёна королевской стражи и портрет короля Азгора. В кабинете Андайн стоял её старый шлем — тот самый, закрытый, с гребнем, который она носила в Подземелье. Ондин стоял у окна и смотрел на улицу. Фонари горели, но людей не было. Город замер в ожидании. — Хорошо получилось, — сказал он. — Лучше некуда, — ответила Андайн. Они сели за столы — брат и сестра, помощник и капитан, двое монстров, которые изменили этот город навсегда. Часы на стене тикали. Новое время начиналось. Пока они заняты ремонтом, мимо участка проходили полицейские. Не все. Не толпой. Не строем. Просто трое — Шериф Лабрадор, Доби и Папийон. Они шли по противоположной стороне улицы, не глядя в сторону здания, где когда-то работали, где пили кофе по утрам, где спорили о лучших способах ловли преступников, где отмечали дни рождения и встречали Новый год. Теперь оттуда доносился грохот — падали стены, ломалось дерево, звенело стекло. Доби первым замедлил шаг. Его уши дёрнулись в сторону звука, и он остановился, уставившись на знакомое здание, которое больше не было знакомым. Папийон тоже остановилась, её большие глаза расширились, а лапы вцепились в ремень сумки. Шериф шёл дальше — не оборачиваясь, не замедляясь, как будто ничего не слышал. — Шериф, — позвал Доби. — Ты слышишь? — Слышу, — ответил Шериф, не оборачиваясь. — Они... они там всё ломают. — Знаю. — И ты ничего не сделаешь? Шериф остановился. Повернулся. Посмотрел на Доби, потом на Папийон, потом на здание, где в окнах мелькали силуэты бойцов королевской стражи. Его лицо было спокойным — той спокойностью, которая бывает у людей, которые перестали бороться с неизбежным. — А что я сделаю? — спросил он. — Позвоню в полицию? Нас расформировали. Позвоню в мэрию? Мэр подписал приказ. Соберу митинг? Жители боятся. Применю силу? У них копья, магия и броня. У меня — наручники, которые больше никому не нужны. Он развернулся и пошёл дальше. — Ты сдаёшься, — сказала Папийон. — Я выживаю, — ответил Шериф. — Это разные вещи. Доби и Папийон переглянулись. Потом, не сговариваясь, пошли за ним. Они прошли мимо участка — бывшего участка, штаба королевской стражи, — и скрылись за поворотом. Внутри Ондин поднял голову, услышав шаги. Выглянул в окно, но увидел только пустую улицу. — Кто-то был, — сказал он. — Показалось, — ответила Андайн, не отрываясь от работы. Ондин пожал плечами и вернулся к делу. А Шериф шёл по городу, сжимая в кармане сорванный значок. Металл холодил лапу, напоминая о том, что было и что прошло. Он не плакал. Он не злился. Он просто шёл. — Куда теперь? — спросил Доби, догоняя его. — Домой, — ответил Шериф. — К семье. — А потом? — А потом — посмотрим. Они шли молча, втроём, по пустым вечерним улицам, и никто не останавливал их. Никто не спрашивал, кто они и почему не в форме. Потому что в городе больше не было полиции. Была только королевская стража. И новые законы. И новая жизнь, к которой нужно было привыкать. Или не привыкать. Но выбор был не у них. Ремонт, который обычным строителям занял бы недели, а то и месяцы, был сделан за несколько часов. Магия — вот что отличало монстров от животных. Не когти, не клыки, не сила — магия. Та самая, которую люди когда-то боялись, которую заперли под землёй, которую пытались забыть. Теперь она работала на них. На Королевскую стражу. На новый порядок. Ондин поднял руку, и из его ладони вырвался голубоватый свет. Он коснулся стен, и те перестали осыпаться, замерли, выровнялись, покрылись свежей штукатуркой. Андайн взмахнула копьём — не для боя, а для дела, — и из воздуха материализовались новые столы, новые стулья, новые шкафы. Не купленные в магазине, не привезённые грузовиками, а сотканные из чистой магии, прочные, лёгкие, идеальные. Бойцы королевской стражи работали рядом. Кто-то заделывал трещины в полу, кто-то вставлял новые окна, кто-то развешивал знамёна. Их магия была разной — кто-то управлял огнём, кто-то землёй, кто-то воздухом, — но все они действовали как единый механизм, как хорошо отлаженные часы. — Свет, — сказала Андайн, и потолок озарился сотнями маленьких огоньков, парящих в воздухе, как светлячки в летнюю ночь. — Порядок, — сказал Ондин, и столы выстроились в ровные ряды, стулья аккуратно задвинулись, карты разложились на своих местах. Часовщик не использовал магию — он был стар и верил, что руками работать надёжнее. Но даже он ускорился, глядя на то, как быстро всё меняется вокруг. Его часы он повесил на стену собственноручно, подкрутил стрелки, проверил маятник. — Теперь здесь есть душа, — сказал он, отходя назад и любуясь своей работой. Альфис пришла под вечер. Она не участвовала в ремонте — её магия была другой, более тонкой, более сложной. Но она принесла с собой планы, схемы, чертежи. Она расставила на столах новые приборы, подключила мониторы, настроила связь с лабораторией. — Теперь штаб будет видеть всё, — сказала она, включая первый экран. — Камеры, жучки, спутники. Ни одно преступление не останется незамеченным. К десяти часам вечера всё было готово. Штаб королевской стражи сиял чистотой и порядком. Ни пылинки, ни соринки, ни намёка на то, что когда-то здесь была полиция. Только знамёна, только доспехи, только магия, которая пульсировала в стенах, как живая кровь. Ондин сел в кресло — своё новое кресло, в своём новом кабинете — и вытянул ноги. — Хорошо, — сказал он. — Лучше не бывает, — ответила Андайн из соседней комнаты. Альфис улыбнулась, погладила живот и села за свой стол. Часы тикали. Ночь вступала в свои права. Город спал — или притворялся, что спит. Но Королевская стража не спала. Она ждала. Была готова. И не боялась ничего. Даже закона. Даже смерти. Даже самого себя. Шериф Лабрадор сидел на кровати, тяжело дыша, и сжимал одеяло так, что костяшки пальцев побелели. Лоб был мокрым от пота, сердце колотилось где-то в горле, а в ушах всё ещё звенел тот крик — его собственный крик, который разбудил весь дом. Комната была тёмной, но не полностью: в окно пробивался тусклый свет уличных фонарей, и в этом бледном, жёлтом сиянии знакомые очертания шкафа, стола и стула казались чужими, враждебными, будто монстры, притаившиеся в углах. Шериф провёл лапой по морде, вытер пот. Всё было нормально. Стены не рушились. Значок всё ещё висел на его форме, которая аккуратно лежала на спинке стула. На подоконнике стояла его старая шапочка с логотипом BabyBus — та самая, которую он носил каждый день, не снимая. Всё было на месте. Город не захватили. Монстры не правили. Смертная казнь не была разрешена. Это был сон. Ужасный, слишком реальный, слишком детальный сон, в котором он видел, как Ондин срывает с него значок, как Меттатон объявляет новые законы, как его город превращается в королевство монстров. Он помнил каждую деталь — лица, голоса, запахи. Даже холодный ветер на пустыре, даже шорох листьев под ногами. Слишком реально для сна. Но всё же — сон. Дверь открылась без стука. На пороге стоял его старший брат — такой же лабрадор, но крупнее, старше, с сединой на морде и вечно уставшими глазами. Он держал в руке кружку с чем-то горячим — молоко, наверное, или чай, — и смотрел на Шерифа с выражением, в котором смешались тревога и раздражение. — Ты что орёшь? — спросил он, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Еле как сына уложили. Додо проснулся, плакал, не мог успокоиться. Мать тоже на ушах стоит. Ты чего? Шериф не ответил. Он сидел, уставившись в одну точку, и всё ещё не мог отдышаться. — Давай колись, — сказал брат, садясь на край кровати и протягивая ему кружку. — Что тебе приснилось? Опять работа? Опять эти монстры? Я же говорил тебе — отдохни. Возьми отпуск. Съезди куда-нибудь. — Не могу, — ответил Шериф, наконец, взяв кружку. Его лапы дрожали, и молоко плескалось на края. — Не могу. Слишком много дел. — Какие дела? — брат усмехнулся. — Полиция работает, преступники сидят, город спокоен. Ты себя накручиваешь. — Мне приснилось, что они захватили город, — тихо сказал Шериф. — Монстры. Они расформировали полицию, уволили нас, ввели смертную казнь. Город стал королевством. Брат посмотрел на него. Долго. Тяжело. — Это был просто сон, — сказал он. — Они не захватят город. Они — монстры. А мы — закон. — А если закон не работает? — спросил Шериф, поднимая глаза. — Тогда мы его починим, — ответил брат. Он встал, похлопал Шерифа по плечу. — Пей молоко. Спи. Завтра будет новый день. Он вышел, прикрыв за собой дверь. Шериф остался один. Он сидел, сжимая кружку, и смотрел в окно. Там, за стеклом, горели звёзды. Много звёзд. Обычных. Не тревожных. Не предвещающих ничего. — Это был просто сон, — сказал он вслух. — Просто сон. Он допил молоко, поставил кружку на тумбочку, лёг обратно. Закрыл глаза. Но спать не пошёл. Не мог. Перед глазами всё ещё стояли те картины — Ондин в доспехах, Андайн с копьём, Меттатон на сцене. Слишком реальные. Слишком страшные. А вдруг это было не сном? А вдруг — предупреждением? Он не знал. И боялся узнать.