Монстры в Babybus

В тайном логове антагонистов было темно, сыро и пахло отчаянием. Старый подвал, в который они перебрались после того, как Альфис взломала их предыдущее убежище, не радовал ни простором, ни удобствами. Стёкла в единственном окошке были забиты фанерой, трубы капали где-то за стеной, а пол был покрыт слоем пыли, которую не убирали, наверное, с прошлого века. Волк сидел на перевёрнутом ящике, сжимая сломанную руку, которая была замотана в самодельную повязку из грязных бинтов. Его морда была разбита — подарок от Андайн, который до сих пор не зажил. Мамба скользила по углам, оставляя за собой влажный, блестящий след, её красноватые глаза шарили по сторонам в поисках угрозы, которой здесь не было. Антел сидела на единственном стуле, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку на стене. Её пульт превращения лежал на столе — бесполезный, мёртвый, как и её надежды на лёгкую победу. — Мы не можем вечно прятаться, — сказал Волк, не поднимая головы. Его голос был хриплым, будто он не пил воду целый день. — А что ты предлагаешь? — прошипела мамба из своего угла. — Выйти и сдаться? Андайн нас убьёт. — А если не выйдем — она нас всё равно найдёт, — ответил Волк. — Она уже доказала это. Антел молчала. Она слышала их, но не реагировала. В её голове крутились какие-то схемы, планы, расчёты, но все они упирались в одну и ту же стену — сила монстров была слишком велика. Магия, доспехи, копья, которые появлялись из ниоткуда. И эта бешеная рыба, которая не знала жалости. В комнату вкатился робот-помощник. Старая железная коробка на колёсиках, которую Антел собрала ещё в своей первой лаборатории, когда у неё были деньги, ресурсы и надежда. Робот пискнул, выдвинул металлическую руку и протянул конверт. Белый. Чистый. Без единого пятнышка. — Что это? — спросил Волк, поднимая голову. Робот не ответил. Он не умел говорить. Только пищать и выполнять команды. Антел взяла конверт. Её пальцы дрожали, когда она вскрывала его. Внутри был листок бумаги — такой же белый, сложенный втрое. Она развернула его, прочитала про себя. Её лицо стало бледнее обычного. — Что там? — спросила мамба, подползая ближе. Антел не ответила. Она протянула листок Волку. Тот взял его, прочитал. Его сломанная рука задрожала, а здоровую он сжал в кулак так, что костяшки побелели. — Она издевается, — прохрипел он. — Что там? — повторила мамба, теряя терпение. Волк прочитал вслух: «Пора решить по-настоящему. Завтра в 15:00 в городском парке. Будем решать проблемы ПО НАСТОЯЩЕМУ. Будет битва. Если не придёте — потеряете уважение от всех. Андайн.» Мамба зашипела. Её тело напряглось, голова приподнялась, глаза загорелись злобой. — Она хочет, чтобы мы пришли? Чтобы мы сами пришли к ней? Это ловушка! — Конечно, ловушка, — сказал Волк. — Но если мы не придём — мы будем трусами. И все будут знать. Даже те, кто нас боится, перестанут уважать. — Какое уважение? — мамба почти кричала. — Мы преступники! Нас и так никто не уважает! — А вот это не так, — сказал Волк, откладывая письмо. — Нас боятся. Бояться — это тоже уважение. Только с другой стороны. Антел молчала. Она смотрела на письмо, на ровные, твёрдые буквы, в которых чувствовалась рука Андайн — сильная, уверенная, не знающая сомнений. — Мы пойдём, — сказала она наконец. Волк и мамба повернулись к ней. — Ты с ума сошла? — спросила мамба. — Нет, — ответила Антел. — Мы пойдём. Но не как просители. Как равные. Мы подготовимся. Мы придумаем план. Мы докажем, что нас не так просто уничтожить. — И что мы можем им противопоставить? — спросил Волк. — У них магия. У нас — только мы. — У нас есть я, — сказала Антел. — И мои знания. Этого достаточно. Она встала, подошла к столу, взяла в руки пульт — бесполезный, мёртвый. Повертела его, посмотрела на экран, который давно не загорался. — За ночь я починю его, — сказала она. — И придумаю что-то новое. Что-то, чего они не ожидают. — Например? — спросил Волк. — Например, ловушку, — ответила Антел. — Не для них. Для города. Если они не отступятся — мы взорвём всё к чёртовой матери. Волк усмехнулся. Усмешка вышла кривой, злой, но в глазах загорелась надежда. — Я с тобой, — сказал он. — И я, — прошипела мамба. Они ударили лапами. Антел села за стол, включила ноутбук, начала чертить схемы. Её пальцы бегали по клавиатуре, глаза горели, а в голове рождался план. Безумный. Опасный. Но это был их единственный шанс. За окном светало. Ночь уходила. Наступало утро. А завтра в 15:00 в парке должно было случиться то, что изменит всё. Или не изменит. Но они были готовы. Впервые за долгое время — готовы к чему угодно. Даже к смерти. В 15:00 они пришли. Не все — только трое. Волк — с перевязанной рукой, но с горящими глазами. Мамба — скользящая по земле, готовая к атаке. Антел — с пультом в руке, который она чинила всю ночь, и с выражением лица, в котором смешались страх и решимость. Парк был пуст. Только ветер гонял сухие листья по аллеям, да где-то вдалеке каркали вороны, предчувствуя что-то неладное. Ни детей, ни прохожих, ни полицейских. Только они и Андайн. Андайн стояла в центре площадки, скрестив руки на груди, и смотрела на них сверху вниз. На ней не было доспехов — только чёрная майка, синие джинсы и красные сапоги. Без копья. Без шлема. Без магии. Но в её позе чувствовалась такая сила, такое спокойное, уверенное превосходство, что у Волка подкосились колени, а мамба невольно вжалась в землю. — Ну что, — сказала Андайн, и её голос разнёсся по парку, как удар колокола. — Щас набью вам ебальнички. Она шагнула вперёд. Волк бросился первым. Он не был дураком — он знал, что у него нет шансов, но он не мог отступить. Не перед ней. Не перед этой рыбой. Его здоровый кулак мелькнул в воздухе, целясь прямо в лицо Андайн. Она даже не уклонилась. Просто схватила его за руку — ту самую, здоровую, — и сжала. Кости хрустнули. Волк заорал, но Андайн не отпустила. Она дёрнула его на себя, ударила коленом в живот, и он сложился пополам, выплёвывая воздух. Мамба попыталась зайти сзади. Её тело скользнуло по земле, она взметнулась вверх, пытаясь обвить Андайн своими кольцами. Но Андайн, не глядя, схватила её за хвост и швырнула в дерево. Мамба ударилась спиной о ствол, сползла на землю и замерла, шипя от боли. Антел подняла пульт. Её палец завис над кнопкой. Она могла нажать. Могла попытаться сбежать. Но она знала — бесполезно. Андайн была быстрее. И сильнее. И злее. — Не надо, — сказала Антел, опуская руку. — Умная девочка, — усмехнулась Андайн. Она подошла к Волку, который лежал на земле, сжимая сломанную руку, и пнула его в бок — не сильно, просто чтобы он понял, кто здесь главный. — Вставай, — сказала она. — Мы идём к королю. — Зачем? — прохрипел Волк. — Ожидать суда, — ответила Андайн. — За ваши убийства и преступления. Она схватила его за шкирку, подняла, как котёнка, и потащила за собой. Мамбу она взяла за хвост — та повисла в воздухе, извиваясь, но не сопротивляясь. Антел пошла сама. Ей не нужно было напоминать. Они шли по парку — Андайн впереди, трое преступников за ней, как на поводке. Вороны каркали громче. Ветер стих. Полицейские услышали это. Шериф Лабрадор стоял у своего дома, когда до него донёсся крик. Не человеческий — звериный. Он не мог его не узнать. Это был крик Волка — полный боли и унижения. Шериф бросился в сторону парка, не надевая формы, не беря оружия. Он бежал, срывая дыхание, перепрыгивая через скамейки, срезая углы. Доби и Папийон нагнали его уже на полпути. Они тоже слышали. Они тоже бежали. Они влетели в парк как раз в тот момент, когда Андайн выходила на центральную аллею. Волк висел в её руке, как тряпичная кукла. Мамба волочилась по земле. Антел шла сзади, опустив голову. — Стой! — крикнул Шериф, выбегая на дорогу. Андайн остановилась. Посмотрела на него. Её единственный глаз не выражал ничего — ни злобы, ни удивления, ни жалости. — Чего тебе, пёс? — спросила она. — Отдай их, — сказал Шериф, тяжело дыша. — Они должны предстать перед судом. Настоящим. — Они предстанут, — ответила Андайн. — Перед королём. Перед нашим судом. — Это незаконно! — Это наша земля, — сказала Андайн. — Наши законы. Твои здесь больше не работают. Она шагнула вперёд. Шериф не отступил. Но его лапы дрожали. — Пожалуйста, — сказал он. — Не делай этого. — Слишком поздно, — ответила Андайн. Она обошла его и пошла дальше. Доби хотел броситься за ней, но Шериф остановил его. — Не надо, — сказал он. — Мы не сможем её остановить. — Но они... — начал Доби. — Они преступники, — сказал Шериф. — И они получат по заслугам. Может, не так, как нам хотелось бы, но получат. Он смотрел вслед Андайн, пока её фигура не скрылась за поворотом. — Это ещё не конец, — сказал он. — Нет, — ответила Папийон. — Это только начало. Они стояли в пустом парке, глядя на пустую аллею. А ветер снова гнал сухие листья. И никто не знал, что будет дальше. Их привели в коридор. Длинный, узкий, с высоким потолком, теряющимся в темноте. Свет сюда почти не проникал — только редкие магические кристаллы, вмурованные в стены, отбрасывали бледные, голубоватые блики на каменный пол. Где-то вдалеке капала вода. Где-то скрежетал металл. Холодный воздух пах сыростью, пылью и чем-то ещё — чем-то неуловимым, тяжёлым, давящим. Запахом суда. Запахом правосудия. Запахом того, от чего у Волка подкосились колени, а мамба вжалась в пол, перестав шипеть. В конце коридора, на возвышении, стоял тёмный силуэт. Неподвижный. Молчаливый. Только одна деталь выдавала в нём живое существо — левый глаз, который горел жёлтым, пульсируя в такт чему-то, что было слышно только ему. Папирус. Он стоял, выпрямившись, его доспехи блестели в тусклом свете, а шарф, красный, как кровь, свисал почти до пола, не шевелясь. В его руке не было меча. Не было копья. Только пустые костяные пальцы, сложенные перед грудью, как у судьи перед оглашением приговора. Он не улыбался. Впервые за долгое время Папирус не улыбался. — Наконец-то вы здесь, — сказал он. Голос его был тихим, ровным, почти шёпотом. Но в этом шёпоте чувствовалась такая сила, такое скрытое, сжатое напряжение, что Антел невольно попятилась. — Что это за место? — спросил Волк, пытаясь казаться смелым. — Место правосудия, — ответил Папирус. — Место, где я, как судья, объявлю вам приговор. Он поднял руку, и в воздухе замерцали голубые огоньки — они закружились вокруг голов преступников, подсвечивая их лица, их страх, их беспомощность. — Вы знаете, что такое ОП? — спросил Папирус, глядя на Антел. Та молчала. — Очки пыток, — сказал он. — Каждая ваша жертва, каждая боль, которую вы причинили, каждый крик, который вы проигнорировали — всё это записано здесь. В ваших душах. В ваших руках. Он шагнул вперёд. Его глаз загорелся ярче. — А УР — уровень резни. Мера вашей жестокости. Вашей ненависти. Вашей готовности убивать без причины. Он остановился перед Волком. Тот не отвёл взгляда, но его лапы дрожали. — Вы убили его, — сказал Папирус. — Вы убили Санса. Моего брата. Вы ударили его ножом в спину. Вы смотрели, как он истекает кровью. Как рассыпается в прах. — Мы... — начал Волк. — Молчи, — перебил Папирус. Его голос стал твёрже, холоднее, страшнее. — Я не закончил. Он обошёл их вокруг, глядя на каждого по очереди. — Вы не только убийцы. Вы — братоубийцы. Вы разрушили семью. Вы украли у меня того, кто был моим единственным родственником. Моим другом. Моим братом. Он остановился в центре, поднял голову к потолку. — За что? — спросил он. — За что вы это сделали? Он дал вам шанс. Он поверил в вас. Он сказал, что даже самый худший человек может измениться. Папирус опустил голову. Его глаз погас. — А вы ответили ножом в спину. Он повернулся к ним лицом. Его пустые глазницы смотрели в душу каждому. — Теперь вы будете судимы. По законам монстров. По законам королевской стражи. По законам тех, кто не прощает. Он поднял руку, и в воздухе материализовались кости — острые, длинные, светящиеся бледным светом. Они окружили преступников, образовав клетку. — Ваши грехи записаны. Ваши преступления очевидны. Ваша судьба решена. Он замолчал. Тишина стала плотной, как вода на глубине. — Но сначала, — сказал Папирус, и его голос вдруг стал тише, почти шёпотом, — я задам вам один вопрос. Тот самый, который задал мой брат. Он наклонился к Волку. — Вы верите, что даже самый худший человек может измениться? Волк молчал. Мамба зашипела. Антел опустила голову. — Я не знаю, — прошептал Волк. — Я тоже не знаю, — сказал Папирус. — Но я дам вам шанс. Один. Последний. Он выпрямился. — Скоро может наступить плохое время. Для всех нас. Я чувствую это. Мои кости звенят. Моя душа болит. Он посмотрел на свои руки. — Если вы хотите искупить свою вину — сейчас ваш шанс. Если нет — пусть король решает вашу судьбу. Он щёлкнул пальцами. Клетка из костей исчезла. — Уведите их, — сказал он. Стражи подошли, схватили преступников за плечи и повели вниз, в темноту. Папирус остался один. Стоял в пустом коридоре, глядя на то место, где только что были те, кто убил его брата. — Я сделал это для тебя, Санс, — прошептал он. — Я стал судьёй. Как ты. Его глаз загорелся жёлтым. Ярко. Одиноко. И погас. Он развернулся и пошёл в противоположную сторону — туда, где ждали король, королева и те, кто верил в правосудие. А внизу, в темнице, Антел сидела на холодном полу, прижав колени к груди, и плакала. Впервые за долгое время. Не от страха. Не от боли. От стыда. Она знала — шанс был. И она его упустила. Но Папирус дал другой. Последний. И она не знала, заслужила ли его. Их привели в зал суда. Это было огромное помещение с высокими сводчатыми потолками, где даже шёпот превращался в эхо, а каждый шаг отдавался гулким, давящим стуком. Вдоль стен стояли скамьи, заполненные монстрами — старыми и молодыми, в доспехах и без, с копьями и без. Они пришли не как зрители — они пришли как свидетели. Как те, кто ждал справедливости годами. Как те, кто потерял друзей, семью, веру. Их глаза — жёлтые, красные, зелёные, чёрные — смотрели на преступников без ненависти. Без жалости. С холодным, выжидающим интересом. В центре зала, на возвышении, стоял трон. Не золотой, не украшенный драгоценностями — простой, каменный, вытесанный из той же породы, что и стены замка. На троне сидел Азгор. Его плащ свисал до самого пола, рога блестели в свете магических кристаллов, а лицо было спокойным — той пугающей, ледяной спокойностью, которая всегда предшествует буре. Рядом с ним стояла Ториэль. В своём фиолетовом платье, с аккуратно уложенными волосами, с выражением лица, в котором смешались печаль и решимость. Она не держала мужа за руку — она стояла чуть позади, как королева, которая не вмешивается, но наблюдает. Андайн и Ондин стояли по бокам от трона — в полных доспехах, с копьями в руках, без шлемов. Их лица были каменными. Папирус сидел на отдельной скамье — ближе всех к трону, но не на нём. Он не был судьёй сегодня. Он был тем, кто привёл их сюда. Тем, кто передал их в руки короля. — Введите их, — сказал Азгор, и его голос разнёсся по залу, заставляя стены дрожать. Стражи подвели преступников к центру. Волк шёл, опустив голову, его сломанная рука висела плетью. Мамба скользила, не поднимая глаз. Антел шла последней, её фиолетовые глаза были сухими, но в них читалась такая усталость, такая бесконечная, беспросветная усталость, что даже самые злые монстры в зале отвели взгляды. — Вы обвиняетесь в убийстве, — начал Азгор, и его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — В покушении на жизнь несовершеннолетних. В создании незаконных клонов. В похищении детей. В нападении на представителей королевской стражи. В убийстве Санса — нашего друга, нашего товарища, нашего брата. Он замолчал. В зале стало тихо. — Что вы можете сказать в своё оправдание? Волк поднял голову. Его лицо было разбитым, но глаза горели. — Мы не хотели убивать, — сказал он. — Мы хотели выжить. — Выжить? — переспросила Андайн, и её голос был полон презрения. — Выжить, убивая детей? Выжить, нападая на тех, кто слабее? — Мы не нападали на детей, — сказала мамба. — А Азриэль? — спросил Ондин. — Вы напали на него. В парке. Вы пытались его украсть. Мамба замолчала. — Мы ошиблись, — сказала Антел, не поднимая головы. — Мы поняли это. Но поздно. — Поздно, — повторил Азгор. — Это слово не вернёт Санса. Не вернёт покой тем, кто боялся вас годами. Он поднялся с трона. Его фигура стала ещё выше, ещё внушительнее. Он обошёл трон, спустился по ступеням, подошёл к преступникам. — Я служил закону в Подземелье, — сказал он. — Я верил, что каждый заслуживает шанса. Я давал его даже тем, кто не просил. Но вы... Он остановился перед Волком. — Вы перешли черту. Он повернулся к залу. — Монстры! — сказал он. — Вы слышали их. Вы видели их. Что вы думаете? Что вы чувствуете? Монстры зашептались. Кто-то крикнул: — Смерть им! Кто-то добавил: — Они убили Санса! Кто-то просто молчал, но его молчание было тяжелее любых слов. — Я слышу вас, — сказал Азгор. — Я понимаю вашу боль. Вашу ненависть. Ваше желание мести. Он вернулся на трон. — Но я — король. И я не могу судить, руководствуясь только эмоциями. Он посмотрел на преступников. — Я выношу приговор. В зале стало тихо. Даже вороны за окном замолчали. — Волк, мамба, Антел, — сказал Азгор. — За убийство Санса — пожизненное заключение в темницах королевства. За покушение на жизнь несовершеннолетних — десять лет дополнительно. За похищение детей — ещё десять. За нападение на представителей королевской стражи — ещё пять. Он замолчал. — Вы будете сидеть в тюрьме, пока не поймёте, что сделали. А если не поймёте — будете сидеть там всегда. Волк упал на колени. Мамба свернулась в клубок. Антел не двинулась. — Уведите их, — сказал Азгор. Стражи подошли, схватили преступников и повели к выходу. В зале снова зашептались. Кто-то одобрял, кто-то требовал смерти, кто-то просто плакал. — Это не конец, — сказала Андайн, глядя на уходящих преступников. — Это только начало. — Знаю, — ответил Ондин. Они остались стоять у трона — капитан и её помощник, король и королева, монстры, которые изменили этот город навсегда. А за окном гасло солнце. Наступал вечер. И никто не знал, что принесёт завтрашний день. Но сегодня правосудие свершилось. Может, не так, как хотелось бы. Но свершилось. Вечер опустился на город медленно, как тяжёлое одеяло, которое накрывает уставшего путника, не спрашивая разрешения. Фонари зажглись один за другим, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые, дрожащие круги. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то хлопала дверь, где-то мать звала домой заигравшегося ребёнка. Обычный вечер в обычном городе. Но сегодня обычного в этом городе ничего не было. Андайн шла по парку одна. Без доспехов, без копья, без шлема. В чёрной майке, синих джинсах и красных сапогах. Её хвост раскачивался в такт шагам, а единственный глаз смотрел вперёд, но видел что-то другое — что-то, что было только у неё в голове. Она не спешила. Ей некуда было спешить. Суд прошёл. Приговор вынесен. Преступники сидят в темнице. Всё кончено. Или только начинается. Она свернула на центральную аллею — ту самую, где сегодня днём она схватила Волка, мамбу и Антел. Листья ещё не убрали, и они хрустели под её сапогами, как кости. Где-то в кустах шуршал ёжик, где-то на ветке ухал филин. Тишина. Спокойствие. Идиллия. Она не заметила их сразу. Они стояли у старого дуба — трое в синей форме, с фуражками в руках, с бледными лицами и красными глазами. Шериф Лабрадор — в центре, его уши прижаты к голове, а лапы сжаты в кулаки. Доби — слева, его челюсть дрожит. Папийон — справа, её большие уши опущены, а на глазах блестят слёзы. Они ждали. Знали, что она придёт. Чувствовали. — Андайн, — сказал Шериф, делая шаг вперёд. — Мы требуем вернуть нам бандитов. Андайн остановилась. Посмотрела на него. Её единственный глаз не выражал ничего — ни злобы, ни удивления, ни жалости. — Всё, — сказала она. — Поздно. — Что значит — поздно? — спросил Доби, и его голос сорвался. — Поезд ушёл, — ответила Андайн. — Суд прошёл. Приговор вынесен. Она скрестила руки на груди. — Волк, мамба и Антел признаны виновными в убийстве Санса, покушении на жизнь несовершеннолетних, похищении детей и нападении на представителей королевской стражи. — И что им дали? — спросила Папийон, и её голос дрожал. — Пожизненное заключение, — сказала Андайн. — Плюс двадцать пять лет за остальные преступления. Они будут сидеть в темницах королевства, пока не сгниют. Шериф закрыл глаза. Его лапы дрожали. — Вы не имели права, — сказал он. — Это наш город. Наши законы. Наша полиция. — Ваша полиция не справилась, — ответила Андайн. — Ваши законы не работали. Вы годами не могли их поймать. А мы сделали это за неделю. — Но... — Всё по нашему закону сделано! — перебила Андайн, и её голос стал твёрже, как сталь. — Суд был наш. И мы имели право проводить его. Это наша земля. Наши правила. Наша справедливость. Она развернулась. — Не пытайтесь их вернуть, — сказала она, не оборачиваясь. — Они там, где должны быть. И она ушла. Молча. Не спеша. Не оглядываясь. Шериф смотрел ей вслед, пока её фигура не скрылась за деревьями. — Что теперь? — спросил Доби. — Не знаю, — ответил Шериф. — Впервые — не знаю. Они стояли у старого дуба, глядя на пустую аллею, и чувствовали себя не полицейскими, а просто животными, у которых отняли смысл жизни. Андайн шла по парку, и её шаги становились всё тише, пока совсем не затихли. Город засыпал. Или притворялся. Но это было уже не важно. Важно было то, что сегодня правосудие свершилось. Может, не так, как хотелось бы полицейским. Но так, как должно было быть. По понятиям монстров. По законам королевской стражи. По справедливости, которая не знает жалости. Темница встретила их холодом и сыростью. Каменные стены, покрытые мхом, уходили вверх, теряясь в темноте, где даже магические кристаллы не могли разогнать мрак. В воздухе пахло плесенью, железом и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, что напоминало о крови, пролитой здесь давным-давно. Камеры были маленькими, тесными, с узкими лежаками, набитыми соломой, и тяжёлыми дверями, которые закрывались с глухим, давящим стуком. Волка бросили в первую камеру. Он упал на лежак, сжимая сломанную руку, и завыл — глухо, надрывно, как зверь, которого загнали в угол. Его вой разносился по коридору, отражаясь от стен, заставляя дрожать даже стражей, которые стояли у входа. Мамбу бросили во вторую. Она свернулась в клубок в углу, её красноватые глаза горели в темноте, как два уголька, и она шипела — тихо, злобно, бессильно. Её тело дрожало — не от холода, от ярости. Антел бросили в третью. Она села на лежак, поджав ноги, и обхватила колени руками. Её фиолетовые глаза были сухими, но в них читалась такая пустота, такая бесконечная, беспросветная пустота, что даже стражник, закрывавший дверь, отвел взгляд. Тишина длилась недолго. — Это ты виновата, — сказал Волк из своей камеры. Его голос был хриплым, срывающимся, но в нём слышалась такая ненависть, такая глубокая, всепоглощающая ненависть, что Антел невольно вздрогнула. — Что? — переспросила она. — Ты слышала, — сказал Волк. — Это ты виновата. Ты привела нас к ним. Ты познакомила нас с монстрами. Ты сказала, что мы можем их победить. — Я не заставляла вас нападать на Андайн, — ответила Антел, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не заставляла вас убивать Санса. — Но ты не остановила нас, — прошипела мамба из своей камеры. — Ты стояла и смотрела. Ты дала нам оружие. Ты дала нам клонов. Ты сказала, что мы непобедимы. — Я ошибалась, — тихо сказала Антел. — Ошибалась? — Волк засмеялся. Смех вышёл кривым, злым, безумным. — Ошибалась? Мы в тюрьме! На всю жизнь! А ты говоришь — ошибалась? Он ударил здоровой рукой по стене. Камень не поддался. — Медведь мёртв, — сказала мамба. — Его убили. А ты стоишь на его могиле? Нет, ты сидишь в своей камере и плачешь. — Я не плачу, — ответила Антел. — А надо бы, — сказал Волк. — Ты разрушила наши жизни. Ты обещала нам власть, деньги, уважение. А что в итоге? Сломанные руки, тюрьма и смерть друга. Он замолчал. В коридоре стало тихо. — Ты не учёная, — сказала мамба. — Ты — безумица. Ты думала, что сможешь играть с монстрами? Что сможешь их обмануть? Они сильнее. Умнее. Жестче. — Я знаю, — прошептала Антел. — Тогда зачем ты это сделала? — спросил Волк. Антел молчала. Долго. Тяжело. — Я хотела быть великой, — сказала она наконец. — Я хотела, чтобы меня боялись. Уважали. Чтобы моё имя знали. — Теперь тебя знают, — сказала мамба. — Как преступницу. Как убийцу. Как ту, кто погубила своих друзей. Антел закрыла глаза. — Я знаю, — повторила она. Они замолчали. Каждый в своей камере. Каждый со своей болью. Каждый со своей ненавистью. Где-то вдалеке капала вода. Где-то скрежетал металл. Где-то плакал Волк — тихо, по-звериному, как плачут только те, кто потерял всё. Антел сидела на лежаке, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Она не плакала. Она не могла. Она просто сидела и ждала — чего, она не знала. Смерти? Прощения? Забвения? — Я хочу увидеть Альфис, — сказала она вдруг. — Зачем? — спросил Волк. — Сказать, что она была права, — ответила Антел. — Что я была неправа. Что она лучше. — Поздно, — сказала мамба. — Знаю, — ответила Антел. Она легла на лежак, свернулась калачиком и закрыла глаза. Сон не шёл. Но она не открывала их. Боялась увидеть темноту. Или себя. А где-то наверху, в замке, Папирус сидел у окна и смотрел на звёзды. — Ты видел, брат? — спросил он. — Мы победили. Звёзды не ответили. Но ему показалось, что одна из них мигнула ярче. Может, это был Санс. Может, просто ветер. Их выпустили на допрос. Волк вышел первым, сгорбившись, его сломанная рука висела на перевязи, которую наспех сделал тюремный лекарь. Мамба скользила следом, её красноватые глаза щурились от яркого света магических кристаллов, которые освещали коридор. Антел шла последней, опустив голову, её фиолетовые волосы свисали грязными прядями, закрывая лицо. Стражи привели их в небольшую комнату с каменными стенами, длинным столом и тремя стульями. В центре, за столом, сидела Андайн. Без доспехов, без копья, без шлема. В чёрной майке, синих джинсах и красных сапогах. Её единственный глаз горел холодным, жёлтым огнём. — Садитесь, — сказала она, указывая на стулья. Они сели. Волк — с трудом, мамба — скользнув на стул, Антел — опустившись, как подкошенная. Андайн смотрела на них. Долго. Тяжело. Так, что даже Волк, привыкший к угрозам и насилию, не выдержал и отвёл взгляд. — Врагами были не люди, — сказала она наконец. Её голос был ровным, холодным, как лёд. — Врагами были вы. Она поднялась, оперлась руками о стол, наклонилась вперёд. — Вы указала на них. — Вы, — повторила она. — Вы — главные враги монстров. И вы ими и останетесь. Я такое не прощаю! Она выпрямилась, сжала кулаки, и из её горла вырвался тот самый крик, который знали все, кто когда-либо слышал Андайн в бою: — НГАААААААААХ! Крик разнёсся по комнате, отразился от стен, заставил вздрогнуть даже стражей за дверью. Волк вжался в стул, мамба зашипела, Антел закрыла глаза. Андайн замолчала. Тяжело дыша, она опустилась обратно на стул, провела ладонью по лицу, вытерла пот. — Мы попали в ваш мир через портал, — сказала она уже тише, спокойнее. — Который построила Альфис. Она что-то ввела, и мы оказались здесь. Она закрыла глаза. Её голос стал глухим, будто она говорила сама с собой. — Мы жили в Подземелье. Ужасно. Нам приходилось ждать семь человеческих душ, чтобы выбраться. Семь. Годами. Веками. Мы теряли надежду, теряли друзей, теряли веру. Позже барьер каким-то образом был уничтожен. Мы не знаем, как. Может, Фриск. Может, кто-то ещё. Не важно. Она открыла глаза. — Важно то, что мы на свободе. И мы не хотим возвращаться в клетку. Она замолчала. Посмотрела на них. Волк сидел, опустив голову. Мамба замерла. Антел смотрела в стол. — Я знаю, какое наказание будет лучше, — сказала Андайн, и её голос вдруг стал тихим, почти ласковым. Они подняли головы. — Что? — спросил Волк. Андайн улыбнулась. Улыбка была страшной — не злой, не жестокой, а какой-то другой, чужой, непонятной. — Я знаю, как вас наказать, — повторила она. — Лучше, чем тюрьма. Лучше, чем смерть. Она встала, отодвинула стул и пошла к выходу. — Вы останетесь здесь, — сказала она, не оборачиваясь. — А я скоро вернусь. Она вышла. Дверь за ней закрылась. Волк, мамба и Антел остались сидеть в тишине, глядя на пустой стул, на котором только что сидела Андайн. — Что она задумала? — прошептал Волк. — Не знаю, — ответила мамба. — Но мне страшно. Антел молчала. Она смотрела на дверь, и в её голове крутилась одна мысль: «Она придумала что-то хуже тюрьмы. Что может быть хуже тюрьмы?» Ответа не было. Но она знала — скоро узнает. Андайн шла по коридору, её сапоги гулко стучали по каменному полу. Она улыбалась. Злобно. Холодно. Жутко. — Я знаю, как вас наказать, — прошептала она. — Вы будете жить. Но вы будете помнить. Всегда. Она свернула за угол и скрылась в темноте. А в комнате для допросов было тихо. Только капала вода где-то за стеной и стучали сердца трёх преступников, которые поняли — их жизнь только начинается. Но заканчивается. Или не начинается. Они не знали. И боялись узнать. Андайн собрала их в тронном зале. Азгор сидел на своём каменном троне, подперев голову рукой, и выглядел уставшим — не физически, а морально, той глубокой, всепоглощающей усталостью, которая приходит, когда принимаешь решения, от которых зависят чужие жизни. Альфис стояла рядом, держа в руках планшет, на котором были открыты какие-то схемы, но она не смотрела на них. Её взгляд был прикован к Андайн, которая расхаживала перед троном, как тигр в клетке, её хвост нервно подёргивался, а единственный глаз горел лихорадочным блеском. — Я придумала, — сказала Андайн, останавливаясь. — Как их наказать. По-настоящему. Не тюрьмой, не смертью. Чем-то хуже. — Говори, — сказал Азгор. — Мы отправим их в наш мир, — сказала Андайн. — В Подземелье. А потом запрём барьер. У нас есть семь монстров. Мы можем запечатать его снова. Азгор выпрямился. Альфис подняла голову. — Ты хочешь запереть их там? — спросила Альфис. — Навсегда? — Да, — ответила Андайн. — Они будут жить там, где жили мы. Где нет солнца. Где нет свободы. Где каждый день — борьба за выживание. Пусть почувствуют, что такое быть запертым. Азгор встал. Его фигура стала ещё выше, ещё внушительнее. — Это ужасная идея, — сказал он. — Мы не имеем права запирать кого-либо в Подземелье. Мы сами страдали от этого. Мы не можем делать то же самое с другими. — Почему? — Андайн шагнула к нему. — Они убивали. Они похищали детей. Они убили Санса. Они заслуживают худшего наказания. — Худшего, чем тюрьма? — спросила Альфис. — Худшего, чем смерть? Запереть их в месте, где нет надежды? Это не наказание. Это пытка. — А что, они заслужили лёгкую смерть? — Андайн почти кричала. — Они заслужили справедливость, — сказал Азгор. — А справедливость — это не месть. Это закон. Мы вынесли приговор. Пожизненное заключение. И мы должны его придерживаться. Андайн сжала кулаки. Её лицо исказилось. — Вы трусы, — сказала она. — Оба. Вы боитесь быть жестокими. Боитесь переступить черту. А я — нет. — Это не трусость, — сказала Альфис. — Это человечность. Даже если мы монстры. Андайн посмотрела на неё. Долго. Тяжело. — Ладно, — сказала она, разворачиваясь. — Делайте, как хотите. Но я не согласна. Она вышла из зала, хлопнув дверью. Азгор и Альфис остались одни. — Она права, — сказал Азгор. — Они заслуживают худшего. — Но не этого, — ответила Альфис. — Не так. Андайн вернулась в допросную. Волк, мамба и Антел сидели на своих местах, не двигаясь, не поднимая голов. Они ждали. Боялись. Надеялись. Андайн встала перед ними, скрестив руки на груди. — Живите, ублюдки, — сказала она. — Тюрьма. Пожизненно. Это ваш приговор. Волк выдохнул. Мамба зашипела. Антел закрыла глаза. — Вы думаете, это победа? — спросил Волк. — Нет, — ответила Андайн. — Это справедливость. По нашим законам. Она развернулась и вышла. Волк, мамба и Антел остались сидеть в тишине. — Мы живы, — прошептала мамба. — Да, — ответил Волк. — Но живы ли мы? Антел молчала. Она смотрела на дверь, за которой скрылась Андайн, и думала о том, что, может быть, это и есть самое страшное наказание — жить, зная, что ты заслужил смерть. Андайн шла по коридору. Её шаги были тяжёлыми, медленными. — Я всё равно права, — сказала она себе. — Но никто меня не слушает. Она вышла на улицу. Вдохнула свежий воздух. Посмотрела на небо. — Может, в следующий раз, — сказала она. — В следующий раз я сделаю по-своему. Она пошла в сторону дома, где её ждали Ондин, Альфис и её будущий племянник. А за её спиной гасло солнце. Наступал вечер. И никто не знал, что принесёт завтрашний день. Но сегодня справедливость свершилась. Может, не так, как хотелось бы Андайн. Но так, как должно было быть. По законам монстров. По законам королевства. По законам тех, кто устал от войны. Утро выдалось светлым, но не по-летнему тёплым — осень вступала в свои права, и воздух был прозрачным, холодным, с лёгкой горчинкой увядающих листьев. Парк, тот самый, где ещё вчера гремела битва, сегодня был спокоен. Дорожки усыпаны золотом и медью, скамейки пустуют, фонтаны молчат. Только ветер, игривый и наглый, гонял по аллеям маленькие вихри из листвы, заставляя их кружиться в последнем, предзимнем танце. Шериф Лабрадор гулял со своей семьёй. Это было их маленькое утреннее правило — воскресная прогулка, когда не нужно спешить в участок, не нужно думать о преступлениях, о монстрах, о новых законах. Мать шла впереди, в своей неизменной коралловой куртке, и что-то рассказывала Додо, который семенил рядом, задрав голову и ловя каждое слово. Брат нёс в руках две кружки с горячим кофе, а его жена держала за руку младшую дочь, которая наотрез отказывалась идти и то и дело приседала, разглядывая божьих коровок на листьях. Шериф шёл чуть поодаль, засунув лапы в карманы своей куртки — обычной, гражданской, без погон, без нашивок, без знаков отличия. Он улыбался, но улыбка была невесёлой. В голове всё ещё крутились вчерашние события — суд, приговор, Андайн с её холодным взглядом и железным голосом. Он не спал эту ночь. Думал. Вспоминал. И не мог понять, где они свернули не туда. — Дядя Шериф, смотри! — крикнул Додо, указывая вперёд. Шериф поднял голову. По аллее, навстречу им, шла Андайн. Он узнал её сразу — по походке, по хвосту, по тому, как она держала голову, будто вокруг неё не было ни стен, ни преград, ни законов. Но сегодня она была не в доспехах. Не в чёрной майке и синих джинсах. Не в своих красных сапогах, которые гремели, как боевые копыта. Сегодня на ней была белая водолазка, мягкая, облегающая, с высоким воротником, который подчёркивал её длинную шею и острые плавники. Поверх водолазки — чёрный жакет, лёгкий, неформальный, с серебристыми пуговицами, которые поблёскивали на солнце. На левом глазу — повязка, но не чёрная, как всегда, а светлая, почти бежевая, едва заметная. Волосы, обычно собранные в высокий, агрессивный хвост, сегодня были уложены иначе — чёлка спадала на левый глаз, делая её лицо мягче, спокойнее, почти домашним . Она шла не спеша, заложив руки в карманы жакета, и смотрела куда-то в сторону, на верхушки деревьев, где солнце играло с последней листвой. На её лице не было обычной суровости — только усталость и, кажется, какое-то новое, непривычное спокойствие. Шериф замер. Его семья тоже остановилась, глядя на приближающуюся фигуру. Андайн заметила их. Не удивилась. Не ускорила шаг. Просто продолжала идти, и, когда поравнялась с ними, кивнула — коротко, вежливо, как кивают знакомым на улице, с которыми не хочется говорить, но и игнорировать неудобно. — Шериф, — сказала она. — Андайн, — ответил он. Она посмотрела на Додо. Мальчик прижался к отцу, но не отвёл взгляда. — Ты тот самый? — спросила она. — Которого я толкнула тогда? Додо кивнул. — Прости, — сказала Андайн. — Я была злая. Она пошла дальше. Не оборачиваясь. Додо смотрел ей вслед. — Дядя, — сказал он. — А она добрая? Шериф посмотрел на удаляющуюся фигуру в белой водолазке и чёрном жакете. На её светлую повязку. На её спокойную, неторопливую походку. — Не знаю, — ответил он. — Но сегодня — да. Андайн шла по аллее, и её шаги были тихими, почти неслышными. Ветер играл с её чёлкой, и она не поправляла её. Она думала о вчерашнем. О суде. О приговоре. О том, что сказал Азгор. О том, что сказала Альфис. О том, что они были правы. — Может, я слишком жестока, — сказала она себе. — Может, — ответил кто-то из кустов. Андайн не стала смотреть. Она знала, что там никого нет. Она вышла из парка, свернула на тихую улицу, где росли старые клёны, и остановилась у маленького кафе. За стеклом сидела Альфис — в своём лабораторном халате, с чашкой чая в руках, с планшетом на столе. Она улыбнулась, увидев Андайн. — Ты сегодня красивая, — сказала она. — Я всегда красивая, — ответила Андайн, садясь напротив. Альфис улыбнулась. — Ты сегодня спокойная, — сказала она. — Я всегда спокойная, — ответила Андайн. Они заказали кофе. Две чашки. Чёрный. Без сахара. Город просыпался. Люди шли на работу. Дети бежали в школу. Никто не знал, что вчера здесь вершилось правосудие, а сегодня капитан королевской стражи пьёт кофе в кафе со своей лучшей подругой. Никто, кроме тех, кто был в парке. Но они молчали. После завтрака они вышли из кафе и пошли гулять дальше. Альфис шла впереди, слегка придерживая рукой округлившийся живот, и улыбалась чему-то своему — может быть, тому, как тепло светило солнце, как пахло осенними листьями, как хорошо просто идти рядом с тем, кто тебе дорог. Андайн шла рядом, заложив руки в карманы чёрного жакета, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. Сегодня она не думала о войне. Не думала о преступниках. Не думала о приговорах и тюрьмах. Она думала о том, что кофе был вкусным, что Альфис сегодня особенно красива, и что жизнь, в общем-то, налаживается. Они свернули в парк — тот самый, где ещё вчера гремела битва, где Андайн ломала руки и выносила приговоры. Сегодня здесь было тихо. Только дети играли на площадке, только мамы сидели на скамейках с колясками, только старик читал газету у фонтана. Обычный день. Обычный парк. Обычная жизнь. Азриэль был на площадке один. Он сидел в песочнице и строил башню — высокую, почти до его роста. Его белая шерсть блестела на солнце, маленькие рожки торчали в разные стороны, а зелёные глаза были прикованы к делу. Он не заметил, как к нему подошли. — Привет, малыш, — сказала Альфис, приседая рядом. Азриэль поднял голову. Его лицо расплылось в улыбке. — Тётя Альфис! — он бросился к ней, обнял, прижался. — А я вас не видел целую вечность! — Мы виделись вчера, — засмеялась Альфис. — Это вечность! — серьёзно ответил Азриэль. Он посмотрел на Андайн. Та стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрела на него сверху вниз. — Тётя Андайн, — сказал он. — Вы сегодня красивая. Андайн усмехнулась. — Я всегда красивая, — ответила она. — Но сегодня особенно, — не сдавался Азриэль. — Ладно, — Андайн подошла ближе. — Что ты строишь? — Замок, — гордо сказал Азриэль. — Для папы и мамы. И для вас. И для дяди Ондина. И для тёти Альфис. И для малыша. Он указал на живот Альфис. — Для него отдельную комнату сделаю. — Он ещё не родился, — сказала Альфис. — А я заранее, — ответил Азриэль. Он вернулся к песочнице и продолжил строить. Андайн села на скамейку рядом, вытянув свои длинные ноги, и смотрела, как маленький белый монстр возится с песком, не обращая внимания на мир вокруг. — Он хороший, — сказала она. — Лучший, — ответила Альфис. Они сидели на скамейке, глядя, как Азриэль строит свой замок, и думали о своём. Андайн — о том, что, может быть, война действительно закончилась. Альфис — о том, что скоро у неё будет свой малыш, который тоже будет строить замки в песочнице и радоваться жизни. — Тётя Андайн, — позвал Азриэль. — Что? — А вы научите меня драться? Андайн посмотрела на него. В его глазах горел огонь — тот самый, который она видела вчера, когда он сражался с бандой в парке. — Научу, — сказала она. — Когда подрастёшь. — Я уже большой, — насупился Азриэль. — Нет, — ответила Андайн. — Ещё нет. Но скоро. Азриэль вздохнул, но спорить не стал. Вернулся к своему замку. Альфис положила руку на живот. — Ты слышишь? — спросила она. — Твой будущий друг уже строит тебе замок. Малыш толкнулся в ответ. Или показалось. Андайн смотрела на них — на Азриэля, на Альфис, на её живот, — и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Не любовь. Не радость. Что-то другое. Спокойствие. Уверенность. Надежду. — Может, всё будет хорошо, — сказала она. — Может, — ответила Альфис. Солнце поднималось выше. Дети играли на площадке. Мамы сидели на скамейках. Старик читал газету. Обычный день в обычном городе. Но для тех, кто сидел на скамейке, этот день был особенным. Потому что они знали, через что прошли. И знали, что впереди — новая жизнь. Без войны. Без крови. Без слёз. Или с ними. Но это будет уже другая история. Папирус сидел на кухне один. Дом, который он делил с Сансом, теперь принадлежал только ему. Стены помнили голос брата — его ленивый, насмешливый шёпот, его тихий смех, его вечные шутки. Но сейчас в доме было тихо. Только часы тикали на стене, только ветер гулял по коридору, только где-то вдалеке лаяла собака. Папирус не любил тишину. Она напоминала ему о том, кого больше нет. Он решил готовить спагетти. Не потому что был голоден — скелеты не чувствуют голода. А потому что это было их с Сансом ритуалом. Санс шутил, что спагетти Папируса можно использовать как оружие — такие они твёрдые. Папирус обижался, но продолжал готовить. Всё равно. Для себя. Для памяти. Для того, чтобы не забыть, как это — делать что-то вместе, даже если ты один. На плите кипела вода. Папирус опустил в кастрюлю длинные, жёлтые нити спагетти и помешал их деревянной ложкой. Пар поднимался к потолку, оседая на костяных пальцах мелкими каплями. В комнате пахло тестом, солью и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что напоминало о доме, о тепле, о детстве, которого у скелетов не было. Папирус начал напевать. Сначала тихо, нерешительно, будто боялся, что кто-то услышит. Потом громче, увереннее. Голос его был хриплым, непривычным для пения, но в нём чувствовалась такая сила, такая искренность, что даже стены, казалось, притихли, слушая. — Я великий Папирус, — пел он, — и я готовлю спагетти! Они будут самыми вкусными в мире! Даже Санс бы их съел! Ну, может быть, не съел, но похвалил бы! А может, и съел! Я не знаю! Но я буду верить, что съел! Он крутанулся на месте, держа в руке ложку, как микрофон. Его шарф взметнулся за спиной, и на секунду показалось, что рядом кто-то есть. Кто-то, кто сидит на стуле, засунув руки в карманы, и улыбается своей вечной, ленивой улыбкой. — Санс, — сказал Папирус, не оборачиваясь. — Ты здесь? Тишина. Только вода кипела на плите. — Я знаю, что тебя нет, — сказал Папирус. — Но я всё равно буду готовить. Для тебя. Для себя. Для всех. Он снова запел, громче, отчаяннее: — Спагетти, спагетти, вы мои лучшие друзья! С вами я не одинок, даже когда один! Вы твёрдые, как кости, но мягкие внутри! Как я! Как Санс! Как все мы! Он рассмеялся. Смех вышел странным — сухим, костяным, почти жутким. Но в нём чувствовалась жизнь. Папирус снял кастрюлю с плиты, слил воду, выложил спагетти на тарелку. Они получились твёрдыми — как всегда. Он посмотрел на них, потом на пустой стул напротив. — Я положу тебе порцию, — сказал он. — На всякий случай. Вдруг ты вернёшься. Он поставил вторую тарелку на стол, положил рядом вилку и салфетку. — Ешь, — сказал он. — А я буду смотреть. Он сел, взял свою вилку, намотал спагетти. Поднёс ко рту. Остановился. — Ты бы сейчас пошутил, — сказал он. — Что-нибудь про то, что я сжёг ужин. Или про то, что мои спагетти можно использовать вместо оружия. Он усмехнулся. — Я бы обиделся. А ты бы улыбнулся. И мы бы помирились. Он положил вилку. — Я скучаю, брат, — сказал он. — Очень. Он сидел за столом, глядя на пустую тарелку напротив, и чувствовал, как что-то сжимается в его костяной груди. Не сердце — у скелетов нет сердец. Душа. — Я буду готовить для тебя каждое воскресенье, — сказал он. — Чтобы ты не забыл, какой я великий. Он взял вилку и начал есть. Спагетти были твёрдыми, почти несъедобными. Но он жевал их, не чувствуя вкуса, и улыбался. Потому что это было единственное, что у него осталось. А за окном гасло солнце. Наступал вечер. И где-то на небе загорались первые звёзды. Папирус не смотрел на них. Он смотрел на пустой стул. — Спокойной ночи, брат, — сказал он. И погасил свет. Андайн вернулась домой, уставшая, но спокойная. День был длинным — прогулка с Альфис, встреча с Азриэлем, разговоры, которые ни о чём, но обо всём сразу. Она скинула жакет на спинку стула, стянула сапоги и прошла в комнату босиком, оставляя на полу лёгкие, почти неслышные следы. Волосы, которые она так старательно укладывала утром, растрепались, и рыжая чёлка лезла в глаза, но она не поправляла. Дома можно быть собой. Без доспехов. Без магии. Без копья. Просто Андайн. Ондин сидел в кресле, вытянув свои длинные ноги, и читал книгу. Старую, потрёпанную, с пожелтевшими страницами — что-то про историю Подземелья, про войну, про барьер. Он не поднял головы, когда она вошла, только кивнул — коротко, по-братски. Андайн кивнула в ответ. Они не нуждались в словах. Она переоделась в домашнее — мягкие серые штаны, старая футболка с дыркой на животе, которую носила ещё в Водопаде. Волосы собрала в низкий, небрежный хвост. Повязку на глазу не сняла — даже дома, даже одна, даже когда никто не видит. Повязка стала частью её. Как копьё. Как имя. Как брат. Она плюхнулась на диван, включила телевизор. На экране мигали яркие буквы, сменялись картинки, ведущие что-то говорили, но Андайн не слушала. Она просто смотрела на движущиеся картинки, позволяя глазам отдыхать, а мыслям — течь медленно, как вода в старом канале. — ...в городе новые бандиты, — сказал ведущий, и Андайн насторожилась. Она прибавила громкость. На экране появилась карта города, отмеченная красными точками — места преступлений. Грабежи. Кражи. Нападения. И всё это — за последние два дня. Пока она ломала руки Волку, пока судила Антел, пока гуляла с Альфис и строила планы на будущее, кто-то новый уже поднимал голову. — Полиция не комментирует, — сказал ведущий. — Королевская стража тоже. — Потому что мы не знали, — буркнула Андайн. Ондин отложил книгу. — Что там? — спросил он. — Новые бандиты, — ответила Андайн, не отрывая взгляда от экрана. — Пока мелкие. Грабежи, кражи. Но это только начало. — Думаешь, они связаны с теми? — Не знаю, — сказала Андайн. — Но скоро узнаем. Она выключила телевизор. В комнате стало тихо. — Я устала, — сказала она. — Устала от войны. Устала от преступников. Устала от того, что каждый раз, когда мы наводим порядок, появляется кто-то новый. — Это жизнь, — ответил Ондин. — Всегда будут те, кто хочет нарушать правила. — Знаю, — Андайн откинулась на спинку дивана. — Но почему именно мы должны их останавливать? Почему не полиция? Не мэр? Не кто-то ещё? — Потому что мы сильные, — сказал Ондин. — А сильные должны защищать слабых. — Глупо, — сказала Андайн. — Но справедливо, — ответил Ондин. Они замолчали. Андайн закрыла глаза. Ондин взял книгу, но не читал — смотрел на сестру, на её уставшее лицо, на тени под глазами, на повязку, которая скрывала то, что никто не должен видеть. — Завтра начнём, — сказала Андайн, не открывая глаз. — Завтра, — согласился Ондин. Он вернулся к книге. Андайн провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, без кошмаров. А за окном гасло солнце. Наступал вечер. И где-то в городе, в тёмных переулках, новые бандиты уже готовили новые преступления. Но это было завтра. А сегодня — сегодня Андайн спала. Имела право.