Монстры в Babybus

Утро встретило Ондина серым светом из окна. За стеклом ещё не проснувшийся город тянулся к горизонту, где небо только начинало светлеть, обещая пасмурный, но спокойный день. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда — обычные звуки обычного утра в обычном городе. Но сегодня это утро было необычным. Сегодня Ондин проснулся и сразу понял — что-то не так. В доме пахло выпечкой. Сладкой, ванильной, такой, какой не пахло никогда — потому что Андайн не готовила. Вообще. Принципиально. Она считала, что готовка — это для слабаков, а настоящие воины должны питаться тем, что найдут, или тем, что приготовят другие. Ондин сел на кровати, потёр лицо ладонями. Волосы, красные, длинные, спутанные после сна, падали на плечи. Он откинул их назад, зевнул, потянулся. Кости хрустнули — привычно, приятно. Сегодня ему исполнился двадцать один год. Или двадцать два? Он не помнил. В Подземелье счёт годам шёл иначе, а на поверхности он ещё не привык к местному календарю. Но Андайн помнила. Андайн всегда помнила. Он встал, натянул старые джинсы, накинул футболку — чёрную, с выцветшим принтом, который уже нельзя было разобрать. Прошёл босиком по холодному полу, толкнул дверь кухни. Андайн стояла у плиты. В её любимой чёрной майке, в синих джинсах, в красных сапогах — она не снимала их даже дома. Волосы были собраны в высокий хвост, повязка на глазу сидела ровно, как всегда. В руках она держала лопатку и смотрела на сковороду с выражением, которое одновременно было и сосредоточенным, и растерянным. На плите что-то шипело, дымилось, пахло — но не так, как должно пахнуть утром. Сладкое смешалось с горелым, ваниль — с гарью. — Что это? — спросил Ондин, останавливаясь в дверях. Андайн обернулась. Её единственный глаз сверкнул. — Блинчики, — сказала она. — Ко дню рождения. Я решила... попробовать. Ондин подошёл ближе, заглянул на сковороду. То, что лежало там, можно было назвать блинчиками только с очень большой натяжкой. Чёрные, подгоревшие, с неровными краями, они больше напоминали угольки, чем еду. — Они... — начал Ондин. — Не смей, — перебила Андайн. — Я старалась. — Я вижу, — сказал Ондин. Он сел за стол. Андайн сняла сковороду с плиты, выложила «блинчики» на тарелку — ту самую, с синим краем, которую они привезли из Подземелья. Поставила перед братом. — С днём рождения, — сказала она. — Ты — мой брат. Я тебя люблю. Даже если не говорю. Ондин посмотрел на неё. На её серьёзное лицо, на её единственный глаз, который сейчас был мягче, чем обычно. На её руки, перепачканные в тесте. — Спасибо, — сказал он. — Я тоже тебя люблю. Он взял вилку, отломил кусочек «блинчика», поднёс ко рту. Жевал долго. Молча. Выражение его лица не менялось. — Ну как? — спросила Андайн. — Не отравился, — ответил Ондин. Андайн усмехнулась. Села напротив, положила локти на стол. — Я хотела сделать тебе подарок, — сказала она. — Но не знала, что дарить. — Ты уже подарила, — ответил Ондин, кивая на тарелку. — Это не подарок, — сказала Андайн. — Это катастрофа. — Но ты старалась, — сказал Ондин. — Это главное. Они сидели за столом, брат и сестра, два монстра, которые прошли через войну, потерю, боль. И сейчас, в это утро, они были просто семьёй. Которая завтракает горелыми блинчиками и улыбается. — А где Альфис? — спросил Ондин. — Придёт позже, — ответила Андайн. — Сказала, что у неё сюрприз. — Надеюсь, не такой, как твои блинчики, — сказал Ондин. Андайн швырнула в него полотенце. Он поймал. — Не дождёшься, — сказала она. Ондин улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне, легко, без тени боли. — Хороший день, — сказал он. — Хороший, — согласилась Андайн. За окном поднималось солнце. Город просыпался. И где-то в этом городе Альфис готовила свой сюрприз, Папирус нарезал спагетти, Азриэль рисовал открытку, а Шериф Лабрадор пил кофе и смотрел в окно, думая о том, что даже у монстров бывают дни рождения. И даже в такие дни они остаются монстрами. Или перестают ими быть. Это уже не важно. Важно то, что сегодня Ондин стал на год старше. И, может быть, на год мудрее. Или нет. Но это уже другая история. Он доел. С трудом, но доел. Горелые блинчики Андайн были испытанием не для желудка — для духа. Ондин жевал медленно, запивая водой из старого глиняного стакана, и старался не думать о том, как его сестра умудрилась сжечь тесто до состояния угля. Но он ел. Потому что это был подарок. Потому что она старалась. Потому что она — его сестра, и даже её кулинарные провалы были частью их общей, странной, тяжёлой, но такой родной жизни. — Я пойду прогуляюсь, — сказал он, вставая из-за стола. — Куда? — спросила Андайн, не поднимая головы. Она уже пыталась отскрести пригоревшее тесто со сковородки, и это занятие требовало всей её сосредоточенности. — Не знаю, — ответил Ондин, натягивая куртку. — Просто пройдусь. — Не потеряйся, — буркнула Андайн. — Я не ты, — ответил Ондин и вышел. Улица встретила его свежим ветром и запахом мокрого асфальта — ночью прошёл дождь, и лужи ещё не высохли, отражая серое, низкое небо. Ондин шёл не спеша, засунув руки в карманы куртки, и смотрел по сторонам. Город жил своей жизнью — машины сигналили на перекрёстках, люди спешили по своим делам, дети бежали в школу. Обычный день. Но для него — особенный. Ему исполнился двадцать один год. Или двадцать два. Он всё ещё не мог привыкнуть к поверхностному летоисчислению. Он вышел к торговому центру. Большому, стеклянному, с яркими вывесками и вечно открытыми дверями, из которых доносилась музыка и запах попкорна. Ондин остановился, посмотрел на витрины. Там была одежда, обувь, техника, книги — всё, чего не было в Подземелье. Всё, что казалось таким далёким и ненужным, пока он не оказался здесь. — Хоть пошоплюсь, — сказал он себе. Он зашёл внутрь, прошёл мимо фонтана, мимо кафе, мимо магазина игрушек, где дети разглядывали плюшевых монстров. Остановился у банкомата. Достал карту — ту самую, которую ему оформили, когда они только появились на поверхности. Вставил в терминал. Набрал пин-код. Экран загорелся. Ондин посмотрел на баланс. — Мда, — сказал он. — Негусто. Сумма на счету была такой, что хватило бы разве что на пару бутылок дешёвого пива и пачку сигарет. Не на шопинг. Не на подарки. Не на то, чтобы порадовать себя в день рождения. Он вынул карту, убрал в карман. Постоял ещё минуту, глядя на банкомат. — И зачем я только сюда пришёл? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Ондин развернулся и пошёл к выходу. Но на полпути его окликнули. — Ондин! Он обернулся. В дверях магазина одежды стояла Альфис. В своём лабораторном халате, поверх которого был накинут тёплый кардиган. В руках она держала пакет — большой, яркий, с бантом. — Я искала тебя, — сказала она, подходя ближе. — Хотела сделать сюрприз, но ты меня опередил. — Я просто гулял, — сказал Ондин. — Я знаю, — Альфис улыбнулась. — С днём рождения. Она протянула ему пакет. Ондин взял. Он был тяжёлым — внутри что-то стучало и позвякивало. — Что это? — спросил он. — Открой, — сказала Альфис. Он открыл. Внутри были новые наушники — чёрные, с красной подсветкой, которые он давно хотел, но не мог себе позволить. И маленькая коробочка. Он открыл её. Там лежала подвеска — маленькое копьё из серебра, на тонкой цепочке. — Это чтобы ты всегда помнил, кто ты, — сказала Альфис. — И что ты не один. Ондин смотрел на подвеску. Потом на Альфис. — Спасибо, — сказал он. — Я... я не знаю, что сказать. — Ничего не говори, — ответила Альфис. — Просто будь счастлив. Она взяла его за руку. Они вышли из торгового центра вместе — учёная в лабораторном халате и воин с серебряным копьём на шее. — Пойдём, — сказала Альфис. — Я угощу тебя кофе. — У меня нет денег, — сказал Ондин. — А у меня есть, — ответила Альфис. — Это подарок. Они пошли в кафе — маленькое, уютное, с деревянными столами и запахом корицы. Заказали два капучино. Сидели у окна, смотрели на прохожих, молчали. Им не нужно было говорить. Они чувствовали друг друга. — Сегодня хороший день, — сказал Ондин. — Лучший, — ответила Альфис. Она положила руку на живот. Малыш толкнулся. Или показалось. За окном поднималось солнце. Город жил своей жизнью. А они жили своей. И это было главное. Они вернулись домой уже к вечеру. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в оранжевые и розовые тона, и последние лучи его скользили по крышам домов, заставляя стёкла окон гореть золотом. Ондин нёс в одной руке пакет с подарками, в другой — две чашки кофе, которые они купили на вынос. Альфис шла рядом, слегка придерживая живот, и улыбалась чему-то своему — может быть, тому, как хорошо просто идти рядом с тем, кого любишь, и не думать ни о войне, ни о преступниках, ни о завтрашнем дне. Дома их встретила тишина. Андайн куда-то ушла — на кухонном столе осталась записка, нацарапанная её корявым почерком: «Ушла в спортзал. Не ждите. Поздравляю ещё раз, брат. Ты заслужил хороший день». Ондин прочитал, усмехнулся, положил записку в карман. Андайн была Андайн — даже в день его рождения она не могла сидеть на месте. Ондин прошёл в свою комнату, скинул куртку, повесил её на спинку стула. Достал из пакета подарки — наушники положил на стол, подвеску надел сразу, не снимая. Серебряное копьё холодно блестело на его груди, касаясь кожи, напоминая о том, кто он и откуда. Альфис прошла в гостиную, села на диван, взяла в руки планшет. Она хотела поработать — в лаборатории накопилось много дел, отчёты для мэрии, новые схемы, чертежи. Но работа не шла. Она смотрела на экран, но не видела букв. Она думала о нём. О том, как он улыбался сегодня в кафе. О том, как его глаза загорелись, когда он увидел подвеску. О том, что скоро у них будет ребёнок, и этот ребёнок будет расти в мире, где его отец — воин, а мать — учёный. И, может быть, это неплохо. Ондин вышел из комнаты, прошёл на кухню, поставил чайник. Пока вода грелась, он достал из шкафа две кружки — свою, синюю, и её, с нарисованным цветком. Положил пакетики чая, залил кипятком. Запах мяты разнёсся по кухне, смешиваясь с запахом кофе, который ещё держался в воздухе. — Ты как? — спросил он, входя в гостиную с двумя кружками. — Хорошо, — ответила Альфис, откладывая планшет. — Просто думаю. — О чём? — О нас, — сказала она. — О будущем. О ребёнке. Ондин сел рядом, поставил кружки на столик, взял её за руку. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Я обещаю. — Ты не можешь этого знать, — ответила Альфис. — Могу, — сказал Ондин. — Потому что я с тобой. Она улыбнулась. Прижалась к его плечу. Он обнял её — осторожно, чтобы не передавить живот, но крепко, чтобы она чувствовала его тепло. — Ты сегодня особенный, — сказала она. — Я всегда особенный, — ответил он. — Не спорь, — сказала она. — Не буду, — сказал он. Они сидели в гостиной, пили чай, смотрели на закат за окном. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то хлопала дверь, где-то играли дети. Обычный вечер в обычном городе. Но для них — особенный. Потому что сегодня Ондин стал на год старше. И, может быть, на год счастливее. Или нет. Но это не важно. Важно то, что они были вместе. И это было главное. Через час вернулась Андайн. Запыхавшаяся, потная, с огромным пакетом в руках. — Я купила торт, — сказала она, вываливая коробку на стол. — В кондитерской. Не сама пекла. — Умно, — сказал Ондин. — Я знаю, — ответила Андайн. Она разрезала торт — шоколадный, с кремом и вишней. Разложила по тарелкам. Села напротив. — За тебя, брат, — сказала она, поднимая кружку с чаем. — За нас, — ответил Ондин. Они чокнулись. Выпили. Съели по куску торта. И ещё по одному. — Хороший день, — сказала Андайн. — Лучший, — ответил Ондин. За окном гасло солнце. Наступал вечер. И никто не знал, что принесёт завтрашний день. Но сегодня они были вместе. И этого было достаточно. Ближе к вечеру они сидели за столом. Торт был почти съеден — остался только один кусок, который Андайн отрезала, но так и не доела, уткнувшись в него вилкой и забыв. На столе стояли бутылки — пиво, вино, что-то покрепче, что Ондин нашёл в баре и не смог вспомнить, когда и зачем покупал. Свет в комнате был приглушён, только настольная лампа бросала жёлтый круг на скатерть, и в этом круге сидели трое — Ондин, Андайн и Альфис. Обычный вечер. Обычные посиделки. Но сегодня — особенные. Андайн откинулась на спинку стула, вытянув свои длинные ноги, и крутила в руках бокал с красным вином. Она не пила — просто смотрела, как жидкость переливается на свету, и думала о чём-то своём. Ондин сидел напротив, положив локти на стол, и помешивал в кружке виски с колой. Альфис устроилась рядом с ним, прижавшись плечом, и держала в руках бокал с шампанским — безалкогольным, потому что нельзя. Скоро малыш. Скоро новая жизнь. — Знаете, — сказала Андайн, не отрывая взгляда от бокала, — а ведь в Подземелье у нас не было алкоголя. Точнее, был, но самодельный. Из грибов. На вкус — как отрава, но пили. — Помню, — сказал Ондин. — Ты напилась на дне рождения Азгора. Кидалась копьями в стену. — Я не кидалась, — возразила Андайн. — Я тренировалась. — Ты попала в портрет королевы, — сказал Ондин. — Она не заметила, — отмахнулась Андайн. — Все заметили, — сказала Альфис. — Но никто не сказал. Андайн усмехнулась. Сделала глоток вина. — А вы знаете, что у рыб есть внутреннее ухо? — спросила Альфис, поправляя очки. — Они слышат через кости черепа. Вибрации. — Я рыба, — сказал Ондин. — Я знаю. — А я нет, — сказала Андайн. — Но теперь буду знать. Она допила вино, поставила бокал на стол. — А знаете, почему я ношу повязку? — спросила она. — Ты никогда не рассказывала, — сказал Ондин. — Потому что там шрам, — сказала Андайн. — Глупый, детский шрам. Я упала, когда тренировалась. Разбила глаз. Азгор сказал, что это придаёт мне загадочности. — Азгор говорил это всем, — сказал Ондин. — Но я поверила, — сказала Андайн. Она сняла повязку. Под ней был глаз — мутный, белый, невидящий. Шрам пересекал его сверху вниз, грубый, неровный. — Вот такой я настоящая, — сказала она. — Некрасивая. — Ты красивая, — сказала Альфис. — Всегда была. — Врёшь, — усмехнулась Андайн. — Не вру, — ответила Альфис. Она надела повязку обратно. — Ладно, — сказала Андайн. — Ваша очередь. — Я боюсь высоты, — сказал Ондин. — Это не факт, — сказала Андайн. — Это слабость. — Это факт, — ответил Ондин. — Я боюсь высоты. В Подземелье я никогда не поднимался на верхние ярусы. Только когда ты меня тащила. — А я боюсь пауков, — сказала Альфис. — Пауков? — переспросила Андайн. — Ты — учёный. Ты должна любить всех. — Я люблю, — ответила Альфис. — На расстоянии. Они засмеялись. Громко, свободно, как смеются только те, кто прошёл через ад и остался жив. — А знаете, — сказала Андайн, наливая себе ещё вина. — В Подземелье было темно. Всегда. Даже в «Снедине», даже в «Водопаде», даже в «Новом доме». Темно. И мы привыкли. А теперь... теперь я боюсь света. Слишком ярко. Слишком много всего. Не могу привыкнуть. — Привыкнешь, — сказал Ондин. — Надеюсь, — ответила Андайн. Они замолчали. Сидели, пили, думали. О прошлом. О будущем. О том, что было и чего никогда не будет. — Я люблю вас, — сказала Андайн вдруг. — Обоих. Вы — моя семья. — Мы знаем, — ответил Ондин. — И я вас, — добавила Альфис. Она взяла Андайн за руку. Андайн не отдёрнула. Ондин положил свою ладонь сверху. — За нас, — сказал он. — За нас, — повторили они. Они чокнулись. Выпили. И замолчали. За окном гасло солнце. Наступал вечер. Но им не было страшно. Потому что они были вместе. А вместе — не страшно даже в темноте. Даже в свете. Даже в этом странном, чужом, но таком родном мире. — А знаете, — сказала Андайн, уже почти засыпая. — Я всё-таки научусь готовить. Когда-нибудь. — Не научишься, — сказал Ондин. — Спорим? — спросила Андайн. — Спорим, — ответил Ондин. Они ударили по рукам. Альфис засмеялась. — Вы ненормальные, — сказала она. — Знаем, — ответили они хором. И это был лучший вечер в их жизни. Пока что. В темнице было темно. Сыро. Холодно. И очень, очень скучно. Волк сидел на лежаке, поджав под себя лапы, и смотрел на стену. На ней была трещина — длинная, извилистая, похожая на молнию. Он изучал её уже третий день. Сначала он видел в ней карту Подземелья, потом — лицо Андайн, потом — просто трещину. Сейчас он уже ничего не видел. Только трещину. Мамба свернулась в клубок в углу камеры и, казалось, спала. Но её красноватые глаза были открыты — они блестели в темноте, как два уголька. Она не двигалась. Не шипела. Не думала. Она просто лежала и ждала. Чего — не знала. Смерти? Прощения? Забвения? Антел сидела на лежаке, обхватив колени руками, и смотрела в потолок. Там тоже была трещина, но она не рассматривала её. Она считала дни. Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Она знала, потому что считала. Сначала секунды, потом минуты, потом часы. Сейчас она считала дни. И ничего не менялось. — Скучно, — сказал Волк. Мамба не ответила. Антел тоже. — Скучно, — повторил Волк громче. — Мы в тюрьме, — сказала мамба. — Здесь не может быть весело. — А должно быть, — сказал Волк. — Мы хоть что-то делали. Грабили, нападали, убегали. А теперь — сидим и смотрим на стены. — Это наказание, — сказала Антел. — Это пытка, — ответил Волк. Он встал, подошёл к решётке, схватился за прутья. — Эй! — крикнул он. — Есть кто? Тишина. Только капала вода где-то вдалеке. — Я сказал — есть кто? — Заткнись, — сказала мамба. — Они не придут. — А кто придёт? — спросил Волк. — Андайн? Она нас забыла. Альфис? Ей некогда. Азгор? Он занят. — Мы никому не нужны, — сказала Антел. — Мы — мусор. Отбросы. Их не волнует, что с нами происходит. — А меня волнует, — сказал Волк. — Я хочу есть. Я хочу спать на нормальной кровати. Я хочу... я хочу выйти отсюда. Он ударил кулаком по решётке. Здоровым. Сломанная рука всё ещё болела, но он не обращал на неё внимания. — Не выйдешь, — сказала мамба. — Мы здесь навсегда. — Навсегда — это долго, — сказал Волк. — Для нас — особенно, — ответила Антел. Она разжала руки, выпрямилась. — Знаете, — сказала она. — Я думала, что стану великим учёным. Что моё имя будут помнить. Что я изменю мир. — Изменила, — сказал Волк. — Теперь тебя помнят как преступницу. — Лучше, чем никак, — ответила Антел. Волк отошёл от решётки, сел обратно на лежак. — А я хотел быть актёром, — сказал он. — Что? — мамба приподняла голову. — Актёром, — повторил Волк. — Я умею притворяться. Это было моим талантом. — Ты вор, — сказала мамба. — И актёр, — ответил Волк. — Не одно мешает другому. Он замолчал. Посмотрел на свои лапы. — А я хотела быть балериной, — сказала мамба. — Ты — змея, — сказал Волк. — Змеи тоже танцуют, — ответила мамба. — Ты просто не видел. — А я хотела быть матерью, — сказала Антел. Волк и мамба посмотрели на неё. — У тебя нет детей, — сказал Волк. — И не будет, — ответила Антел. — Теперь — точно. Она снова обхватила колени руками. — Мы все хотели чего-то, — сказала она. — А получили тюрьму. — И друг друга, — сказал Волк. — Это не утешение, — ответила мамба. — А должно быть, — сказал Волк. Они замолчали. Сидели в темноте, каждый в своей камере, каждый со своей болью, каждый со своей скукой. Где-то вдалеке завыла сирена. Кто-то кого-то ловил. Кто-то от кого-то убегал. А они сидели и ждали. Чего — не знали. — Скучно, — сказал Волк. — Скучно, — согласилась мамба. — Очень, — добавила Антел. И это было самое страшное наказание. Не пытки. Не одиночество. Не голод. А скука. Бесконечная, беспросветная, всепоглощающая скука. От которой не спастись. От которой не убежать. Которую не победить. Шаги раздались в коридоре. Тяжёлые, мерные — такие, которые не спутаешь с шагами обычного тюремщика. Волк поднял голову, мамба зашипела, Антел оторвала взгляд от потолка. Они знали эти шаги. Королевский страж 01 — тот самый, который вёл их в зал суда, который стоял у двери, пока Азгор выносил приговор, который смотрел на них без жалости, но и без злобы. Просто делал свою работу. Он появился из темноты, неся в руках поднос. На подносе было три миски — с дымящейся похлёбкой, три куска хлеба, три кружки с водой. Простая еда. Тюремная. Но для тех, кто не ел нормально уже несколько дней, она пахла как пиршество. — Еда, — сказал Страж 01, ставя поднос на пол перед камерами. Он не стал открывать двери — просто просунул миски через специальные отверстия внизу. Сделано это было ловко, привычно, будто он делал это сотни раз. Может, так и было. — Спасибо, — сказал Волк, не глядя на стража. Страж 01 не ответил. Он выпрямился, посмотрел на них — на Волка, на мамбу, на Антел. Его лицо, скрытое шлемом, ничего не выражало. Но они чувствовали его взгляд — тяжёлый, усталый. — Не убегайте, — сказал он и развернулся. — Куда мы убежим? — спросила мамба. Страж 01 не ответил. Его шаги затихли в коридоре. Волк пододвинул миску к себе, взял ложку — пластиковую, одноразовую, — и начал есть. Медленно, смакуя каждый глоток. Похлёбка была жидкой, почти безвкусной, но горячей. Она согревала живот, который болел от голода. Мамба скользнула к своей миске, свернулась вокруг неё, начала пить прямо из тарелки. Ей было плевать на приличия. Она хотела есть. Антел не двигалась. Она смотрела на свою миску, но не брала её. — Ешь, — сказал Волк. — Не хочу, — ответила Антел. — Хочешь, — сказала мамба. — Ты просто боишься. — Чего? — спросила Антел. — Что это последняя еда в твоей жизни, — ответила мамба. Антел помолчала. Потом взяла миску. Поднесла к губам. Сделала глоток. Похлёбка была тёплой. Почти вкусной. Она пахла луком и чем-то ещё — чем-то, что напоминало о доме, о детстве, о той жизни, которая была до всего этого. — Вкусно, — сказала Антел. — Врёшь, — сказал Волк. — Немного, — согласилась Антел. Они ели молча. Только ложки звенели о края мисок и где-то вдалеке капала вода. — Думаешь, они нас когда-нибудь выпустят? — спросил Волк. — Нет, — ответила мамба. — А если мы исправимся? — спросил Волк. — Не исправишься, — сказала Антел. — Такие, как мы, не исправляются. — А Санс верил, что можно, — сказал Волк. — Санс мёртв, — ответила Антел. Они замолчали. Волк доел, отодвинул миску, лёг на лежак. — Я устал, — сказал он. — Я тоже, — сказала мамба. — И я, — сказала Антел. Они закрыли глаза. Где-то в коридоре снова раздались шаги. Но они уже не обращали на них внимания. Они спали. Или притворялись. Это было уже не важно. Страж 01 стоял в конце коридора, глядя на их камеры. — Вы чудовища, — сказал он. — Но даже чудовища заслуживают еды. Он развернулся и ушёл. В темнице снова стало тихо. Только капала вода. Только скрежетал металл. Только трое преступников спали, видя сны о свободе, которой у них никогда не будет. Или всё-таки будет? Они не знали. И не хотели знать. Боялись.