Монстры в Babybus

Король Азгор сидел на троне, и его лицо было спокойным — той пугающей, ледяной спокойностью, которая всегда появлялась перед важными решениями. В тронном зале было тихо. Только магические кристаллы мерцали на стенах, отбрасывая голубоватые блики на каменный пол. Андайн стояла у подножия трона, скрестив руки на груди, её единственный глаз горел недовольством. Ондин стоял рядом, его лицо было каменным. Альфис сидела на скамье, положив руки на живот, и смотрела на короля с тревогой. Папирус замер у колонны, его пустые глазницы были устремлены в пол. — Я принял решение, — сказал Азгор. — Мы отпустим их. Тишина стала плотной, как вода на глубине. — Что? — переспросила Андайн. Её голос был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар грома. — Ты шутишь? — Я не шучу, — ответил Азгор. — Волк, мамба и Антел будут освобождены. — Почему? — спросил Ондин. — Они убили Санса. Они нападали на детей. Они преступники. — Они были преступниками, — сказал Азгор. — Но они отбыли своё наказание. — Отбыли? — Андайн шагнула вперёд. — Они сидели в темнице несколько дней! Это не наказание! — Это было наказание, — сказал Азгор. — Они поняли свою ошибку. Они раскаялись. Они заслуживают второй шанс. — Второй шанс? — Андайн почти кричала. — А Сансу дали второй шанс? Нет! Его убили! Ножом в спину! — Я помню, — тихо сказал Азгор. — Я не забыл. Но я — король. Я должен думать не только о мести, но и о справедливости. — Это не справедливость! — сказала Андайн. — Это милосердие, — ответил Азгор. Андайн хотела возразить, но Ондин положил руку на её плечо. — Пусть говорит, — сказал он. Азгор встал с трона. Его фигура стала ещё выше, ещё внушительнее. — В Подземелье мы жили по законам выживания, — сказал он. — Мы убивали, чтобы освободиться. Мы не знали милосердия. Но теперь мы на поверхности. Теперь у нас есть шанс стать лучше. И если мы не дадим этот шанс другим, мы ничем не отличаемся от тех, кто запер нас. — Они убили нашего друга, — сказал Папирус. Его голос был тихим, но в нём слышалась боль. — Я знаю, — сказал Азгор. — И я скорблю вместе с тобой. Но я не могу держать их в тюрьме вечно. — Можешь, — сказала Андайн. — Ты король. — Король служит своему народу, — сказал Азгор. — А народ хочет мира. Не войны. Не мести. Мира. Он обвёл взглядом зал. — Я отпускаю их. Сегодня. Это моё решение. И я несу за него ответственность. Андайн сжала кулаки, но ничего не сказала. Она развернулась и вышла из зала, хлопнув дверью. Ондин посмотрел ей вслед, потом на Азгора. — Ты уверен? — спросил он. — Нет, — ответил Азгор. — Но это правильно. Ондин кивнул и вышел за сестрой. Альфис осталась сидеть на скамье. — Я надеюсь, ты не ошибаешься, — сказала она. — Я тоже, — ответил Азгор. Папирус стоял у колонны, не двигаясь. — Санс бы не отпустил их, — сказал он. — Санс дал бы им шанс, — ответил Азгор. — Он всегда давал шанс. Папирус промолчал. Потом развернулся и вышел. В зале остались только Азгор и Альфис. — Ты боишься? — спросила Альфис. — Да, — ответил Азгор. — Но я должен быть сильным. — Ты сильный, — сказала Альфис. — Самый сильный из нас. — Это не так, — ответил Азгор. — Самая сильная — Андайн. Но она не умеет прощать. — А ты умеешь? — спросила Альфис. — Учусь, — ответил Азгор. Он сел на трон и закрыл глаза. Альфис встала, подошла к двери, обернулась. — Ты поступил правильно, — сказала она. — Я верю в это. — Я надеюсь, — ответил Азгор. Она вышла. В зале стало тихо. Только кристаллы мерцали на стенах, и где-то вдалеке капала вода. Азгор сидел на троне и думал о том, что, может быть, он совершает ошибку. Но он должен был попробовать. Ради мира. Ради будущего. Ради тех, кто верил в него. В темнице объявили о решении. Волк не поверил. Мамба зашипела. Антел заплакала. — Нас отпускают? — спросил Волк. — Да, — ответил Страж 01. — Король помиловал вас. — Зачем? — спросила мамба. — Не знаю, — ответил Страж. — Но не задавайте лишних вопросов. Идите. Он открыл камеры. Волк вышел первым. Он щурился от света — даже тусклого, тюремного. Мамба скользила следом, её тело дрожало. Антел шла последней, опустив голову. Они вышли на улицу. Солнце светило ярко, и они зажмурились. — Что теперь? — спросил Волк. — Не знаю, — ответила мамба. — Жить, — сказала Антел. Они пошли вперёд — туда, где их никто не ждал. А где-то на крыше стояла Андайн и смотрела на них сверху. — Вы ещё пожалеете, — сказала она. Ветер унёс её слова. Но они всё равно долетели. Не до всех. Но до тех, кто должен был услышать. Их выпустили. Волк вышел первым, щурясь от яркого солнечного света, который ударил в глаза после тюремной полутьмы. Мамба скользила следом, её чешуя блестела на солнце, но в этом блеске не было прежней надменности — только усталость и какая-то странная, непривычная покорность. Антел шла последней, опустив голову, её фиолетовые волосы свисали грязными прядями, закрывая лицо. Они не оглядывались. Они просто шли — туда, где их никто не ждал. Андайн стояла на крыше соседнего здания, скрестив руки на груди, и смотрела на них сверху вниз. Её единственный глаз горел холодным, жёлтым огнём. Она не двигалась. Только ветер играл с её хвостом, развевая красные пряди, да повязка на левом глазу казалась чёрным пятном на фоне светлого неба. — Так хочется разнести их жалкую душонку! — прорычала она сквозь зубы. Она ударила кулаком по стене. Кирпич треснул, посыпалась крошка, и вмятина осталась на том месте, где только что была её рука. Боль пришла не сразу — сначала только глухой, давящий звук удара, потом жжение в костяшках, потом кровь, которая выступила на сбитой коже. Андайн не обратила на это внимания. Она смотрела на трёх фигур, которые удалялись по улице, становясь всё меньше и меньше. — Они убили Санса, — сказала она. — Они напали на Азриэля. Они чуть не убили Альфис. А их отпускают. Просто так. Как будто ничего не случилось. Она ударила ещё раз. Стена содрогнулась, и ещё один кирпич треснул. — Азгор говорит — милосердие. А я говорю — слабость. Милосердие к тем, кто не знает жалости. Справедливость к тем, кто её не заслуживает. Она отступила на шаг, посмотрела на свои разбитые костяшки. Кровь капала на крышу, оставляя маленькие, тёмные пятна на сером бетоне. — Если они вернутся, — сказала она, — я убью их. Без суда. Без приговора. Без свидетелей. Она повернулась и пошла прочь. Её шаги были тяжёлыми, злыми, и каждый шаг отдавался эхом по пустой крыше. Внизу, на улице, Волк поднял голову. — Кто-то смотрит на нас, — сказал он. — Не оглядывайся, — ответила мамба. — Я не боюсь, — сказал Волк. — А зря, — ответила Антел. Они свернули за угол и скрылись из виду. Андайн спустилась с крыши, прошла по пустынному переулку, вышла на набережную. Вода была тёмной, холодной, и волны лениво лизали камни. Она остановилась у парапета, оперлась на него руками, посмотрела вдаль. — Я не согласна, — сказала она. — Никогда не соглашусь. — Я знаю, — раздался голос за спиной. Она обернулась. За ней стоял Ондин. В чёрной футболке, джинсах, с копьём за спиной. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога. — Ты следил за мной? — спросила Андайн. — Нет, — ответил Ондин. — Просто знал, где ты будешь. — И что ты скажешь? Что я не права? Что Азгор поступил правильно? — Я скажу, что ты имеешь право злиться, — сказал Ондин. — Но не имеешь права убивать. — Это несправедливо, — сказала Андайн. — Жизнь несправедлива, — ответил Ондин. Он подошёл к ней, встал рядом. — Они будут жить. А мы будем смотреть. И если они ошибутся снова — мы будем рядом. Чтобы остановить. — Чтобы убить, — поправила Андайн. — Чтобы защитить, — ответил Ондин. Они стояли на набережной, брат и сестра, два монстра, которые прошли через войну и не боялись ничего. — Пойдём домой, — сказал Ондин. — Альфис ждёт. — Иду, — ответила Андайн. Она оттолкнулась от парапета, сунула руки в карманы, пошла следом. — Я всё равно их убью, — сказала она. — Знаю, — ответил Ондин. — Но не сегодня. Они ушли. Набережная опустела. Только ветер гонял сухие листья, и волны бились о камни. А где-то в городе Волк, мамба и Антел сидели на скамейке в парке и смотрели на небо. — Мы свободны, — сказал Волк. — Свободны, — ответила мамба. — Но зачем? — спросила Антел. Никто не ответил. Потому что никто не знал. И это было самое страшное. Они шли к логову. Не спеша, но и не останавливаясь. Волк — впереди, опустив голову, его сломанная рука всё ещё болела, но он не жаловался. Мамба скользила следом, её красноватые глаза шарили по сторонам в поисках угрозы. Антел замыкала шествие, сжимая в руке пульт — бесполезный, мёртвый, но привычный. Они не говорили. Им не о чем было говорить. Свобода, которую они получили, пахла не победой, а поражением. И тут воздух пронзил свист. Волк не успел среагировать — копьё вонзилось в землю в двух шагах от него, дрожа, как огромная голубая игла. Мамба зашипела, отпрыгивая в сторону. Антел замерла, её фиолетовые глаза расширились. Они обернулись. Андайн стояла в конце улицы. В полных доспехах. Синяя чешуйчатая броня облегала её тело, как вторая кожа, оставляя открытыми только руки — чтобы не сковывать движения. Наплечники с шипами блестели на солнце, наручи с заклёпками сверкали, а на груди — нагрудник с изображением рыбы-меча, которая разрывала волну. Её красный хвост развевался за спиной, как боевое знамя, а шлем был откинут — лицо открыто, повязка на левом глазу сидит ровно, единственный глаз горит холодным, жёлтым огнём. В руке она держала копьё — длинное, острое, светящееся магией. — ТЫ ДУМАЛА, ЧТО СМОЖЕШЬ ПРОСТО ТАК УЙТИ?! — голос её был низким, рычащим, и в нём не было ни капли сомнения — только ярость. Только жажда. Только обещание смерти. — Бегите, — сказал Волк. И они побежали. Первое копьё просвистело мимо уха мамбы, вонзившись в стену дома. Штукатурка треснула, посыпалась крошка. Второе ударило в асфальт перед Волком, заставляя его споткнуться и чуть не упасть. Третье — прямо в ноги Антел, и та подпрыгнула, едва уворачиваясь. — ВЫ НЕ СПРЯЧЕТЕСЬ! — кричала Андайн, и её доспехи гремели на бегу, как музыка войны. — ВСЁ РАВНО НЕ СПРЯЧЕТЕСЬ! Она метнула ещё одно копьё. Оно вонзилось в дерево, разорвав кору в щепки. — ВЫ БУДЕТЕ МОЛИТЬ О ПОЩАДЕ! — орала она. — ВЫ БУДЕТЕ ПЛАКАТЬ, КАК ДЕТИ! — Сдавайтесь, ублюдки! — заорала она, когда очередное копьё пролетело в сантиметре от головы Волка. — ВСЁ РАВНО ПОЛУЧИТЕ! Волк свернул в переулок, мамба скользнула следом, Антел — за ними. Но Андайн не отставала. Её доспехи гремели, копья материализовались из воздуха одно за другим, и она кидала их без устали, без счёта, без жалости. — ВЫ ТРУПЫ! — кричала она, и её голос разносился по улицам, заставляя жителей закрывать окна и двери. — ВЫ ПРОСТО ЕЩЁ НЕ ЗНАЕТЕ ОБ ЭТОМ! Волк споткнулся, упал, но быстро вскочил. Мамба петляла между мусорными баками, пытаясь уйти от копий. Антел бежала из последних сил, её дыхание срывалось. — КАКОЙ СЕГОДНЯ ПРЕКРАСНЫЙ ДЕНЬ! — заорала Андайн, и в её голосе слышалось что-то безумное, почти радостное. — ЧТОБЫ ТАКИЕ, КАК ВЫ, ИСЧЕЗЛИ НАВСЕГДА! Она метнула сразу три копья. Одно вонзилось в стену рядом с Волком, другое пробило мусорный бак, третье упало у ног Антел. — А НУ, ИДИТЕ СЮДА! — зарычала Андайн, ускоряясь. — Я ПОКАЖУ ВАМ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩАЯ СИЛА! Они влетели в какую-то подворотню, и Андайн — следом. — ВЫ ИЗ МЕНЯ ВСЮ ДУШУ ВЫНУЛИ! — кричала она, и в её голосе слышалась не только ярость, но и боль. — А ТЕПЕРЬ — ПОЛУЧИТЕ ОБРАТНО! Волк выбежал на другую улицу, мамба скользнула в кусты, Антел — за ними. — Я БУДУ ПРЕСЛЕДОВАТЬ ВАС ВЕЗДЕ! — орала Андайн. — В ГОРАХ, В ЛЕСУ, В ПОДВАЛЕ, В АДУ — ВЕЗДЕ! Она остановилась. Тяжело дыша. Её доспехи блестели на солнце, копьё в руке светилось, как маяк. — ВЫ ОТ МЕНЯ НЕ УЙДЁТЕ! — крикнула она в пустоту. Но они уже скрылись. Андайн постояла ещё минуту, сжимая копьё, потом резко развернулась и пошла обратно. — Следующий раз убью, — сказала она. И её доспехи загремели в такт шагам. Где-то в городе Волк, мамба и Антел сидели в каком-то подвале, тяжело дыша, и не могли поверить, что остались живы. — Она безумна, — прошептал Волк. — Нет, — ответила Антел. — Она — справедливость. — Это одно и то же, — сказала мамба. Они замолчали. А где-то на крыше Андайн смотрела на заходящее солнце и улыбалась. — Я всё равно вас найду, — сказала она. — Всегда. Ветер унёс её слова. Но они долетели. Не до всех. Но до тех, кто должен был услышать. Они вернулись в логово. Подвал старого кинотеатра встретил их холодом и сыростью — привычными, почти родными. Волк первым рухнул на ящик, тяжело дыша, его сломанная рука пульсировала болью, но он не обращал на неё внимания. Мамба скользнула в свой угол, свернулась в клубок, её красноватые глаза горели в темноте, как два уголька. Антел села на стул, положила пульт на стол — бесполезный, мёртвый, но она всё равно держала его рядом, как талисман. — Она чуть не убила нас, — сказал Волк. — Она всегда чуть не убивает нас, — ответила мамба. — Но сегодня она была в доспехах, — сказала Антел. — Она готовилась. Она ждала. — Откуда она узнала, что мы выйдем? — спросил Волк. — Она не знала, — ответила Антел. — Она просто ждала. Всегда ждёт. Они замолчали. В подвале было тихо, только капала вода где-то за стеной, да скрежетал металл под напором ветра. — Включи телевизор, — сказала мамба. Волк потянулся к пульту — старому, с потрескавшимися кнопками, — нажал на красную кнопку. Экран замигал, зашипел, и через секунду на нём появилась яркая картинка. Меттатон. Он стоял на сцене, в своих розовых доспехах, с сияющим экраном-лицом и микрофоном в руке. Его шарф развевался за спиной, каблуки сверкали, а улыбка была такой широкой, что, казалось, вот-вот треснет. — Добрый вечер, дорогие жители! — провозгласил он, и его голос разнёсся по подвалу, отражаясь от стен. — В эфире новости! И сегодня у нас есть, что рассказать! Волк прибавил громкость. — Король Азгор принял историческое решение! — продолжал Меттатон. — Трое преступников, осуждённых за убийство, похищение детей и нападение на представителей королевской стражи, — помилованы и выпущены на свободу! — Помилованы, — прошептал Волк. — Слышите? Помилованы. — Не перебивай, — сказала мамба. — Это решение вызвало неоднозначную реакцию в обществе, — сказал Меттатон. — Капитан королевской стражи Андайн отказалась комментировать, но, по слухам, она пришла в ярость и лично пыталась задержать преступников сразу после освобождения. — Пыталась? — усмехнулась мамба. — Она пыталась нас убить. — Не пыталась, — сказал Волк. — Хотела. Но не смогла. — Потому что мы быстрые, — сказала мамба. — Или потому что она не хотела по-настоящему, — сказала Антел. Все посмотрели на неё. — Что ты имеешь в виду? — спросил Волк. — Если бы она хотела нас убить — она бы убила, — сказала Антел. — Она сильнее. Быстрее. Жестче. Но она промахивалась. Копья летели мимо. Она не пыталась попасть. — Ты думаешь, она нас пожалела? — спросила мамба. — Нет, — ответила Антел. — Она выполняла приказ. Азгор сказал отпустить — она отпустила. Но она дала нам понять, что если мы вернёмся — она не промахнётся. Волк выключил телевизор. — Что будем делать? — спросил он. — Не знаю, — ответила мамба. — Жить, — сказала Антел. Она встала, подошла к столу, взяла пульт. — Но не здесь. Не так. — А как? — спросил Волк. — По-человечески, — ответила Антел. Она посмотрела на свои руки. — Я устала быть преступницей. Я хочу быть просто... существом. — Поздно, — сказал Волк. — Нет, — ответила Антел. — Ещё нет. Она повернулась к ним. — Мы можем измениться. Санс верил в это. Может, и мы попробуем. — Ты серьёзно? — спросила мамба. — Серьёзно, — ответила Антел. Они замолчали. Сидели в темноте, каждый со своей мыслью, каждый со своим страхом, каждый со своей надеждой. — Ладно, — сказал Волк. — Попробуем. — Попробуем, — согласилась мамба. Они ударили лапами. А за окном уже загорались звёзды. Ночь вступала в свои права. И никто не знал, что принесёт завтрашний день. Но сегодня они сделали первый шаг. Маленький. Робкий. Но шаг. Может, это ничего не изменит. А может, изменит всё. Время покажет. Альфис сидела в своей лаборатории. Мониторы окружали её со всех сторон — огромные, светящиеся, с десятками окон, графиков и схем. На центральном экране была карта города, утыканная красными точками — места преступлений, маршруты бандитов, их логово, их перемещения. Она вздохнула, поправила очки и начала печатать. Пальцы бегали по клавиатуре с такой скоростью, будто она играла сложную, заученную мелодию. Экран мигал, строки кода сменяли друг друга, и где-то на заводе, на другом конце города, серверы начинали подчиняться её воле. — Простите, — сказала она вслух, хотя в комнате никого не было. — Но так будет лучше. Она нажала Enter. По ту сторону города, на автоматизированном заводе по переработке отходов, сработала система блокировки. Герметичные двери, которые должны были открываться только по специальному коду, вдруг закрылись. С глухим, металлическим стуком, от которого задрожал пол, тяжёлые створки встали на место, отрезая выход. Волк, мамба и Антел, которые зашли туда, чтобы спрятаться, оглянулись. — Что происходит? — спросил Волк, дёргая за ручку. Дверь не поддавалась. — Нас заперли, — сказала мамба, и в её голосе впервые за долгое время послышался страх. — Кто? — спросила Антел. Она подошла к двери, провела пальцами по холодному металлу. На маленьком экране рядом с дверью высветилось сообщение: «Доступ запрещён. Обратитесь к администратору». — Альфис, — сказала Антел. — Откуда ты знаешь? — спросил Волк. — Кто ещё? — ответила Антел. Она подняла голову, посмотрела на камеру, которая висела под потолком. Красный огонёк мигал — запись шла. — Ты слышишь нас? — крикнула она. В лаборатории Альфис кивнула, хотя знала, что они её не видят. — Слышу, — сказала она. — И вижу. Она открыла микрофон. — Вы не выйдете, — сказала она, и её голос разнёсся по заводу, отражаясь от стен, от металлических балок, от бетонных перекрытий. — Это временно. Но это необходимо. — Зачем? — закричал Волк. — Мы ничего не сделали! — Вы уже сделали, — ответила Альфис. — Достаточно. Я не хочу, чтобы вы навредили кому-то ещё. Или себе. — Ты не имеешь права! — крикнула мамба. — Имею, — спокойно ответила Альфис. — Я — королевский учёный. И я отвечаю за безопасность города. — Это незаконно! — сказала Антел. — Возможно, — сказала Альфис. — Но это правильно. Она отключила микрофон. Волк ударил кулаком по двери. Металл глухо загудел, но не поддался. — Она нас заперла, — сказал он. — Как зверей в клетке. — Мы и есть звери, — сказала мамба. — Для них. — Нет, — ответила Антел. — Мы — преступники. Но мы заслуживаем шанс. — Она не даёт нам шанса, — сказал Волк. — Она даёт нам время подумать, — ответила Антел. Она села на пол, прислонилась спиной к холодной стене. — Думайте, — сказала она. — У нас есть время. Волк и мамба переглянулись, но спорить не стали. Они сели рядом. В темноте. В тишине. В ожидании. Альфис смотрела на экран, где три фигуры замерли на полу завода. — Так будет лучше, — сказала она. — Для всех. Она положила руку на живот. Малыш толкнулся. Или показалось. За окном гасло солнце. Наступал вечер. И никто не знал, что принесёт завтрашний день. Но сегодня Альфис сделала то, что должна была. Не ради мести. Не ради справедливости. Ради мира. Кто-то хмыкнул сзади. Звук был тихим, почти неслышным — не то смешок, не то вздох старого, уставшего человека, который видел в этой жизни всё и теперь смотрит на очередную глупость с лёгкой, снисходительной усмешкой. Волк обернулся первым, его здоровый кулак сам собой сжался, а сломанная рука дёрнулась от резкого движения, напоминая о себе тупой, ноющей болью. Мамба зашипела, её тело напряглось, готовое к атаке. Антел просто замерла, её фиолетовые глаза расширились, когда она разглядела фигуру, стоящую в дверях. В проходе, загородив собой единственный выход, стояла старая черепаха. Но не такая, каких можно встретить на городских прудах или в зоомагазинах. Эта черепаха стояла на двух ногах, выпрямившись во весь свой невысокий, но какой-то невероятно устойчивый рост. В его руках — сухих, жилистых, покрытых тёмно-зелёной чешуёй — была зажата огромная секира. Древко из тёмного дерева, массивное, с потёртостями и царапинами, говорило о том, что оружие это не бутафорское, не парадное — оно знало битвы, кровь и смерть. Лезвие секиры, широкое, блестящее, с едва заметными зазубринами, тускло отражало свет единственной лампочки, болтающейся на проводе под потолком. — Ты кто? — спросила Антел, и её голос, обычно такой спокойный и расчётливый, дрогнул. Она не узнала его. Не сразу. Старая черепаха медленно, словно не спеша никуда, переложил секиру из одной руки в другую, устраивая её поудобнее на плече. Его глаза — маленькие, чёрные, глубоко посаженные — смотрели на них из-под нависших век с выражением, которое трудно было прочитать. В них не было ненависти. Не было злобы. Была только спокойная, древняя уверенность существа, которое пережило слишком много, чтобы бояться троих перепуганных преступников. — Я тот, кто знает про ваши поступки, — сказал он. Голос его был низким, хриплым, будто он не пил воды несколько дней, но в этой хрипотце слышалась сила. — Каждый. До единого. Волк не стал слушать. Он вообще не умел слушать, когда дело пахло жареным. Его здоровая рука метнулась к поясу, где в самодельных ножнах висел нож — старый, зазубренный, но всё ещё острый. Он выхватил его, сделал шаг вперёд, заслоняя собой мамбу и Антел. — Стоять, — сказал он. — Не подходи. Черепаха не остановилась. Он продолжал идти, медленно, переставляя свои короткие, но крепкие ноги, и его панцирь, старый, потрескавшийся, покрытый шрамами и мхом, блестел в тусклом свете, как доспехи древнего воина. — Не советую, — сказал черепаха, когда Волк занёс нож для удара. — Я пережил войну. И я сильнее вас троих вместе взятых. — Кто ты? — повторила Антел, и в её голосе теперь слышалось не только любопытство, но и страх. — Меня зовут Герсон, — сказал черепаха, останавливаясь в нескольких шагах от них. — Я был свидетелем падения Подземелья. Я видел, как монстры теряли надежду. Как они убивали, чтобы выжить. Как они умирали, чтобы защитить своих близких. Он переложил секиру обратно, и лезвие со свистом рассекло воздух. — Я видел, как Азгор хоронил своих солдат. Как Ториэль плакала над телом своего первого ребёнка. Как Андайн училась убивать, потому что иначе её бы убили. А вы... — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Волк невольно отступил на шаг, — вы — жалкие подражатели. Мелкие воришки, которые возомнили себя великими преступниками. Он поднял секиру, и лезвие блеснуло, отражая свет лампочки. — Этой секирой я рубил головы тем, кто был в десять раз опаснее вас, — сказал он. — Я мог бы убить вас всех за минуту. Не потому что я злой. Потому что я старый. А старики не любят тратить время на глупости. Волк не выдержал. Он бросился вперёд с криком, занося нож для удара. Его движение было быстрым, злым, вложенным — таким, от которого обычный противник не успел бы уклониться. Но Герсон не был обычным противником. Он просто шагнул в сторону. Один шаг, короткий, почти незаметный, и нож Волка рассек пустоту. Черепаха не остановился — он крутанулся на месте, и его секира, описав полукруг, ударила Волка плашмя по спине. Удар был не смертельным, но сильным — Волк по инерции пролетел ещё несколько шагов, споткнулся о ящик и рухнул на пол, выронив нож. — Ты очень глуп, малый, — сказал Герсон, и его голос звучал почти добродушно. Почти. Он подошёл к Волку, навис над ним, заслоняя собой свет. — Вставай, — сказал он. — Не позорься. Волк поднялся. Медленно, с трудом. Его лицо было бледным, а глаза горели ненавистью. — Ты... — начал он. — Я старый, — перебил Герсон. — Но не слепой. Я видел, что вы сделали. И я видел, что вы пытаетесь сделать. И я пришёл сказать вам одно. Он повернулся к Антел. — Если вы хотите измениться — меняйтесь. Но не здесь. Не так. Не в этом городе, где каждая собака помнит ваши лица. Уходите. Далеко. Туда, где вас никто не знает. — А если мы не уйдём? — спросила мамба, и её голос дрожал. Герсон посмотрел на неё. Долго. Тяжело. — Тогда следующая встреча будет последней, — сказал он. Он развернулся и пошёл к выходу, волоча секиру за собой. Лезвие скрежетало по бетонному полу, высекая искры. — Думайте, — сказал он, не оборачиваясь. — Время у вас есть. Он вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Волк, мамба и Антел остались стоять в тишине, глядя на пустой проход. — Что теперь? — спросил Волк. — Не знаю, — ответила мамба. — Думайте, — сказала Антел. — У нас есть время. Она села на пол, прислонилась спиной к холодной стене. — Время есть, — повторила она. — Но мало. Они замолчали. Каждый думал о своём. О прошлом, о будущем, о том, что будет, если они останутся. И о том, что будет, если уйдут. А где-то на улице Герсон шёл по тёмному переулку, опираясь на секиру, как на трость. — Дураки, — сказал он. — Все вы дураки. Он свернул за угол и скрылся в темноте. Гул доспехов разнёсся по подвалу, как далёкий раскат грома. Тяжёлый, железный звук, от которого задрожали стены и посыпалась мелкая крошка с потолка. Волк поднял голову, мамба зашипела, Антел замерла. Они знали этот звук. Они боялись этого звука. Они слышали его во сне, наяву, в каждой тени, в каждом шорохе, в каждом ударе собственного сердца. Андайн вышла из темноты. В полных доспехах, с копьём в руке, с откинутым шлемом, с единственным глазом, который горел холодным, жёлтым огнём. Её красный хвост развевался за спиной, как боевое знамя, и каждый её шаг отдавался в груди преступников глухим, давящим стуком. — Наконец-то сразимся! — заорала она, и её голос разнёсся по подвалу, заставляя вздрагивать стены. Она не стала ждать. Она не дала им времени на раздумья, на молитвы, на прощания. Она просто бросилась вперёд, и её копьё, светящееся голубой магией, рассекло воздух с противным, визжащим свистом. Волк не успел увернуться. Он попытался отпрыгнуть в сторону, но его сломанная рука болела, ноги подкашивались, а страх сковал движения. Копьё вошло ему в плечо — не в сердце, не в голову, не туда, откуда не выживают. Но боль была такой, будто в него вонзили раскалённый прут. Волк закричал — не от страха, от боли, от неожиданности, от унижения. Кровь брызнула из раны, заливая доспехи Андайн, заливая пол, заливая его собственную шерсть. — Это тебе за Санса! — заорала Андайн, вырывая копьё. Волк упал на колени, схватился за плечо, пытаясь остановить кровь. Его лицо было бледным, глаза расширенными, а дыхание — прерывистым, хриплым. — Ты... — прошептал он. — Молчи, — сказала Андайн. Она повернулась к мамбе. Та отползла в угол, вжавшись в стену, её красноватые глаза горели паникой. — Ты следующая, — сказала Андайн. — Я сдаюсь, — прошипела мамба. — Поздно, — ответила Андайн. Она шагнула к ней, занося копьё. — Стой! — крикнула Антел. Андайн остановилась. Повернула голову. Посмотрела на Антел. — Что ты сказала? — спросила она. — Я сказала — стой, — повторила Антел. — Ты не имеешь права. — Имею, — ответила Андайн. — Я — капитан королевской стражи. Я имею право карать. — Ты имеешь право защищать, — сказала Антел. — А не убивать. — Это одно и то же, — ответила Андайн. Она занесла копьё. — Не надо, — сказала Антел. — Пожалуйста. Андайн замерла. Её копьё дрожало в руке. — Почему ты просишь за неё? — спросила она. — Вы же не друзья. — Мы — всё, что у нас есть, — ответила Антел. — И если ты убьёшь её — ты убьёшь часть меня. Андайн опустила копьё. — Вы — чудовища, — сказала она. — Но даже чудовища заслуживают жизнь. Она повернулась и пошла к выходу. Её доспехи гремели, копьё светилось, но она не оборачивалась. — Убирайтесь из моего города, — сказала она, не оборачиваясь. — Если я увижу вас снова — убью. Она вышла. Дверь за ней закрылась. Волк лежал на полу, прижимая лапу к раненому плечу. Мамба сидела в углу, её тело дрожало. Антел стояла посреди комнаты, глядя на дверь. — Она отпустила нас, — сказала она. — Она ранила его, — ответила мамба. — Она могла убить, — сказала Антел. — Но не убила. Волк застонал. Антел подошла к нему, разорвала свою рубашку, начала перевязывать рану. — Мы уходим, — сказала она. — Далеко. Туда, где нас никто не знает. — Куда? — спросила мамба. — Не важно, — ответила Антел. — Лишь бы подальше. Она закончила перевязку, поднялась. — Вставай, — сказала она Волку. — Мы идём. Волк поднялся. Медленно, с трудом. Его лицо было бледным, но глаза горели. — Я не забуду этого, — сказал он. — И не надо, — ответила Антел. — Помни. Это поможет тебе не возвращаться. Они вышли из подвала. Ночь встретила их холодом и звёздами. — Куда теперь? — спросил Волк. — Вперёд, — ответила Антел. Они пошли. Не оглядываясь. Андайн стояла на крыше и смотрела им вслед. — Уходите, — сказала она. — И не возвращайтесь. Ветер унёс её слова. Но они долетели. Не до всех. Но до тех, кто должен был услышать. Злодеи решили начать войну. Это решение не пришло в одночасье — оно зрело в темноте их логова, в тихих разговорах, в злых шёпотах, которые они боялись произносить вслух. Но теперь, когда Волк лежал на полу, истекая кровью, когда мамба дрожала в углу, когда Антел смотрела на свои руки, которые только что перевязывали рану, они поняли — отступать некуда. Они не могли уйти. Не могли спрятаться. Не могли жить в мире с теми, кто хотел их смерти. Оставалось одно — бить первыми. Волка лечили долго. Мамба приносила воду, Антел шила рану — без анестезии, без нормальных инструментов, просто иглой и ниткой, которые нашла в старом ящике. Волк кричал, но не сопротивлялся. Он знал — если не зашить сейчас, он умрёт. А умирать он не хотел. Не сейчас. Не от руки этой рыбы. Через два дня он уже мог стоять. Через три — ходить. Через неделю — держать нож в здоровой руке. Рана болела, но он терпел. Он привык терпеть. Его учили, что боль — это слабость, а слабость — это смерть. — Мы начнём войну, — сказал он, глядя на мамбу и Антел. — Мы проиграем, — ответила мамба. — Может быть, — сказал Волк. — Но они запомнят нас. Они начали с малого. Ночью, когда город спал, они вышли на улицы. Волк нёс нож, мамба — кинжалы, Антел — свой пульт, который она наконец починила. Они не скрывались. Не прятались. Они шли открыто, и их тени были длинными и страшными на стенах домов. Первая жертва — продуктовый магазин на окраине. Волк выбил дверь, мамба скользнула внутрь, Антел отключила сигнализацию. Они забрали еду, воду, аптечку. Никого не убили. Пока. Вторая жертва — полицейский участок. Старый, пустой, без охраны. Они ворвались внутрь, разбили стёкла, порвали карты, перевернули столы. Оставили послание на стене: «Мы вернулись». Третья жертва — дом Ториэль. Они не вошли внутрь. Не решились. Но разбили окна, написали на дверях угрожающие надписи, бросили камень в спальню Азриэля. Мальчик не пострадал — камень упал на пол, не задев его. Но он проснулся и заплакал. Утром город гудел. Мэр объявил чрезвычайное положение. Шериф Лабрадор собрал своих людей. Королевская стража вышла на улицы. Но злодеев нигде не было. Они словно растворились в воздухе. — Они хотят войны, — сказала Андайн, стоя на крыше и глядя на дым, который поднимался от горящих мусорных баков. — Они её получат, — ответил Ондин. Альфис сидела в лаборатории и взламывала камеры. Она искала их. Нашла. Но не сказала никому. Потому что боялась, что Андайн убьёт их раньше, чем они успеют что-то понять. — Не делайте глупостей, — прошептала она, глядя на экран. Но они уже делали. Волк, мамба и Антел готовились к решающей битве. Они знали, что проиграют. Но они хотели, чтобы их запомнили. Чтобы их боялись. Чтобы их имена шептали в темноте, когда гаснет свет. Они не понимали, что их имена уже забыли. Что они — никто. Что их война — это не война, а последний, отчаянный крик умирающих зверей. Но они кричали. И их крик был слышен. Особенно ночью. Особенно в темноте. Особенно тем, кто боялся. А таких было много. Азгор, Андайн, Ториэль, Папирус, Герсон, Ондин, Альфис, Королевский Страж 01 и 02, Догго, Догамий и Догаресса собрались на площади перед замком. Их было много — монстры, воины, те, кто видел войну, те, кто потерял друзей, те, кто не хотел терять их снова. В воздухе пахло гарью и железом. Небо было серым, низким, и казалось, что даже солнце боялось смотреть на то, что должно было произойти. — Мы покончим с этим сегодня, — сказал Азгор, и его голос разнёсся по рядам, заставляя каждого выпрямиться и сжать оружие крепче. — Давно пора, — ответила Андайн. Она была в полных доспехах, с копьём в руке, с откинутым шлемом. Её единственный глаз горел холодным, жёлтым огнём. Сегодня она не собиралась никого щадить. Битва началась не с крика — с тишины. Противники вышли навстречу друг другу, и на секунду всё замерло. Волк, мамба и Антел стояли с другой стороны площади, окружённые своими людьми — теми, кто согласился умереть за их дело. Их было немного. Но они были готовы. — Последний шанс, — сказал Азгор. — Сдайтесь. — Никогда, — ответил Волк. Он бросился вперёд, и за ним — остальные. Андайн встретила их копьём. Первый удар — мимо, второй — в плечо Волку, третий — в ногу мамбе. Она не целилась в сердце. Не сейчас. Сначала она хотела, чтобы они почувствовали боль. Чтобы запомнили. — Ты следующая, — сказала она мамбе. Мамба зашипела, бросилась в сторону, но Андайн была быстрее. Её копьё вошло в грудь змеи, пробив чешую, плоть, кости. Мамба не закричала. Она просто выдохнула, и её тело обмякло, повисло на копье, как тряпичная кукла. — Одна, — сказала Андайн, вырывая копьё. Волк закричал. Не от боли — от ярости. Он бросился на Андайн, но его остановил Ондин. — Не трогай, — сказал Ондин. — Она моя. Он отшвырнул Волка в сторону, и тот упал на колени, не в силах подняться. — Твоя очередь, — сказала Альфис. Она стояла позади, и её глаза горели синим. В руках её пульсировала магия — не та, которую она показывала раньше. Что-то новое. Что-то страшное. — Гастер бластер, — сказала она. Из её рук вырвался луч — яркий, белый, ослепительный. Он ударил Волка прямо в грудь, и тот не успел даже закричать. Его тело рассыпалось в прах, как тело Санса. Только пыль осталась на том месте, где он только что стоял. — Две, — сказала Альфис. Антел осталась одна. Она стояла посреди площади, окружённая монстрами, с пультом в руке, который больше ничего не мог. Её фиолетовые глаза были полны слёз, но она не плакала. Она смотрела на Андайн, на Альфис, на Азгора, на Папируса, на всех, кто хотел её смерти. — Я не хочу умирать, — прошептала она. — Ты должна, — сказала Андайн. Она замахнулась копьём, но не успела ударить. Что-то тяжёлое, металлическое, со свистом рассекло воздух. Секира Герсона вонзилась в череп Антел, размозжив его, как гнилой орех. Кровь брызнула во все стороны, заливая лица стоящих рядом монстров. Тело Антел рухнуло на землю, и её фиолетовые глаза, всё ещё открытые, смотрели в небо, где не было ни облачка. — Три, — сказал Герсон. Он подошёл к телу, вытащил секиру, вытер лезвие о её одежду. — Грязная работа, — сказал он. — Но кто-то должен её делать. Вокруг было тихо. Только ветер гонял пыль по площади. — Это конец? — спросил Папирус. — Да, — ответил Азгор. — Конец. Они стояли над телами врагов и не чувствовали радости. Только усталость. Только пустоту. Только сожаление о том, что всё пришло к этому. — Пойдёмте домой, — сказала Ториэль. Они пошли. Не оглядываясь. Антел проснулась с криком. Она сидела на лежаке в темнице, её тело дрожало, а лицо было мокрым от слёз. Сердце колотилось где-то в горле, и она не могла отдышаться. — Ты че разоралась? — сказал Волк из своей камеры. Он лежал на своём лежаке, с перевязанной рукой, и смотрел на неё с недоумением. — Мне приснилось, — прошептала Антел. — Что мы все умерли. — Это был просто сон, — сказала мамба из своего угла. — Мы живы. — Пока, — добавил Волк. Антел закрыла глаза. Прислонилась к холодной стене. — Я больше не хочу воевать, — сказала она. — А что ты хочешь? — спросила мамба. — Жить, — ответила Антел. Она открыла глаза и посмотрела на решётку. — По-настоящему. Волк промолчал. Мамба зашипела. Антел снова закрыла глаза. В темнице было темно. И тихо. И, наверное, это было лучшее, что могло с ними случиться. Пока. В полицейском участке было тихо. Слишком тихо для такого напряжённого утра. Шериф Лабрадор сидел за своим столом, сжимая в лапах кружку с горячим кофе, и смотрел на пустую стену. На ней всё ещё висели фотографии — те самые, которые он когда-то повесил, чтобы помнить, зачем он здесь. Теперь они казались чужими. Доби сидел за соседним столом и заполнял какие-то бумаги, то и дело поглядывая на телефон. Папийон стояла у окна, глядя на улицу, где жизнь шла своим чередом — машины сигналили, дети бежали в школу, кто-то выгуливал собак. — Скучно, — сказал Доби, откладывая ручку. — Скучно, — согласился Шериф. — Может, сходим куда-нибудь? — спросил Доби. — А кто будет работать? — ответил Шериф. — А кто звонит? — спросила Папийон. Телефон зазвонил. Резко, требовательно, так, что Доби подскочил, а Шериф поставил кружку на стол. — Алло? — сказал он, снимая трубку. — Ограбление! — закричал голос в трубке. — В магазине на углу! Быстрее! Шериф бросил трубку, схватил фуражку, выбежал из-за стола. Доби и Папийон за ним. — Бегом! — крикнул он, и они побежали. Магазин был маленьким, продуктовым, с разбитым окном и выломанной дверью. Внутри пахло хлебом и страхом. Продавец — старый пёс в фартуке — стоял за прилавком, прижимая лапы к груди, и смотрел на пустые полки. — Что украли? — спросил Шериф, забегая внутрь. — Что-то горячее! — закричал продавец. — Я не успел разглядеть! Он выбежал! Шериф выскочил на улицу, огляделся. Впереди, метрах в пятидесяти, бежали двое — низкорослые, в капюшонах, с чем-то прижатым к груди. — Стоять! — заорал Шериф. Они не остановились. Они побежали быстрее. Погоня началась. Шериф бежал первым, его лапы стучали по асфальту, сердце колотилось где-то в горле. Доби и Папийон не отставали. Но преступники были быстрее — они петляли между машинами, перепрыгивали через скамейки, сворачивали в переулки. — Уйдут, — прохрипел Доби. — Не уйдут, — ответил Шериф. Один из преступников выскочил на набережную, не глядя по сторонам, и врезался в Андайн. Она шла по набережной, засунув руки в карманы джинсов, и смотрела на воду. В чёрной майке, синих джинсах, красных сапогах. Без доспехов, без копья, без шлема. Просто гуляла. Думала. Отдыхала. Удар был сильным — преступник влетел в неё на полном ходу, и что-то горячее, что он нёс в руках, выплеснулось прямо на неё. Кофе. Кипяток. Андайн не закричала. Даже не вздрогнула. Она просто замерла, опустила голову, посмотрела на свою майку, которая теперь была мокрой, грязной, испорченной. — Ах ты сука, — сказала она. И схватила его. Она не церемонилась. Её рука сжалась на капюшоне, дёрнула вверх, и преступник повис в воздухе, как котёнок. Второй попытался убежать, но Доби уже настиг его и прижал к земле. — Ты мне футболку испортил, — сказала Андайн, глядя на свою майку. На ней расплывалось тёмное пятно, и кожа под ним горела. Но она не обращала на это внимания. Она смотрела на преступника. — Ты знаешь, сколько она стоила? — Отпусти, — прохрипел тот. — Не отпущу, — ответила Андайн. Она повернулась к Шерифу, который подбежал запыхавшийся. — Забирай, — сказала она, бросая преступника к его ногам. — Ты... ты не ранена? — спросил Шериф, глядя на её майку. — Не твоё дело, — ответила Андайн. Она развернулась и пошла прочь. Шериф смотрел ей вслед. — Странная она, — сказал Доби. — Не странная, — ответил Шериф. — Сильная. Он надел наручники на преступника. — Пошли, — сказал он. — Работаем. Андайн шла по набережной, и её майка прилипала к обожжённой коже. — Больно, — сказала она. Но не остановилась. Она шла домой, где её ждали Ондин, Альфис и её будущий племянник. — Заживёт, — сказала она. — Как всегда. Ветер унёс её слова. Но они долетели. Не до всех. Но до тех, кто должен был услышать.