Монстры в Babybus

Андайн собрала всех в тронном зале. Не в том, где Азгор принимал важные решения, а в новом штабе королевской стражи — бывшем полицейском участке, который они перестроили, перекрасили и наполнили запахом магии и стали. Здесь не было золота, не было драгоценностей, не было королевского величия. Здесь были доспехи, копья, карты города на стенах, и суровые лица тех, кто каждый день рисковал жизнью ради безопасности других. Ондин стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на улицу. Альфис сидела за своим столом, листая планшет, но её мысли были далеко. Королевский Страж 01 и 02 замерли по бокам от двери, их шлемы были непроницаемы, но в позах чувствовалось напряжение. Догго, Догамий и Догаресса стояли в стороне, перешёптываясь, но замолчали, когда Андайн вошла в зал. Она была в полных доспехах. Синяя чешуйчатая броня блестела в свете магических кристаллов, копьё висело за спиной, а лицо было серьёзным — тем серьёзным, которое не обещает ничего хорошего. — Сегодня, — сказала она, обводя взглядом присутствующих, — в нашей семье пополнение. Она повернулась к двери. — Входи. Дверь открылась, и в зал вошёл Папирус. Он был в своих обычных доспехах — костяных, с красным шарфом, который развевался за спиной, как знамя. Но сегодня на его лице не было привычной широкой улыбки. Он был серьёзен. Собран. Напряжён. — Папирус, — сказала Андайн, и её голос был громким, торжественным. — Ты долго ждал этого дня. Ты тренировался. Ты рисковал. Ты терял. И ты не сдался. Она подошла к нему, остановилась в шаге. — Сегодня я, капитан королевской стражи, принимаю тебя в наши ряды. Она протянула руку. На её ладони лежал значок — серебряный, с изображением копья и звезды. Символ королевской стражи. — Поздравляю, Папирус! Ты принят в королевскую стражу на звание младшего бойца. Папирус смотрел на значок. Его пустые глазницы были пусты, но в них отражался свет магических кристаллов. — Я... — начал он, и его голос дрогнул. — Я принят? — Принят, — сказала Андайн. Она прикрепила значок к его доспехам. — Теперь ты — один из нас. Папирус стоял не двигаясь. Потом его костяные плечи дрогнули. — СПАСИБО, — сказал он. — Я НЕ ПОДВЕДУ. — Знаю, — ответила Андайн. Она повернулась к остальным. — Бойцы! Приветствуйте нового товарища! Стражники закричали. Кто-то хлопал, кто-то свистел, кто-то просто улыбался. Ондин подошёл к Папирусу, хлопнул его по плечу. — Молодец, — сказал он. — Я ЗНАЮ, — ответил Папирус. — НО ВСЁ РАВНО ПРИЯТНО. Альфис поднялась, подошла, обняла его. — Санс бы гордился, — сказала она. — ЗНАЮ, — повторил Папирус. — ОН ВСЕГДА ГОВОРИЛ, ЧТО У МЕНЯ ПОЛУЧИТСЯ. Он поднял голову, посмотрел на потолок, где, казалось, парил чей-то призрак. — Я СДЕЛАЛ ЭТО, БРАТ, — сказал он. — Я СТАЛ КОРОЛЕВСКИМ СТРАЖНИКОМ. Тишина. Только ветер гулял по залу. — ТЫ ВИДИШЬ? — спросил Папирус. Никто не ответил. Но ему показалось, что где-то далеко, в самом конце коридора, кто-то улыбнулся. — ВИДИШЬ, — сказал он себе. Андайн хлопнула в ладоши. — Всем по местам! — скомандовала она. — Рабочий день не закончен! Стражники разошлись. Папирус остался стоять посреди зала, трогая новый значок. — Я СДЕЛАЛ ЭТО, — повторил он. — Я СДЕЛАЛ. Он улыбнулся. Впервые за долгое время — широко, искренне, по-детски. — НАЧИНАЕМ НОВУЮ ЖИЗНЬ, — сказал он. И пошёл к выходу, туда, где его ждали новые задания, новые битвы, новые победы. А где-то в небе, среди облаков, кто-то смотрел на него и улыбался. Санс. Конечно, Санс. Кто же ещё? В это время Ондин пришёл в парк. Тот самый, где ещё недавно гремели битвы, где Андайн ломала руки, где Папирус судил преступников. Сегодня здесь было тихо. Дорожки усыпаны золотыми листьями, скамейки пустуют, фонтаны молчат. Только ветер, игривый и наглый, гонял маленькие вихри из листвы, заставляя их кружиться в последнем, предзимнем танце. Ондин скинул куртку, повесил её на спинку скамейки, остался в чёрной майке. Потянулся, разминая плечи, спину, ноги. Сегодня он решил не тренироваться с копьём — не бой, не защита, не атака. Просто бег. Просто движение. Просто способ почувствовать, что его тело — это не только оружие, но и машина, которая может быть быстрее, сильнее, лучше. Он начал с лёгкой разминки — присел, выпрыгнул, покрутил руками. Потом встал на дорожку, посмотрел вдаль. Парк был большим — от входа до выхода почти два километра, с петлями, поворотами, подъёмами и спусками. Обычно он пробегал его за пятнадцать минут. Сегодня он хотел быстрее. — Погнали, — сказал он себе и побежал. Сначала было легко. Ноги сами несли его вперёд, дыхание было ровным, сердце билось спокойно. Он бежал мимо старых дубов, мимо пруда с утками, мимо детской площадки, где Азриэль строил свои замки из песка. Ветер свистел в ушах, листья кружились под ногами, и мир казался простым и понятным. Потом стало тяжелее. Мышцы начали гореть, дыхание сбилось, но Ондин не сбавил темп. Он бежал быстрее — быстрее, чем обычно, быстрее, чем мог. В два раза. В три. В четыре. Деревья сливались в одно сплошное пятно, дорожка бежала под ногами, как река, а он летел над ней, почти не касаясь земли. Его сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, но он не останавливался. Он пробежал весь парк за шесть с половиной минут. Остановился у выхода, упёршись руками в колени, тяжело дыша. Пот стекал по лицу, по шее, по спине, но на губах была улыбка. — Улучшил рекорд, — сказал он про себя. Выпрямился, посмотрел на небо. Солнце клонилось к закату, раскрашивая облака в розовые и оранжевые тона. — Неплохо, — сказал он. Он вернулся к скамейке, взял куртку, вытер лицо рукавом. — Теперь нужно работать над скоростью удара, — сказал он. — И над выносливостью. И над... — Ты слишком много на себя берёшь, — раздался голос сзади. Ондин обернулся. На скамейке сидела Альфис, держа в руках планшет, и смотрела на него поверх очков. — Ты за мной следила? — спросил Ондин. — Я за всеми слежу, — ответила Альфис. — Это моя работа. Ондин подошёл, сел рядом. — Как ты? — спросил он. — Хорошо, — ответила Альфис. — Малыш толкается. — Сильно? — Не очень. Но чувствуется. Ондин положил руку на её живот. Малыш толкнулся. Или показалось. — Он будет сильным, — сказал Ондин. — Как его отец, — ответила Альфис. Они сидели на скамейке, глядя на закат, и молчали. — Я рада, что Папируса приняли, — сказала Альфис. — Он заслужил, — ответил Ондин. — Он заслужил, — согласилась Альфис. Ондин взял её за руку. — Пойдём домой, — сказал он. — Холодно. — Пойдём, — ответила Альфис. Они встали и пошли — не спеша, держась за руки. А за их спиной опускался вечер. И никто не знал, что принесёт завтрашний день. Но сегодня они были вместе. И этого было достаточно. Папирус шёл по улице. В доспехах. В полных доспехах — костяных, с наплечниками и нагрудником, с красным шарфом, который развевался за спиной, как знамя. На груди блестел новый значок королевской стражи — серебряный, с изображением копья и звезды. Он не улыбался. Вообще не улыбался. Его лицо — костяное, непроницаемое — было серьёзным, как никогда. Он шёл медленно, чеканя шаг, и его поступь была тяжёлой, торжественной, почти театральной. Сегодня он был не просто Папирусом. Сегодня он был бойцом королевской стражи. И он должен был выглядеть соответственно. Патруль. Первый патруль в его жизни. Он не знал, что именно нужно делать — ловить преступников? Проверять документы? Просто ходить и смотреть по сторонам? Андайн сказала: «Патрулируй город. Если увидишь что-то подозрительное — докладывай». Он не стал уточнять, что значит «подозрительное». Он решил, что сам поймёт. Он свернул в парк. Тот самый, где ещё недавно гремели битвы, где Андайн ломала руки, где он сам судил преступников. Сегодня здесь было тихо. Дорожки усыпаны золотыми листьями, скамейки пустуют, фонтаны молчат. Папирус шёл по центральной аллее, и его доспехи тихо позвякивали на ходу. Он пытался вести себя очень серьёзно — хмурился, смотрел исподлобья, не поворачивал голову по сторонам, только вращал глазницами. Ему казалось, что он похож на настоящего стража. Наверное, так и было. Или нет. Он наткнулся на полицейских в конце аллеи. Они стояли у старого дуба — трое в синей форме, с фуражками в руках, с усталыми лицами и пустыми взглядами. Шериф Лабрадор — в центре, его уши прижаты к голове, а лапы сжаты в кулаки. Доби — слева, его челюсть дрожит. Папийон — справа, её большие уши опущены, а на глазах блестят слёзы. Они не ждали никого. Они просто стояли и смотрели на пустую аллею. Папирус остановился. Он узнал их. Конечно, узнал. Он видел их много раз — когда они приходили в участок, когда спорили с Андайн, когда стояли на площади во время объявления новых законов. Он не знал, что сказать. Он вообще не умел говорить с теми, кто был на другой стороне. Но он был стражем. А стражи должны говорить. Должны быть серьёзными. Должны внушать уважение. — ЗДРАВСТВУЙТЕ, — сказал он, и его голос прозвучал слишком громко в тишине парка. Шериф поднял голову. Посмотрел на Папируса. На его доспехи. На значок. На красный шарф. — Привет, — сказал он. — Я ПАТРУЛИРУЮ, — сказал Папирус. — ЭТО МОЙ ПЕРВЫЙ ПАТРУЛЬ. Я СТАЛ БОЙЦОМ КОРОЛЕВСКОЙ СТРАЖИ. — Поздравляю, — сказал Доби без особого энтузиазма. — СПАСИБО, — ответил Папирус. Он не знал, что делать дальше. Стоять? Идти? Говорить? Молчать? Он смотрел на полицейских, они смотрели на него. Ветер гонял листья. — ВЫ ЗДЕСЬ ПО ДЕЛУ? — спросил Папирус. — Отдыхаем, — ответила Папийон. — ОТДЫХ — ЭТО ВАЖНО, — сказал Папирус. — НО НЕЛЬЗЯ ЗАБЫВАТЬ О РАБОТЕ. — Мы не забываем, — сказал Шериф. — Просто сегодня нечего делать. — ЭТО ХОРОШО, — сказал Папирус. — КОГДА НЕЧЕГО ДЕЛАТЬ, ЗНАЧИТ, ВСЁ СПОКОЙНО. — Спокойно, — согласился Шериф. Они снова замолчали. — Я ПОЙДУ, — сказал Папирус. — МНЕ НУЖНО ПРОДОЛЖИТЬ ПАТРУЛЬ. — Удачи, — сказал Шериф. — СПАСИБО, — ответил Папирус. Он развернулся и пошёл дальше. Его доспехи тихо позвякивали, и он старался идти так же серьёзно, как и раньше. Но внутри него что-то ёкнуло. Он не знал, что это было. Может, жалость. Может, уважение. Может, просто понимание того, что они — по разные стороны, но всё равно люди. Или звери. Или монстры. Он обернулся. Полицейские всё ещё стояли у дуба. — ВЫ ТОЖЕ ХОРОШО РАБОТАЕТЕ, — крикнул он. — Я ЗНАЮ. Они не ответили. Но он видел, как Шериф кивнул. Или показалось. Папирус пошёл дальше. В парке было тихо. И спокойно. И, наверное, это было лучшее, что могло случиться в этот день. Папирус продолжил патруль. Он шёл по аллее, стараясь сохранять то же серьёзное выражение лица, которое, как ему казалось, делало его похожим на настоящего стража. Его доспехи тихо позвякивали, шарф развевался за спиной, а глазницы смотрели вперёд с таким напряжением, будто он ожидал, что в любой момент из-за кустов выскочит банда преступников. Но в парке было тихо. Только ветер гонял сухие листья, да где-то вдалеке лаяла собака. Он уже почти дошёл до конца аллеи, когда заметил их. У старого фонтана, который не работал уже несколько лет, стояла женщина. Антропоморфная кошка, с рыжей шерстью и зелёными глазами, в длинном пальто и шляпе. Рядом с ней — ребёнок. Маленький, пушистый, с большими испуганными глазами. Кошка держала его за руку и что-то шептала на ухо. Ребёнок не улыбался. Не плакал. Просто стоял и смотрел в землю. Папирус остановился. Что-то в этой картине было не так. Он не знал, что именно — интуиция, опыт, или просто чувство, которое появилось у него после всего, что случилось. Но он знал — надо проверить. Он сделал серьёзное лицо. Насколько серьёзным может быть лицо скелета — без мышц, без кожи, без выражения. Но он постарался. Он нахмурил несуществующие брови, сжал несуществующие губы, и его глазницы сузились. Он подошёл к кошке. Тихо. Серьёзно. Его доспехи не звенели — он специально двигался медленно, чтобы не спугнуть. — ИЗВИНИТЕ, — сказал он. Голос его был тихим, почти шёпотом. — МОЖНО ВАС НА МИНУТКУ? Кошка обернулась. Её зелёные глаза расширились, когда она увидела перед собой высокого скелета в доспехах. — Я... я ничего не делала, — сказала она. — Я НЕ ГОВОРЮ, ЧТО ДЕЛАЛИ, — ответил Папирус. — ПРОСТО ХОЧУ ЗНАТЬ, ЧЕЙ ЭТО РЕБЁНОК? — Мой, — сказала кошка, но её голос дрожал. — ТОГДА ПОЧЕМУ ОН ПЛАЧЕТ? — спросил Папирус. Ребёнок не плакал. Но он был на грани. Его глаза были мокрыми, а губы дрожали. — Он просто устал, — сказала кошка. — Мы идём домой. — ВЫ ЖИВЁТЕ В ЭТОМ РАЙОНЕ? — спросил Папирус. — Да, — сказала кошка. — ТОГДА НАЗОВИТЕ АДРЕС, — сказал Папирус. Кошка замолчала. Её рука, которая держала ребёнка, дрожала. — Я... я не помню, — сказала она. Папирус понял. Не умом — чутьём. Тем самым, которое говорило ему, что здесь что-то не так. — ВЫ НЕ ЕГО МАТЬ, — сказал он. — Нет, — прошептала кошка. — Но я... — МОЛЧИТЕ, — сказал Папирус. Он наклонился, взял ребёнка за руку — осторожно, чтобы не напугать. — ПОЙДЁМ, — сказал он. — ТЫ В БЕЗОПАСНОСТИ. Ребёнок посмотрел на него. В его глазах был страх, но он не сопротивлялся. Он пошёл за Папирусом, и его маленькие лапки семенили по асфальту. Кошка осталась стоять у фонтана. — Я хотела как лучше, — сказала она. Папирус не обернулся. Он привёл ребёнка в штаб королевской стражи. Бывший полицейский участок теперь выглядел иначе — стены выкрашены в тёмно-синий цвет, на стенах висят знамёна, а в воздухе пахнет магией и сталью. Андайн сидела за своим столом, разбирая какие-то бумаги. Она подняла голову, когда Папирус вошёл. — Ну и что это за ребёнок такой? — спросила она, глядя на маленького пушистого зверька, который держался за руку Папируса. — НЕ ЗНАЮ, — честно ответил Папирус. — НО КАКАЯ-ТО КОШКА ХОТЕЛА ЕГО УВЕСТИ. — Украсть? — Андайн встала. — НЕ ЗНАЮ, — повторил Папирус. — НО МНЕ ПОКАЗАЛОСЬ ПОДОЗРИТЕЛЬНЫМ. Андайн подошла к ребёнку, присела на корточки. — Как тебя зовут? — спросила она. — Рон, — прошептал ребёнок. — А где твои родители? — Не знаю, — сказал Рон. — Я потерялся. Андайн выпрямилась, посмотрела на Папируса. — Ты поступил правильно, — сказала она. — Отведи его к Альфис. Пусть проверит по базам. — ЕСТЬ, — сказал Папирус. Он взял ребёнка за руку и повёл в лабораторию. — ТЫ МОЛОДЕЦ, — сказал он. — Ага, — ответил Рон. Андайн смотрела им вслед. — Странный день, — сказала она. — Но хороший. Она вернулась к столу. В штабе было тихо. Только часы тикали на стене, и где-то вдалеке лаяла собака. И, наверное, это был лучший день в патруле Папируса. Пока что. В лаборатории Альфис было тепло и уютно, как всегда. Светящиеся кристаллы на потолке отбрасывали мягкие голубоватые блики на стены, где висели схемы и чертежи. На столах стояли приборы — одни гудели, другие мигали, третьи просто молчали, ожидая своей очереди. В углу работал робот-помощник, который что-то чинил в себе и тихонько попискивал. Папирус привёл ребёнка и остановился у порога, не решаясь зайти дальше. Он смотрел на Альфис, которая сидела за столом и что-то печатала на планшете. Рон стоял рядом, держась за его костяную лапу, и его большие глаза с ужасом разглядывали незнакомую комнату, полную непонятных, жужжащих и мигающих вещей. — Альфис, — сказал Папирус. — Я ПРИВЁЛ ЕГО. ОН ГОВОРИТ, ЧТО ПОТЕРЯЛСЯ. Альфис подняла голову, поправила очки, посмотрела на ребёнка. Её лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога. — Здравствуй, Рон, — сказала она мягко. — Я тебя не напугаю. Можно, я проверю кое-что? Мне нужно убедиться, что ты здоров. Рон кивнул, но не отпустил лапу Папируса. Альфис встала, подошла к нему, присела на корточки. В её руках был маленький прибор — блестящий, с зелёной кнопкой и маленьким экраном. — Мне нужно взять у тебя немного крови, — сказала она. — Совсем чуть-чуть. Как укол комарика. Ты не боишься? Рон смотрел на прибор. Его губы дрожали. — Я не хочу, — прошептал он. — Это не больно, — сказала Альфис. — Я обещаю. — Я не хочу, — повторил он громче. Альфис вздохнула. — Тогда давай так, — сказала она. — Дай мне свой палец. Я просто приложу прибор. Даже не уколю. Хорошо? Рон молчал. Его глаза наполнились слезами. — Ну пожалуйста, — сказала Альфис. — Это важно. Рон заплакал. Сначала тихо, потом громче. Слёзы текли по его пушистым щекам, капали на пол, на его маленькие лапки, на его рваную курточку. Он не кричал. Он просто плакал — тихо, беспомощно, как плачут дети, когда не понимают, почему взрослые делают им больно. — Я хочу домой, — всхлипывал он. — К маме. Папирус сжал его лапу крепче. — ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО, — сказал он. — ТЫ СКОРО УВИДИШЬ МАМУ. — Откуда ты знаешь? — спросил Рон сквозь слёзы. — ПОТОМУ ЧТО Я — ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС, — ответил он. — А ВЕЛИКИЕ ПАПИРУСЫ НИКОГДА НЕ ВРУТ. Рон посмотрел на него. В его глазах, сквозь слёзы, промелькнула надежда. — Правда? — спросил он. — ПРАВДА, — сказал Папирус. Рон вытер слёзы лапкой и протянул свой маленький палец Альфис. — Делайте, — сказал он. Альфис приложила прибор. Короткий писк. Экран загорелся зелёным. — Всё, — сказала она. — Умница. Рон выдохнул. — Больно не было, — сказал он. — Я же говорила, — улыбнулась Альфис. Она посмотрела на экран. Её лицо стало серьёзным. — Папирус, — сказала она. — Побудь с ним. Мне нужно проверить кое-что. — ХОРОШО, — сказал Папирус. Он взял Рона на руки, посадил к себе на плечо. — ПОСМОТРИ, — сказал он. — ВИДИШЬ ТАМ КРИСТАЛЛЫ? ОНИ СВЕТЯТСЯ. ЭТО МАГИЯ. ОНА ПОМОГАЕТ НАМ ЖИТЬ. — Красиво, — сказал Рон. — ОЧЕНЬ, — согласился Папирус. Альфис смотрела на экран. Данные ребёнка не совпадали с базами. — Он не местный, — прошептала она. — Откуда он взялся? Она открыла ноутбук, начала поиск. — Скоро узнаем, — сказала она. А за окном уже темнело. Вечер вступал в свои права. И где-то в городе, наверное, плакала женщина, потерявшая своего ребёнка. Или нет. Альфис не знала. Но скоро узнает. Альфис нашла женщину. Ту самую, с фотографии — рыжую кошку с зелёными глазами, в длинном пальто, с заплаканным лицом и дрожащими руками. Номер телефона был в базе, и Альфис не стала ждать ни минуты. Она набрала номер, сказала коротко и ясно: «Ваш ребёнок у нас. Прибыть в полицейский участок города BabyBus». Женщина всхлипнула, что-то прошептала и бросила трубку. Альфис отложила телефон, выдохнула и откинулась на спинку стула. Рядом с ней Папирус всё ещё сидел с Роном на коленях, а маленький пушистый зверёк уже почти не плакал — только шмыгал носом и смотрел на светящиеся кристаллы на потолке. — Скоро придёт твоя тётя, — сказала Альфис. — Хорошо, — ответил Рон. В этот момент дверь открылась. Не плавно, не вежливо — с таким скрипом, будто её открывали в последний раз. В лабораторию вошёл Шериф Лабрадор. В своей синей форме, с медалью на груди, с фуражкой в руке и с выражением лица, которое одновременно было и усталым, и недовольным. Он остановился на пороге, оглядел комнату, потом перевёл взгляд на Альфис. — А ты чего сюда зашёл? — спросила Альфис, и её голос был ровным, но в нём чувствовалось раздражение. — Идите в своё крыло. Шериф фыркнул. Громко, демонстративно, так, чтобы все услышали. — Ну ладно, — сказал он, но не ушёл. — Почему мэр вообще разделил наш участок на две части? Отдал одну половину королевской стражи, а вторую оставил нам. А вы теперь занимаете наше место. — Слышь, ты, далматинец, или кто ты там, блять, — раздался голос из коридора. Андайн. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и её единственный глаз горел холодным, жёлтым огнём. — Свали уже с нашего крыла. А именно — со штаба королевской стражи. — Неблагодарные, — сказал Шериф, и его голос дрогнул — то ли от злости, то ли от обиды. — Это здание вообще нам принадлежит. — Холл первого этажа — общий, — сказала Альфис, поправляя очки. — Второй этаж — ваш полицейский участок. А третий, четвёртый и пятый — уже наши. И эти этажи находятся на территории королевской стражи. — Вы незаконно его получили! — почти выкрикнул Шериф. — С хуя ли? — Андайн шагнула вперёд, и её доспехи тихо звякнули. — Ничего, что мэр и наш король пошли на мирное соглашение? Ничего, что они подписали договор о разделе здания? Ты сам его видел. Ты сам его читал. Или ты забыл, как стоял у кабинета мэра и ждал своей очереди? Шериф замолчал. Его уши прижались к голове, лапы сжались в кулаки. — Я помню, — сказал он тихо. — Тогда не ной, — ответила Андайн. — Это здание теперь наше. Общее. Ты работаешь на втором этаже. Мы — на остальных. И если ты ещё раз зайдёшь в нашу часть без приглашения, я лично вышвырну тебя в окно. Понял? Шериф смотрел на неё. Долго. Тяжело. Потом развернулся и вышел, не сказав ни слова. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. — ИДИОТ, — сказал Папирус. — Не обращай внимания, — ответила Альфис. — Он просто устал. И обижен. — А Я НЕТ, — сказал Папирус. — Я ТОЛЬКО НАЧИНАЮ. Он погладил Рона по голове. — ТЫ СЛЫШАЛ? — спросил он. — ЭТО ЗДАНИЕ ТЕПЕРЬ НАШЕ. — Ага, — сказал Рон. — НУ, НЕ СОВСЕМ, — поправил Папирус. — НО ЧАСТЬ — ТОЧНО. Альфис улыбнулась. — Скоро придёт твоя тётя, — сказала она. — И ты пойдёшь домой. — А вы? — спросил Рон. — А мы останемся, — ответила Альфис. — У нас здесь работа. За окном уже темнело. Вечер вступал в свои права. И где-то в городе, на втором этаже этого же здания, Шериф Лабрадор пил остывший кофе и смотрел в стену. — Неблагодарные, — сказал он. Но в его голосе не было злобы. Только усталость. Только пустота. Только сожаление о том, что всё так получилось. А на третьем этаже Андайн сидела за своим столом и заполняла какие-то бумаги. — Странный день, — сказала она. — СТРАННЫЙ, — согласился Папирус. — Хороший, — добавила Альфис. — НУ, — сказал Папирус. — ПОЧТИ. Андайн и Альфис надоело. Надоело, что полицейские вечно лезут не в свои дела, что Шериф фыркает в коридорах, что Доби то и дело забывает, какой этаж теперь его, а какой — нет. Надоело делить одно здание, одну лестницу, один холл, одно пространство, где и так тесно, душно и каждый шаг — повод для скандала. Они сидели в лаборатории Альфис, пили чай и смотрели на потолок, где медленно крутился вентилятор, разгоняя спертый воздух. — Я больше не могу, — сказала Андайн, отставляя кружку. — Этот пёс бесит меня каждый день. Каждый раз, когда я выхожу в коридор, он стоит там со своим недовольным лицом и смотрит на меня, будто я украла его игрушку. — Он не виноват, — ответила Альфис. — Он просто... привык. К своему участку. К своей власти. К тому, что он здесь главный. — А теперь он не главный, — сказала Андайн. — И бесится. — Надо что-то делать, — сказала Альфис. — Иначе мы перебьём друг друга. Она замолчала. Задумалась. Потом её глаза за очками загорелись. — У меня есть идея, — сказала она. — Какая? — спросила Андайн. — Пока не скажу, — ответила Альфис. — Но скоро узнаешь. Она встала, накинула кардиган, взяла планшет и вышла. Альфис шла по городу, смотря по сторонам, и думала. Её лаборатория — та самая, которую она забрала у Антел, — стояла на окраине, в старом промышленном районе. Здание было большим, просторным, с высокими потолками, широкими коридорами и множеством кабинетов. Идеальное место для полицейского участка. Намного лучше, чем тесный второй этаж, где они ютились сейчас. Она подошла к дверям мэрии, толкнула их, вошла. Внутри было тихо, пахло старым деревом и бумагой. Секретарша — старая черепаха в очках — подняла голову, узнала Альфис и кивнула в сторону кабинета мэра. — Он ждёт, — сказала она. — Я не договаривалась, — удивилась Альфис. — Он всегда ждёт, — ответила черепаха. — Это его работа. Альфис постучала. Три раза. Коротко. — Войдите, — сказал мэр. Она вошла. Мэр — старый слон в сером костюме, с неизменной тростью из чёрного дерева — сидел за столом и перебирал какие-то бумаги. Он поднял голову, улыбнулся. — Альфис, — сказал он. — Что привело тебя в мой кабинет? — Дело, — ответила Альфис. — Важное. Она села на стул напротив, положила планшет на стол. — Две государственные организации — королевская стража и полиция — находятся в одном здании. Это вызывает конфликты. Постоянные. Каждый день. Мы мешаем друг другу. Они мешают нам. Так продолжаться не может. — Я знаю, — сказал мэр. — Но что ты предлагаешь? — Мы заберём здание себе, — сказала Альфис. — Полностью. А полиции отдадим мою лабораторию. Она большая, просторная, с кучей коридоров, этажей и кабинетов. Идеально для участка. Мэр задумался. — Это выгодное предложение, — сказал он. — Но согласится ли полиция? — Я поговорю с Шерифом, — сказала Альфис. — Думаю, он согласится. У него сейчас второй этаж — это диспетчерская в коробке. А там — огромное пространство. Плюс — бесплатно. Просто переезд. Никто никого не увольняет. — Хорошо, — сказал мэр. — Действуй. Альфис кивнула, встала и вышла. Она вернулась в здание штаба, поднялась на второй этаж, постучала в дверь полицейского участка. Шериф сидел за столом, пил остывший кофе и смотрел в стену. Он поднял голову, увидел Альфис, нахмурился. — Чего тебе? — спросил он. — У меня новость, — сказала Альфис. — Хорошая. У вас будет три-четыре месяца, чтобы собраться. А потом вы переедете. — Куда? — спросил Шериф, и его голос дрогнул. — В мою лабораторию, — ответила Альфис. — Большое здание на окраине. С кучей коридоров, этажей и кабинетов. Вы сможете сделать там нормальный участок. Просторный. Удобный. Шериф смотрел на неё. Его уши прижались к голове. — Ты согласен? — спросила Альфис. — А если нет? — спросил Шериф. — Это выгодно, — сказала Альфис. — Огромное пространство. А у вас сейчас — диспетчерская в коробке и несколько кабинетов на втором этаже. Выгоднее согласиться. Тем более бесплатно. Просто переезд. Вас не увольняют. Просто в другом месте. Не будем же мы друг другу нервы мотать вечно. Шериф молчал. Долго. Тяжело. — Ладно, — сказал он. — Согласен. — Отлично, — сказала Альфис. — Я подготовлю документы. Она вышла. Вернулась на третий этаж, где Андайн разбирала какие-то бумаги. — Есть новость, — сказала Альфис. — Какая? — спросила Андайн, не поднимая головы. — Полиция переезжает, — сказала Альфис. — В мою лабораторию. А это здание полностью переходит королевской страже. Андайн подняла голову. Её единственный глаз расширился. — Что? — переспросила она. — Переезжают, — повторила Альфис. — Через три-четыре месяца. После ремонта. Андайн вскочила. — Правда? — закричала она. — Правда, — ответила Альфис. Андайн запрыгала. Прямо на месте. Её доспехи загремели, копьё за спиной зазвенело, и пол под её ногами жалобно скрипнул. — УРА! — орала она. — УРА! УРА! УРА! — Ты пол сломаешь, — сказала Альфис. — А плевать! — ответила Андайн. Она прыгала до тех пор, пока не выдохлась. Села на стул, тяжело дыша. — Наконец-то, — сказала она. — Наконец-то этот пёс уберётся с наших глаз. — Не пёс, — сказала Альфис. — Шериф. — Какая разница, — ответила Андайн. Она улыбнулась. Впервые за долгое время — широко, искренне, по-настоящему. — Хороший день, — сказала она. — Хороший, — согласилась Альфис. За окном гасло солнце. Наступал вечер. И где-то на втором этаже Шериф Лабрадор сидел за столом, сжимая в лапах кружку с остывшим кофе, и смотрел в стену. — Переезжаем, — сказал он. — Переезжаем, — ответил Доби. — Наверное, это к лучшему, — сказал Папийон. — Наверное, — согласился Шериф. Он допил кофе, поставил кружку на стол. — Собирайте вещи, — сказал он. — У нас три месяца. Они начали собирать вещи. Не спеша. Но уверенно. А на третьем этаже Андайн всё ещё улыбалась. — Свобода, — сказала она. — Свобода, — ответила Альфис. Они сидели в тишине, слушая, как тикают часы на стене, и думали о том, что, может быть, всё налаживается. Может быть, этот странный, трудный, полный конфликтов союз наконец-то обретёт форму. Или нет. Но это уже не важно. Важно то, что сегодня они сделали шаг. Маленький. Робкий. Но шаг. И, наверное, этого было достаточно. Андайн вернулась домой уставшая, но довольная. День был долгим — переговоры, планы, прыжки от радости, которые чуть не обрушили потолок. Она скинула сапоги у порога, прошла в комнату, рухнула на диван. Дома было тихо. Ондин где-то гулял, Альфис осталась в лаборатории — доделывала документы для переезда полиции. Андайн была одна. И это было хорошо. Иногда нужно побыть одной, чтобы подумать. Или не думать. Просто лежать и смотреть в потолок. Она повернула голову. На стене висел календарь — старый, отрывной, который они купили в первый же день на поверхности. Она смотрела на него редко — время наверху шло иначе, чем в Подземелье, и она не привыкла считать дни, недели, месяцы. Но сегодня что-то заставило её посмотреть. 27 августа. Конец лета. — Эх, — сказала она. Она села, выпрямилась, вгляделась в цифры. — А мы уже... два месяца в BabyBus? — спросила она вслух. Два месяца. Восемь недель. Шестьдесят дней. Она не считала. Но теперь, когда поняла, не могла поверить. — Ого, — сказала она. Два месяца назад они вышли из портала. Испуганные, злые, потерянные. Не знали, куда идти, к кому обратиться, как жить. Их встретили не с распростёртыми объятиями — с подозрением, страхом, недоверием. А теперь... теперь они были частью этого города. Спорили с полицией, делили здания, ловили преступников, спасали детей. И у них был дом. Не подземелье, где вечная темнота и сырость. А настоящий дом — с окнами, солнцем, ветром. Андайн встала, подошла к окну. За стеклом уже темнело, фонари зажигались один за другим, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт — недавно прошёл дождь. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то хлопала дверь, где-то играли дети. Обычный вечер в обычном городе. Но для неё — особенный. — Два месяца, — повторила она. Она улыбнулась. Не широко, не радостно — просто так, уголками губ. — А скоро будет и три, — сказала она. — И четыре. И год. И десять лет. Она вернулась на диван, взяла в руки игрушечного кита — маленького Санса — и прижала к груди. — Ты бы удивился, — сказала она. — Мы здесь. Надолго. Навсегда. Она закрыла глаза. Через час вернулся Ондин. Увидел сестру спящей на диване, с игрушкой в руках. Подошёл, накрыл её пледом. — Спокойной ночи, — сказал он. Андайн не ответила. Она спала. И видела сны. О звёздах. О свободе. О доме. Утром 28 августа Андайн проснулась от того, что за окном кто-то громко разговаривал. Не кричал, нет — просто говорил на повышенных тонах, будто спорил сам с собой. Она села на кровати, потёрла лицо ладонями, зевнула. Ондин уже не спал — сидел на кухне, пил кофе и смотрел в окно. Альфис, наверное, ещё в лаборатории — она часто работала по ночам, особенно в последнее время. Андайн встала, прошла босиком по холодному полу, подошла к календарю. 28 августа. Она смотрела на цифры и не могла отвести взгляд. Вчера было 27-е. Она помнила. Два месяца в BabyBus. А сегодня... сегодня уже месяц, как нет Санса. Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут. Она не считала. Но теперь, когда поняла, не могла остановиться. — Месяц, — сказала она. Ондин поднял голову. — Что? — спросил он. — Санса, — ответила Андайн. — Месяц, как его нет. Ондин замолчал. Поставил кружку на стол. — Знаю, — сказал он. — Ты помнишь? — спросила Андайн. — Помню, — ответил Ондин. — Каждый день. Андайн подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. — А мне кажется, что это было вчера, — сказала она. — Что он стоит на крыше, улыбается, говорит: «Эй, Андайн, не кипятись». — Он не вернётся, — сказал Ондин. — Знаю, — ответила Андайн. — Но мне легче, когда я представляю, что он где-то есть. Она отвернулась от окна, села на стул напротив брата. — Ты скучаешь? — спросила она. — Да, — ответил Ондин. — По-своему. — Как это — по-своему? — Молча, — сказал Ондин. — Я не умею говорить о таких вещах. Андайн усмехнулась. — Я тоже не умею, — сказала она. — Но сегодня... сегодня хочется. Она замолчала. Ондин не торопил. — Он был ленивым ублюдком, — сказала Андайн. — Вечно спал, вечно шутил не вовремя, вечно бесил меня своей улыбкой. Но он был единственным, кто не боялся меня. Даже когда я орала. Даже когда кидалась копьями. Он просто смотрел и улыбался. А потом говорил: «Эй, Андайн, не кипятись, всё будет окей». — И что? — спросил Ондин. — Ничего, — ответила Андайн. — Просто... я верю. Что всё будет окей. Потому что он так сказал. Ондин встал, подошёл к сестре, положил руку на плечо. — Будет, — сказал он. — Не сразу. Но будет. Андайн кивнула. — Я пойду к нему, — сказала она. — На крышу. — Зачем? — спросил Ондин. — Посидеть, — ответила Андайн. — Поговорить. — Он не ответит. — Знаю, — сказала Андайн. — Но я буду знать, что он слышит. Она надела куртку, сапоги, вышла. Ондин остался сидеть на кухне, глядя на пустую кружку. — Месяц, — сказал он. И замолчал. Андайн сидела на крыше, там, где Санс любил проводить время. Смотрела на город, который просыпался, на солнце, которое поднималось из-за домов, на облака, которые медленно плыли по небу. — Привет, — сказала она. — Я пришла. Тишина. — Знаю, ты не ответишь. Но мне всё равно. Она замолчала. — Месяц прошёл, — сказала она. — Мы живы. Город жив. Полицейские бесят, но мы с ними разобрались. Альфис скоро родит. Папирус стал стражем. Ты бы гордился. Она вытерла слезу, которую не заметила. — Я скучаю, — сказала она. — Очень. Она сидела на крыше до тех пор, пока солнце не поднялось высоко. — Я пойду, — сказала она. — Работа ждёт. Она встала, посмотрела на небо. — Ты там? — спросила она. Никто не ответил. Но ей показалось, что облако, похожее на улыбку, проплыло мимо. — Пока, — сказала она. И спрыгнула вниз. Ветер унёс её слова. Но они долетели. Не до всех. Но до тех, кто должен был услышать.