Монстры в Babybus

Утро первого сентября встретило Андайн серым, низким небом, от которого хотелось залезть под одеяло и не вылезать до весны. За окном моросил мелкий, противный дождь, который начался ещё ночью и, казалось, не собирался заканчиваться. Ветер гнал по улице мокрые листья, и они прилипали к асфальту, как мокрые тряпки. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то хлопала дверь, где-то плакал ребёнок — обычное утро обычного осеннего дня. Андайн открыла глаза, посмотрела в потолок. Календарь на стене показывал первое сентября. Она не ждала эту дату, не готовилась к ней, не думала о ней. Но когда увидела, внутри что-то ёкнуло. Осень. Холода. Дожди. Время, когда даже солнечные дни кажутся серыми, а воздух пахнет сыростью и увяданием. — Опять холода будут, — сказала она вслух. Ондин, который сидел на кухне и пил кофе, не ответил. Он знал — сестра не любит осень. Не потому что холодно. А потому что осень напоминает о потерях. О тех, кто ушёл и не вернётся. О Сансе, который любил спать на крыше, даже когда шёл дождь. О Подземелье, где не было времён года, только вечная сырость и тьма. Андайн встала, натянула доспехи. Синяя чешуйчатая броня блестела в тусклом свете, наплечники с шипами сверкали, нагрудник с изображением рыбы-меча давил на грудь, но она привыкла. Она всегда привыкала к боли. К холоду. К одиночеству. К тому, что никто не ждёт. Она вышла на улицу. Дождь ударил в лицо, холодный, противный. Она не надела шлем — хотела чувствовать ветер. Или дождь. Или просто хотела быть собой. Она патрулировала парк. Тот самый, где когда-то ломала руки Волку, где судила Антел, где впервые увидела Азриэля, который строил замки из песка. Сейчас здесь было пусто. Скамейки мокрые, качели скрипят, фонтаны молчат. Только ветер гоняет листья, да где-то вдалеке играют дети — те, кому не страшна осень. Или те, кто ещё не знает, что она приносит. Она увидела их на скамейке. Трое в синей форме, с фуражками в руках, с усталыми лицами и пустыми взглядами. Шериф Лабрадор — в центре, его уши прижаты к голове, лапы сжаты в кулаки. Доби — слева, его челюсть дрожит от холода. Папийон — справа, её большие уши опущены, а на глазах блестят слёзы. Они не ждали её. Они просто сидели и смотрели на пустую аллею, где ещё недавно играли дети. — Опять эти уроды, — сказала Андайн. Она остановилась в нескольких шагах, скрестила руки на груди. — Никому не нужные, — добавила она. Шериф поднял голову. Посмотрел на неё. Его глаза были красными — не от слёз, от бессонницы. — Чего тебе? — спросил он. — Ничего, — ответила Андайн. — Просто смотрю. — Смотри, — сказал Шериф. Она смотрела. На них. На их форму. На их значки. На их усталые лица. — Ну почему их всех любят? — спросила она. — А мы пошли нахуй? — Что? — не понял Доби. — Людей, — сказала Андайн. — Животных. Вас. Вас любят. Вам доверяют. Вас уважают. А нас... нас боятся. Ненавидят. Игнорируют. — Потому что вы — монстры, — сказал Шериф. — А монстров боятся. — Мы спасли ваш город, — сказала Андайн. — Мы поймали преступников. Мы защищаем детей. А вы... вы сидели на жопе ровно и ничего не делали. — Мы делали, — сказал Доби. — Просто не так, как вы. — Ваши методы не работали, — ответила Андайн. — Наши — работают. — Ваши методы — это убийства, — сказала Папийон. — Самосуд. Насилие. — А ваши? — спросила Андайн. — Ваши методы — это бумажки и наручники. И бесконечные разговоры. Она развернулась. — Я пошла, — сказала она. — У меня работа. — Удачи, — сказал Шериф. — Не нужна мне ваша удача, — ответила Андайн. Она ушла. Её доспехи гремели, копьё за спиной звенело, и каждый шаг оставлял след на мокром асфальте. Шериф смотрел ей вслед. — Странная она, — сказал Доби. — Не странная, — ответил Шериф. — Обиженная. — На что? — спросила Папийон. — На жизнь, — ответил Шериф. Они замолчали. Сидели под дождём, смотрели на пустую аллею, и думали о том, что, может быть, они не такие уж разные. Может быть, они хотят одного и того же — мира, безопасности, справедливости. Просто разными способами. Андайн шла по городу, и её доспехи гремели, как предупреждение. — Я всё равно права, — сказала она. — Всегда права. Ветер унёс её слова. Но они долетели. Не до всех. Но до тех, кто должен был услышать. Андайн забралась на крышу. Ту самую, где когда-то сидел Санс, где она разговаривала с ним, где плакала, когда никто не видел. Сейчас здесь было пусто. Только ветер гонял мокрые листья, да дождь моросил, противный, холодный, пронизывающий до костей. Она стояла на краю, смотрела на город, который стал её домом, и не чувствовала ничего. Ни боли. Ни злости. Ни надежды. Только пустоту. — Почему... — прошептала она. — Почему они, блять... Она замолчала. Слова застряли в горле. Она хотела кричать, но не могла. Хотела плакать, но не умела. Хотела разнести всё к чёртовой матери, но не было сил. Только тишина. Только дождь. Только холод. — Лучше уйти из города навсегда, — сказала она. Она постояла ещё минуту, глядя на серые дома, на мокрые улицы, на людей, которые спешили по своим делам, не поднимая голов. Потом развернулась и спрыгнула вниз. Дома было тихо. Ондин сидел на кухне, пил чай и читал книгу. Он поднял голову, когда Андайн вошла. Увидел её лицо — бледное, уставшее, с красными глазами — и понял, что что-то не так. — Мы уходим, — сказала Андайн. — Куда? — спросил Ондин. — Не важно, — ответила Андайн. — Подальше. Отсюда. От них. От всего. Она прошла в комнату, открыла шкаф, начала собирать вещи. Не разбирая, не складывая аккуратно — просто хватала одежду, бросала в рюкзак, закидывала на плечо. — А Альфис? — спросил Ондин. — А Папирус? А Азгор? — Остаются, — сказала Андайн. — Или идут с нами. Но я не могу здесь больше. Ондин смотрел на неё. Долго. Тяжело. — Хорошо, — сказал он. — Я с тобой. Он встал, тоже начал собирать вещи. Молча. Без вопросов. Через час они вышли из дома. С двумя рюкзаками. Без доспехов. Без копий. Без шлемов. Обычные монстры, которые уходили в неизвестность. — Ты уверена? — спросил Ондин. — Нет, — ответила Андайн. — Но выбора нет. Они пошли в сторону вокзала. Не оглядываясь. А в городе остались те, кто их знал. Альфис сидела в лаборатории, смотрела на экран, где мигала красная точка — сигнал с телефона Андайн. Она знала, что та уходит. Но не остановила. Потому что понимала — иногда нужно уйти, чтобы вернуться. Или не вернуться. Это не важно. Папирус патрулировал парк, не зная, что его друзья покинули город. Он улыбался прохожим, раздавал листовки, мечтал о великих подвигах. И не знал, что подвиги уже не нужны. Азгор сидел на троне, смотрел на карту города и думал о том, что, может быть, он совершил ошибку, отпустив преступников. Или не ошибку. Он не знал. Андайн и Ондин шли по улице, и дождь всё не кончался. — Мы вернёмся? — спросил Ондин. — Не знаю, — ответила Андайн. — Может, да. Может, нет. Они свернули за угол и скрылись из виду. Город жил своей жизнью. Машины сигналили, дети бежали в школу, кто-то выгуливал собак. Никто не заметил, что двое монстров покинули их город. Никто, кроме тех, кто их знал. А они знали. И молчали. Потому что иногда лучше промолчать, чем сказать что-то, что нельзя вернуть. Вокзал встретил их запахом кофе и толпой. Андайн купила билеты — в никуда, в первый попавшийся поезд. Ондин взял её за руку. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Знаю, — ответила Андайн. Она села у окна, смотрела на город, который покидала. Ондин сел рядом. Поезд тронулся. — Прощай, BabyBus, — сказала Андайн. Город остался позади. Или навсегда. Или нет. Время покажет. А где-то в лаборатории Альфис смотрела на экран, где красная точка удалялась. — Возвращайтесь, — прошептала она. — Пожалуйста. Но поезд не возвращался. Он уезжал всё дальше и дальше. Вдаль. В неизвестность. В осень. Альфис и Папирус разозлились не на шутку. Злость эта копилась не один день — может быть, с самого первого конфликта, когда полицейские обвинили монстров в том, что они не имеют права задерживать преступников. Может быть, с того момента, как Шериф Лабрадор впервые посмотрел на Андайн с презрением. Может быть, с того самого утра, когда Андайн и Ондин собрали вещи и ушли. Альфис не знала. Она знала только одно — внутри неё всё кипело, и если не выпустить пар сейчас, она взорвётся. Папирус стоял рядом, его пустые глазницы горели жёлтым, а костяные пальцы сжимались в кулаки. Он не говорил — он ждал. Ждал, когда Альфис сделает первый шаг. И она сделала. — Я иду в полицейский участок, — сказала она. — Я С ТОБОЙ, — ответил Папирус. Они не стали надевать доспехи. Не взяли оружие. Альфис была в своём лабораторном халате, Папирус — в обычной одежде, с красным шарфом за спиной. Они шли по городу, и люди расступались перед ними, чувствуя что-то неладное. В воздухе пахло дождём и приближающейся грозой. Они вошли в полицейский участок — тот самый, который теперь ютился на втором этаже, в тесных кабинетах, где не хватало места даже для стульев. Шериф Лабрадор сидел за своим столом, пил остывший кофе и смотрел в стену. Доби и Папийон замерли, когда увидели Альфис и Папируса. — Довольны, блять? — спросила Альфис, и её голос был тихим, но в этой тишине слышалась такая сила, такое сжатое, готовое разорваться напряжение, что Доби невольно попятился. — Ты не имеешь права, — начал Шериф. — МОЛЧАТЬ! — закричала Альфис. Её голос разнёсся по кабинету, заставив вздрогнуть даже стены. — Из-за вас они ушли из города! — кричала она, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. — Вы выгнали их, считая изгоями! Вы травили их, обвиняли, ненавидели! А они спасали ваш город! Они ловили преступников, которых вы не могли поймать годами! Они защищали детей, а вы... вы только и умели, что лаять! Шериф открыл рот, но Альфис не дала ему сказать. — Я вам участок отдала! — она указала на стены, на столы, на стулья. — Свою лабораторию, которую я отвоевала у Антел! Я думала, мы сможем жить в мире. Я думала, вы поймёте. Но вы до сих пор держите на нас зло! Вы не хотите принимать нас! Вы хотите, чтобы мы исчезли! Она перевела дыхание. Папирус положил руку ей на плечо. — Я расскажу Меттатону, — сказала она уже тише, но не менее твёрдо. — Он сделает репортаж. Про вас. Про то, как вы травили монстров. Как вы выгнали Андайн и Ондина. И все монстры увидят это. Весь город увидит. — Ты не посмеешь, — сказал Шериф, но его голос дрожал. — Посмею, — ответила Альфис. — Вы хотели войны? Вы её получите. Она повернулась к двери. — Они ушли, — сказала она. — Из-за вас. И я не знаю, вернутся ли они. Она вышла. Папирус — за ней. Дверь закрылась. В кабинете было тихо. Шериф сидел, сжимая кружку, и смотрел в одну точку. Доби не двигался. Папийон плакала. — Что мы наделали? — прошептала она. — Не знаю, — ответил Шериф. — Впервые — не знаю. Они сидели в тишине, слушая, как капает вода из протекающей трубы, и думали о том, что, может быть, они ошиблись. Может быть, монстры не были врагами. Может быть, они сами создали эту войну. Но было поздно. Анлайн и Ондин ушли. И никто не знал, вернутся ли они. Альфис шла по улице, и дождь смывал её слёзы. — ВЕРНУТСЯ, — сказал Папирус. — ОНИ ОБЯЗАТЕЛЬНО ВЕРНУТСЯ. — Откуда ты знаешь? — спросила Альфис. — ПОТОМУ ЧТО Я — ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС, — ответил он. — А ВЕЛИКИЕ ПАПИРУСЫ НИКОГДА НЕ ВРУТ. Альфис улыбнулась. Впервые за этот день. — Надеюсь, — сказала она. Они пошли в сторону дома, где их никто не ждал. Но они верили, что когда-нибудь дверь откроется, и на пороге появятся двое — синяя рыба с красным хвостом и её брат. Верить — это всё, что у них Альфис пришла к Азгору. Она не стала стучать — просто толкнула дверь и вошла. В тронном зале было тихо, только магические кристаллы мерцали на стенах, отбрасывая голубоватые блики на каменный пол. Азгор сидел на троне, подперев голову рукой, и выглядел уставшим — не физически, а морально, той глубокой, всепоглощающей усталостью, которая приходит, когда принимаешь решения, от которых зависят чужие жизни. Он поднял голову, увидел Альфис, и его лицо стало ещё более напряжённым. — Что случилось? — спросил он. — Они ушли, — сказала Альфис. — Андайн и Ондин. Из-за них. Из-за полицейских. Азгор выпрямился. — Когда? — Сегодня утром. Они собрали вещи и уехали на поезде. Я не знаю, куда. И не знаю, вернутся ли. — Почему ты не остановила их? — спросил Азгор. — А я могла? — ответила Альфис. — Андайн не слушает никого. Даже себя. Она приняла решение. А Ондин... Ондин всегда за ней. Азгор встал, прошёлся по залу. Его плащ свисал до самого пола, рога блестели в свете кристаллов. — Королевская стража осталась без лидеров, — сказал он. — Да, — ответила Альфис. — Папирус — младший боец. Он не готов командовать. Стражи 01 и 02 — хорошие солдаты, но не командиры. Догго, Догамий и Догаресса — тоже. — Значит, стража небоеспособна, — сказал Азгор. — Не совсем, — ответила Альфис. — Но без Андайн и Ондина она не та. Они были душой. Силой. Угрозой. Без них — просто отряд монстров с копьями. Азгор остановился, посмотрел на неё. — Что ты предлагаешь? — Временное командование, — сказала Альфис. — Ты. Или я. Или Ториэль. Но кто-то должен взять на себя ответственность. — Ты не воин, — сказал Азгор. — Зато я учёный, — ответила Альфис. — Я могу анализировать, планировать, координировать. И я знаю город. И монстров. И полицейских. Азгор задумался. — Хорошо, — сказал он. — Ты будешь временным командиром королевской стражи. До возвращения Андайн и Ондина. — Если они вернутся, — сказала Альфис. — Когда, — поправил Азгор. — Когда вернутся. Альфис кивнула. — Я сделаю всё, что смогу, — сказала она. — Я знаю, — ответил Азгор. Она повернулась и пошла к выходу. — Альфис, — окликнул он. Она обернулась. — Не вини себя, — сказал он. — И не вини их. Просто делай свою работу. — Постараюсь, — ответила Альфис. Она вышла. Азгор остался один. Стоял посреди зала, глядя на пустой трон, и думал о том, что, может быть, он совершил ошибку, когда отпустил преступников. Может быть, надо было слушать Андайн. Может быть, надо было казнить их. Или запереть навсегда. Но он не знал. Он никогда не знал. Альфис пришла в штаб королевской стражи. Папирус сидел на стуле, положив ноги на стол, и смотрел в потолок. Он поднял голову, когда она вошла. — ЧТО СКАЗАЛ КОРОЛЬ? — спросил он. — Я временный командир, — ответила Альфис. — До их возвращения. — ХОРОШО, — сказал Папирус. — Я БУДУ СЛУШАТЬСЯ. — Знаю, — сказала Альфис. Она села за стол Андайн, положила руки на клавиатуру. — Начинаем новую жизнь, — сказала она. — НОВУЮ, — согласился Папирус. Они замолчали. В штабе было тихо. Только часы тикали на стене, да где-то вдалеке лаяла собака. А за окном всё шёл дождь. И никто не знал, когда он кончится. И вернутся ли те, кто ушёл. Но они верили. Потому что верить — это всё, что у них оставалось.. Спустя два часа поезд замедлил ход, потом остановился совсем. Станция была маленькой, заброшенной — без людей, без света, без табличек с названием. Только ржавые рельсы, битые стёкла в окнах вокзала и ветер, который гулял по платформе, гоняя сухие листья и пыль. Андайн и Ондин вышли из вагона, огляделись. — Где мы? — спросил Ондин. — Не знаю, — ответила Андайн. — Но здесь хотя бы нет их. Она спрыгнула с платформы, пошла вперёд. Ондин за ней. Рюкзаки тяжело давили на плечи, но они не жаловались. Они привыкли к тяжести. К боли. К пути. Деревня была маленькой — десяток домов, покосившихся заборов, заросший бурьяном колодец. Ни души. Только ветер да вороны, которые сидели на крышах и смотрели на незваных гостей чёрными, блестящими глазами. — Здесь никто не живёт, — сказал Ондин. — Давно, — ответила Андайн. Они нашли дом на окраине — не самый развалившийся, с целой крышей и стёклами в окнах. Дверь скрипнула, когда Андайн толкнула её, и внутрь хлынул запах пыли, гнили и запустения. — Временный дом, — сказала она, скидывая рюкзак на пол. — Надолго? — спросил Ондин. — Не знаю. Пока не решу. Они начали убираться. Андайн выметала пыль веником, который нашла в углу. Ондин выносил сгнившую мебель — стулья, которые разваливались в руках, стол, покрытый плесенью, тумбочку с выдвижным ящиком, где когда-то, наверное, хранили посуду. Из холодильника — старого, советского, с облупившейся краской — они выбросили всё, что когда-то было едой. Банки с консервами, которые вздулись и пахли смертью. Пакеты с крупой, в которой завелись жучки. Бутылки с мутной жидкостью — может, вода, может, что-то ещё. — Готово, — сказал Ондин, вынося последний пакет с мусором. — Почти, — ответила Андайн. Она достала из рюкзака свои запасы — хлеб, консервы, воду, несколько яблок, которые купила перед отъездом. Ондин — свои: сухари, шоколад, ещё воды, чай в пакетиках. — На четыре дня, — сказал Ондин, подсчитав. — Хватит, — ответила Андайн. — А дальше — видно будет. Они сели на пол, прислонившись к стене. В доме было тихо. Только ветер гулял по комнатам, да где-то скрипела ставня. — Что дальше? — спросил Ондин. — Не знаю, — ответила Андайн. — Отдохнём. Подумаем. Решим. — А если не решим? — Тогда будем жить здесь, — сказала Андайн. — В глуши. Без них. Без всех. Она закрыла глаза. — Звучит неплохо, — сказала она. Ондин не ответил. Он смотрел в окно, где уже темнело, и думал о том, что, может быть, это и есть их судьба — скитаться, прятаться, выживать. Или строить новое. Он не знал. Но он был рядом. А это главное. Они просидели так до вечера, пока за окном не зажглись первые звёзды. — Давай спать, — сказала Андайн. — Давай, — ответил Ондин. Они расстелили спальники — те, что взяли с собой — и легли. Не раздеваясь. Не укрываясь. Просто — закрыли глаза и провалились в темноту. А за окном выла собака. Или волк. Или просто ветер. Они не знали. И не хотели знать. Они спали. Впервые за долгое время — без кошмаров. Без страха. Без боли. Просто спали. И этого было достаточно. В это время в городе было тихо. Слишком тихо для такого напряжённого дня. Дождь наконец закончился, и серые облака медленно плыли по небу, открывая бледное, осеннее солнце. Люди вышли на улицы — кто-то в магазин, кто-то на работу, кто-то просто подышать свежим воздухом после долгой непогоды. Но в штабе королевской стражи было неспокойно. Альфис сидела за столом Андайн, сжимая в руках кружку с давно остывшим чаем, и смотрела на стену. На ней всё ещё висела карта города, утыканная флажками — места преступлений, маршруты патрулей, зоны ответственности. Она не видела её. Она видела лица. Шерифа Лабрадора. Доби. Папийон. Их глаза, полные презрения и страха. — Ненавижу этих идиотов, — сказала она. Папирус, который сидел в углу и чинил свой костяной меч, поднял голову. — КОГО? — спросил он. — Полицейских, — ответила Альфис. — Их всех. Шерифа. Доби. Папийон. Они выгнали Андайн и Ондина. Они разрушили всё, что мы строили. — ЧТО ТЫ БУДЕШЬ ДЕЛАТЬ? — спросил Папирус. — Я сделаю всё, чтобы их уволили, — сказала Альфис. Она поставила кружку, взяла телефон, нашла номер Азгора. — Ты уверена? — спросил Папирус. — Да, — ответила Альфис. — Более чем. Она нажала кнопку вызова. — Алло? — голос Азгора был глухим, усталым. — Азгор, — сказала Альфис. — Я хочу уволить полицейских. Всех. — Что? — переспросил Азгор. — Ментов, — повторила Альфис. — Шерифа Лабрадора, Доби, Папийон. Они выгнали Андайн и Ондина. Они травили нас с самого начала. Они не хотят мира. Они хотят войны. И я хочу, чтобы их не было в нашем городе. — Ты не имеешь права, — сказал Азгор. — А ты имеешь, — ответила Альфис. — Ты — король. Ты можешь издать указ. Или договориться с мэром. Или просто приказать. Но они должны уйти. Азгор замолчал. — Ты понимаешь, что это будет означать? — спросил он. — Войну, — сказала Альфис. — Но она уже началась. Мы просто до сих пор не хотели этого замечать. — Я подумаю, — сказал Азгор. — Не думай, — ответила Альфис. — Действуй. Ради них. Ради Андайн и Ондина. Ради всех, кто верил в мир. — Хорошо, — сказал Азгор. — Я поговорю с мэром. — Спасибо, — сказала Альфис и положила трубку. Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза. — ЧТО ТЕПЕРЬ? — спросил Папирус. — Теперь ждём, — ответила Альфис. — И надеемся. — НА ЧТО? — На лучшее, — сказала Альфис. — Что у нас ещё есть? Они замолчали. В штабе было тихо. Только часы тикали на стене, да где-то вдалеке лаяла собака. А за окном снова начинался дождь. — ОН ПОЙДЁТ НА ЭТО? — спросил Папирус. — Не знаю, — ответила Альфис. — Но он должен. Она встала, подошла к окну, посмотрела на мокрые улицы. — Ради них, — сказала она. — Ради всех. Вода стекала по стеклу, и капли были похожи на слёзы. Или на дождь. Или на что-то ещё. Альфис не знала. Она просто стояла и ждала. Как и все. Спустя три часа в полицейском участке было тихо. Шериф Лабрадор сидел за своим столом, сжимая в лапах кружку с кофе, который давно остыл, но он не замечал этого. Доби сидел напротив, перебирая какие-то бумаги, но не читая их. Папийон стояла у окна, глядя на мокрые улицы, где редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в куртки и пальто. В кабинете пахло сыростью и усталостью. Телефон зазвонил. Шериф снял трубку. — Слушаю. — Это мэр, — сказал голос в трубке. — У меня для вас новость. Не самая приятная. — Какая? — спросил Шериф, и его голос дрогнул. — Король Азгор и я приняли решение, — сказал мэр. — Полицейский участок города BabyBus расформировывается. Вы уволены. Все трое. Шериф выронил трубку. Она упала на стол, стукнувшись о край, и повисла на проводе, раскачиваясь, как маятник. — Что случилось? — спросил Доби, поднимая голову. Шериф не ответил. Он смотрел на трубку, на стол, на свои лапы, которые вдруг стали чужими. — Нас уволили, — сказал он. — Что? — Папийон обернулась. — Всех, — сказал Шериф. — Расформировали. Участка больше нет. Доби встал. Его стул упал, но он не обратил на это внимания. — Почему? — спросил он. — Потому что монстры, — сказал Шериф. — Потому что Альфис. Потому что Азгор. Потому что они решили, что мы не нужны. — А кто нашу работу делать будет? — спросил Шериф, глядя на телефон. Трубка молчала. — Королевская стража, — сказал он. — Они будут ловить преступников. Они будут защищать город. Они будут... Он не договорил. — Но они ушли, — сказала Папийон. — Андайн и Ондин. Кто будет командовать? — Альфис, — ответил Шериф. — Она временный командир. — Она учёный, — сказал Доби. — Она не умеет воевать. — Она умеет, — ответил Шериф. — Мы просто не знали. Он встал, подошёл к окну. — Что нам теперь делать? — спросила Папийон. — Не знаю, — ответил Шериф. — Впервые — не знаю. Они стояли в тишине, глядя на мокрые улицы, на серое небо, на людей, которые шли по своим делам, не зная, что их полиция больше не существует. — Может, уйдём в частный сектор? — предложил Доби. — Откроем детективное агентство. — Кому мы нужны? — спросил Шериф. — Нас никто не наймёт. Мы — изгои. Как монстры. — Монстры теперь — власть, — сказала Папийон. — А мы — никто. Они замолчали. Дождь стучал по окнам, ветер выл в трубах, и где-то вдалеке лаяла собака. — Собирайте вещи, — сказал Шериф. — Мы уходим. — Куда? — спросил Доби. — Домой, — ответил Шериф. — К семьям. К детям. К тем, кто нас ждёт. — А если не ждут? — спросила Папийон. — Тогда будем ждать мы, — ответил Шериф. Он снял фуражку, положил на стол. — Я больше не шериф, — сказал он. — Просто пёс. Он вышел. Доби и Папийон — за ним. Дверь за ними закрылась. В участке было тихо. Только телефон висел на проводе, раскачиваясь, как маятник. И где-то в городе, в штабе королевской стражи, Альфис сидела за столом Андайн и смотрела на экран. — Они ушли, — сказал Папирус. — Знаю, — ответила Альфис. — ТЫ РАДА? — Нет, — сказала Альфис. — Не должна была так закончиться. — НО ЗАКОНЧИЛАСЬ, — сказал Папирус. — Да, — ответила Альфис. — Закончилась. Она закрыла глаза. — Надеюсь, это того стоило. Она не знала. И не узнает никогда. А за окном всё шёл дождь. И никто не знал, когда он кончится. И вернутся ли те, кто ушёл. Но они верили. Потому что верить — это всё, что у них оставалось. На следующий день город проснулся в ярких красках. Фестиваль — первый после всех событий, первый после того, как монстры и животные попытались жить вместе, первый после ухода Андайн и Ондина. Улицы были украшены гирляндами, флажками и воздушными шарами. На центральной площади установили сцену, где должны были выступать местные таланты, а вдоль аллей расставили палатки с едой, сувенирами и играми. Дети бегали с сахарной ватой, взрослые пили кофе и смеялись, и, казалось, что всё плохое осталось позади. Но не для всех. Шериф Лабрадор не пришёл. Доби не пришёл. Папийон не пришла. Их не было на фестивале, и это заметили все. Те, кто знал их в лицо, те, кто когда-то обращался к ним за помощью, те, кто просто привык видеть их в форме на улицах города. Они перешёптывались, оглядывались, спрашивали друг у друга: — А где полицейские? — Не знаю. — Говорят, их уволили. — Как это — уволили? А кто теперь порядок охранять будет? — Королевская стража. — Эти монстры? Они же сами недавно здесь появились. — Но они поймали тех бандитов. Помните? Волка, мамбу, Антел. — Поймали. А потом выпустили. — И убили одного. — Медведя. Вырвали сердце. — Тише. Они здесь. Королевская стража стояла в стороне от сцены. Папирус — в своих доспехах, с красным шарфом, с серьёзным лицом. Альфис — в лабораторном халате, с планшетом в руках. Догго, Догамий и Догаресса — в лёгких доспехах, с копьями за спиной. Королевский Страж 01 и 02 — замерли по бокам, их шлемы непроницаемы. — ИХ НЕТ, — сказал Папирус. — Знаю, — ответила Альфис. — ПОЧЕМУ? — Потому что их уволили, — сказала Альфис. — Потому что мы этого добились. — ЭТО ПРАВИЛЬНО? — спросил Папирус. — Не знаю, — ответила Альфис. — Но это сделано. Люди продолжали перешёптываться. Кто-то подходил к стражам, задавал вопросы, но получал короткие, вежливые ответы. Кто-то просто смотрел издалека, не решаясь приблизиться. Кто-то уходил с фестиваля, не дождавшись конца. — ВЫ СЛЫШИТЕ? — спросил Папирус. — Слышу, — ответила Альфис. — Они не доверяют нам. — НО МЫ НИЧЕГО ПЛОХОГО НЕ СДЕЛАЛИ. — Мы уволили полицию, — сказала Альфис. — Для них это плохо. — НО ОНИ НЕ ЗНАЮТ ВСЕЙ ИСТОРИИ. — И не узнают, — сказала Альфис. — Им важно только то, что они видят. А они видят — нас. И не видят — их. Папирус замолчал. Он смотрел на людей, которые смотрели на него, и не знал, что сказать. Он привык, что его боялись. Но не привык, что его не доверяли. — ЧТО НАМ ДЕЛАТЬ? — спросил он. — Работать, — ответила Альфис. — Патрулировать. Защищать. Доказывать, что мы не враги. — А ЕСЛИ НЕ ДОКАЖЕМ? — Тогда мы уйдём, — сказала Альфис. — Как Андайн и Ондин. Она повернулась и пошла к сцене, где уже начиналось выступление. Папирус остался стоять на месте. — МЫ НЕ УЙДЁМ, — сказал он. — МЫ БУДЕМ ЗДЕСЬ. Он не знал, кому это говорил. Себе? Людям? Богу? Но он сказал. И ему стало легче. Фестиваль продолжался. Музыка играла, дети смеялись, взрослые улыбались. Но в воздухе висело что-то невысказанное. Вопрос без ответа. Где полицейские? Ответа не было. И не будет. По крайней мере, сегодня. А завтра — новый день. И кто знает, что он принесёт. Может, возвращение. Может, прощение. Может, новую войну. Никто не знал. И боялись узнать. Фестиваль продолжался. Музыка гремела, дети визжали от восторга, воздушные шары улетали в небо, и казалось, что весь город забыл о недавних распрях, о монстрах, о полицейских, о боли. Но Королевская стража не забывала. Они стояли на своих постах, патрулировали улицы, следили за порядком. И среди них — Королевский Страж 01. Он шёл медленно, тяжело, и каждый его шаг отдавался в груди прохожих глухим, давящим стуком. Его доспехи — массивные, тёмно-синие, с золотыми вставками — блестели на солнце, и в этом блеске чувствовалась такая сила, такое скрытое, сжатое напряжение, что люди расступались перед ним, не смея поднять глаз. В его руках была секира. Огромная, древняя, с лезвием, которое, казалось, помнило битвы, кровь и смерть. Древко из чёрного дерева было покрыто царапинами и потёртостями, а лезвие, широкое и блестящее, тускло отражало свет гирлянд и флажков. Страж нёс её не как оружие — как знамя. Как символ. Как предупреждение. — Смотрите, — шептались люди. — Это же один из них. — Тише. Он услышит. — А что он может сделать? Нас много. — Ты видел его секиру? Он может отрубить голову одним ударом. — Не отрубит. Он же страж. Он должен защищать. — А кто его знает? Они все одинаковые. Страж 01 шёл по аллее, не обращая внимания на шёпот. Его шлем был непроницаем, и никто не видел его лица. Но в его походке чувствовалась уверенность — не та, которая бывает от глупости, а та, которая приходит с годами, с опытом, с болью. Он прошёл мимо сцены, где выступал местный хор. Мимо палаток с едой, где продавали сладкую вату и попкорн. Мимо фонтана, где дети пускали кораблики. Мимо скамеек, где сидели старики и смотрели на небо. — Страж, — окликнула его женщина. Он остановился. Повернул голову. — Что? — спросил он. Голос его был низким, глухим, будто из глубины колодца. — Где полицейские? — спросила женщина. — Почему их нет? — Их уволили, — ответил Страж. — А кто теперь будет нас защищать? — Мы, — сказал Страж. — Королевская стража. — А вы справитесь? — спросил мужчина из толпы. Страж 01 посмотрел на него. Долго. Тяжело. — Я пережил войну, — сказал он. — Я видел, как умирают друзья. Как плачут дети. Как рушатся надежды. Я убивал, чтобы защитить. И я буду убивать снова, если потребуется. — Это угроза? — спросил мужчина. — Это обещание, — ответил Страж. Он развернулся и пошёл дальше. Люди замолчали. Кто-то отвёл взгляд, кто-то покачал головой, кто-то просто улыбнулся. — Может, они и правда лучше, — сказала женщина. — Не знаю, — ответил мужчина. — Но выбора у нас нет. Страж 01 обходил фестиваль, и его секира сверкала на солнце. — Долго ещё? — спросил он у Папируса, который патрулировал неподалёку. — ДО ВЕЧЕРА, — ответил Папирус. — ПОТОМ СМЕНА. — Хорошо, — сказал Страж. Он продолжил путь. А фестиваль шёл своим чередом. Люди смеялись, дети играли, музыка играла. И никто не знал, что завтра будет. Но сегодня — сегодня был праздник. И они были живы. И это было главное. Фестиваль шёл своим чередом. Люди смеялись, дети бегали с воздушными шарами, а воздух пах сладкой ватой и осенними листьями. Но среди этого веселья висела какая-то неловкость, какое-то напряжение, которое нельзя было потрогать, но можно было почувствовать. Кто-то косился на стражей, кто-то отводил взгляд, кто-то шептался за спиной. Королевская стража делала своё дело, но чувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Альфис стояла у сцены, сжимая в руках планшет, и смотрела на людей. Папирус патрулировал аллею, Догго проверял палатки с едой, Стражи 01 и 02 замерли у входа в парк. Всё было спокойно. Но тишина эта была тревожной. К ней подошла женщина — старая кошка в цветастом платке, с морщинистым лицом и добрыми, но уставшими глазами. — Скажи, милая, — спросила она. — А правда, что вы убили полицейских? — Нет, — ответила Альфис. — Мы их не убивали. Мы их уволили. Это разные вещи. — А говорят, вы убиваете всех, кто вам не нравится. — Кто говорит? — Люди, — женщина пожала плечами. — Соседи. Друзья. Все. Альфис вздохнула. Она поправила очки, посмотрела на толпу, которая продолжала веселиться, не зная, что происходит за кулисами. — Послушайте, — сказала она, и её голос стал громче, твёрже. — Если вы считаете нас плохими, вспомните: от наших рук погиб только один преступник. Медведь. Который напал на нас, который хотел убить детей, который был частью банды, похищавшей малышей. И никто не погиб из законопослушных граждан. Ни один. Никто. Женщина замолчала. Люди вокруг тоже притихли. — А сколько погибло от рук полиции? — спросил кто-то из толпы. — Ни одного, — ответила Альфис. — Потому что полиция не убивала. Но она и не защищала. Она просто... была. — А вы защищаете? — Мы пытаемся, — сказала Альфис. — Мы не идеальны. Мы ошибаемся. Но мы здесь. И мы не уйдём. Она повернулась и пошла к сцене. — Может, они и правда не такие плохие, — сказала женщина. — Может, — ответил кто-то. Альфис шла по аллее, и её сердце колотилось где-то в горле. — ТЫ МОЛОДЕЦ, — сказал Папирус, догоняя её. — Нет, — ответила Альфис. — Я просто устала. — ЭТО НОРМАЛЬНО, — сказал Папирус. — УСТАВАТЬ — ЭТО НОРМАЛЬНО. ГЛАВНОЕ — НЕ СДАВАТЬСЯ. — Не сдамся, — сказала Альфис. Она посмотрела на небо, где медленно плыли облака. — Ради них, — сказала она. — Ради всех. Фестиваль продолжался. Люди смеялись, дети играли, и, может быть, кто-то из них начал верить, что монстры — не враги. А может, и нет. Но это было уже не важно. Важно было то, что они пытались. И это было главное. Монстрёнок бегал по площади. Он был маленьким, жёлтым, в своей полосатой кофте без рук, и его короткие ножки семенили по асфальту с такой скоростью, что казалось, он вот-вот взлетит. Он радостно кричал, подпрыгивал, размахивал невидимыми руками, и его глаза сияли от восторга. Фестиваль был в разгаре, и он хотел успеть везде — попробовать сладкую вату, покататься на карусели, погладить воздушные шары. — Йоу! — кричал он. — Смотрите, как я быстро! Он бежал по центральной аллее, лавируя между взрослыми, которые не успевали уворачиваться. Кто-то смеялся, кто-то возмущался, кто-то просто качал головой. Но Монстрёнок не обращал внимания. Он был счастлив. И тут он споткнулся. Маленькая ножка зацепилась за неровность асфальта — ту самую, которую никто не замечал, но которая всегда ждала своего часа. Монстрёнок взмахнул невидимыми руками, попытался сохранить равновесие, но гравитация оказалась сильнее. Он упал. Прямо на живот. Прямо посреди площади. — Ой! — сказал он. Было не больно — асфальт не острый, а падать он умел, потому что падал часто. Но было обидно. И немного стыдно. Потому что все смотрели. Он лежал на земле, смотрел на небо, и его глаза наполнились слезами. Не от боли — от несправедливости. Почему он, такой быстрый, такой ловкий, такой... великий, упал? Почему именно сейчас? Почему перед всеми? — Эй, ты как? — раздался голос над ним. Монстрёнок поднял голову. Над ним стоял Королевский Страж 02. В доспехах, с копьём за спиной, с шлемом, скрывающим лицо. Но в его голосе слышалась тревога. — Я упал, — сказал Монстрёнок. — Вижу, — ответил Страж. — Больно? — Немного, — соврал Монстрёнок. Страж наклонился, протянул руку. Монстрёнок ухватился за неё — и через секунду уже стоял на ногах. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Страж. Он хотел уйти, но Монстрёнок дёрнул его за доспехи. — А вы... вы же из королевской стражи? — Да, — ответил Страж. — А вы злой? — спросил Монстрёнок. Страж замер. Его шлем смотрел на ребёнка, и в этом взгляде, скрытом за металлом, было что-то, что трудно описать словами. — Нет, — сказал он. — Не злой. — А почему тогда все вас боятся? Страж помолчал. Потом сел на корточки, чтобы быть на одном уровне с Монстрёнком. — Потому что мы другие, — сказал он. — Люди боятся того, чего не понимают. — А вы понимаете себя? — спросил Монстрёнок. — Не всегда, — ответил Страж. Монстрёнок улыбнулся. — А я вас не боюсь, — сказал он. — Вы добрый. — Я воин, — сказал Страж. — Воины не бывают добрыми. — Бывают, — сказал Монстрёнок. — Вы — добрый. Он развернулся и побежал дальше. Его ножки снова засеменили по асфальту, и он кричал: — Йоу! Я снова бегу! Страж 02 смотрел ему вслед. — Странный ребёнок, — сказал он. — ОН ПРАВ, — раздался голос сзади. Страж обернулся. Папирус стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди. — В ЧЁМ? — спросил Страж. — В ТОМ, ЧТО ВЫ ДОБРЫЙ, — сказал Папирус. — МЫ ВСЕ ДОБРЫЕ. ПРОСТО МЫ ЗАБЫЛИ ОБ ЭТОМ. Он повернулся и пошёл дальше. Страж 02 остался стоять на площади, глядя на детей, которые играли, смеялись, падали и поднимались. — Добрый, — сказал он. И усмехнулся. Фестиваль продолжался. Музыка играла, воздушные шары улетали в небо, и Монстрёнок бегал по площади, счастливый и свободный. А стражи стояли на своих постах и охраняли этот праздник. Потому что это была их работа. И потому что они верили, что мир может быть лучше. Даже если это была всего лишь мечта. В деревне было тихо. Солнце уже садилось, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, и последние лучи его скользили по крышам заброшенных домов, заставляя стёкла окон гореть золотом. Где-то вдалеке лаяла собака — дикая, наверное, или просто забытая людьми. Ветер гонял сухие листья, и они шуршали под ногами, как старые газеты. Андайн сидела на крыльце, обхватив колени руками, и смотрела на закат. Ондин стоял рядом, опершись плечом о покосившийся столб. Они не говорили уже час, и тишина эта была тяжёлой, как свинец. — Слушай, — сказал Ондин, наконец, нарушая молчание. — А что мы жрать-то будем? Андайн не ответила. Она смотрела на горизонт, где облака медленно таяли в темноте. — Мы одни в деревне, — продолжил Ондин. — Ни магазинов. И в город не съездим — прав нет у нас. Да и машины. Андайн вздохнула. Отпустила колени, выпрямилась. — Сельское хозяйство, — сказала она. — Что? — не понял Ондин. — Помидоры, — сказала Андайн. — Огурцы. Пшеница. И прочее. Ондин посмотрел на неё, как на сумасшедшую. — А где же мы семена возьмём? — спросил он. Андайн встала, отряхнула джинсы. — В лесу, — сказала она. — В огородах. В заброшенных домах. Люди не могли уйти, забрав всё. Что-то осталось. — Ты хочешь сказать, что мы будем... фермерами? — Ондин не верил своим ушам. — А что? — спросила Андайн. — Плохо? Своя еда. Своя работа. Ни от кого не зависим. — Мы — воины, — сказал Ондин. — Капитан королевской стражи и её помощник. А не крестьяне. — Мы — никто, — ответила Андайн. — Здесь, в этой деревне. Мы — просто два монстра, которые пытаются выжить. Она спрыгнула с крыльца, пошла в сторону леса. — Ты куда? — крикнул Ондин. — Искать семена, — ответила Андайн. — Хочешь жрать — поможешь. Ондин постоял секунду, выругался сквозь зубы и пошёл следом. Лес встретил их прохладой и запахом прелой листвы. Деревья стояли голые, готовясь к зиме, и только кое-где на ветках висели последние, пожухлые листья. Трава под ногами была мокрой от росы, и сапоги скользили. — Смотри, — сказал Ондин, указывая в сторону. За покосившимся забором виднелся огород. Заросший бурьяном, с торчащими из земли сухими стеблями — то, что когда-то было помидорами и огурцами. — Здесь что-то было, — сказала Андайн. Она перелезла через забор, прошла по грядкам. Наклонилась, порылась в земле. — Есть, — сказала она. Она вытащила из земли маленький, сморщенный клубень — картофелина, забытая прошлым урожаем. — Семена не семена, а посадить можно, — сказала она. — Это картошка, — сказал Ондин. — Из неё не вырастут помидоры. — Зато вырастет картошка, — ответила Андайн. Она положила клубень в карман. — Ищи ещё, — сказала она. Они бродили по огородам до самой темноты. Нашли несколько клубней картошки, горсть сухих семян подсолнечника, которые ветер не унёс, и даже какой-то странный плод, похожий на тыкву, но маленький и твёрдый. — Хватит, — сказал Ондин, когда стемнело окончательно. — Завтра продолжим. — Хватит, — согласилась Андайн. Они вернулись в дом, бросили добычу на стол. Сели на пол, прислонившись к стене. — Мы что, правда будем жить здесь? — спросил Ондин. — Правда, — ответила Андайн. — Навсегда? — Не знаю, — сказала Андайн. — Но пока — да. Она закрыла глаза. — Всё лучше, чем там, — сказала она. — Чем смотреть на их лица и чувствовать себя чужой. — А если они изменятся? — спросил Ондин. — Не изменятся, — ответила Андайн. — Такие, как они, не меняются. Она замолчала. Ондин не стал спорить. За окном выла собака. Или волк. Или просто ветер. Они не знали. И не хотели знать. Они хотели спать. И спали. Впервые за долгое время — без снов. Без боли. Без надежды. Просто спали. И этого было достаточно. Андайн взяла телефон. Старый, потрёпанный, с треснутым экраном, который она не меняла уже года два. Пальцы скользнули по холодному корпусу, нажали на кнопку включения. Экран загорелся — бледно-голубым, равнодушным светом. В левом верхнем углу, там, где обычно горели полоски сети, была только одна — серая, перечёркнутая крестиком. — Связи нет, — сказала она. Ондин поднял голову. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и чистил картошку — ту самую, сморщенную, забытую прошлым урожаем. Нож в его руках блестел в тусклом свете керосиновой лампы, которую они нашли в чулане. — Не удивительно, — сказал он. — Деревня заброшенная. Вышки здесь, наверное, ещё при царе Горохе стояли. — Я не о том, — сказала Андайн. Ондин отложил нож, посмотрел на неё. — А о чём? — О том, что мы отрезаны, — ответила Андайн. — От города. От друзей. От мира. Ни звонка. Ни сообщения. Ни сигнала SOS. — Ты хотела бы кому-то позвонить? — спросил Ондин. Андайн промолчала. Она смотрела на телефон, на серую полоску, на крестик, который означал, что они одни. Совсем одни. — Альфис, — сказала она. — Я хотела бы позвонить Альфис. — Чтобы что сказать? — Что мы живы, — ответила Андайн. — Что не бросили её. Что мы просто... не можем вернуться. — Не можем или не хотим? — спросил Ондин. — Не знаю, — честно ответила Андайн. Она положила телефон на стол, рядом с горкой картошки. — Может, и то, и другое. Ондин взял нож, продолжил чистить. — Будем надеяться, что связь появится, — сказал он. — Когда-нибудь. — А если нет? — спросила Андайн. — Тогда будем жить здесь, — ответил Ондин. — Без связи. Без новостей. Без них. Он кивнул в сторону окна, за которым была темнота. — Может, это и к лучшему, — сказал он. Андайн встала, подошла к окну. Прислонилась лбом к холодному стеклу. — Я скучаю, — сказала она. — По ком? — По всем, — ответила Андайн. — По Альфис. По Папирусу. По Азгору. По Ториэль. По этому... идиоту Шерифу. По его вечным нравоучениям. По Доби, который вечно жуёт. По Папийон, которая всё время плачет. Ондин усмехнулся. — Ты скучаешь даже по тем, кого ненавидишь? — Я их не ненавижу, — сказала Андайн. — Я просто... злюсь. — На что? — На себя, — ответила Андайн. — Что не смогла остаться. Что сдалась. Что ушла. — Ты не сдалась, — сказал Ондин. — Ты просто устала. — Какая разница? — спросила Андайн. — Никакой, — ответил Ондин. — Но так легче. Она отвернулась от окна, села рядом с ним. — Давай поужинаем, — сказала она. — Что у нас есть? — Картошка, — сказал Ондин. — И вода. — Хорошо, — сказала Андайн. — Картошка так картошка. Ондин встал, поставил на плиту кастрюлю — старую, эмалированную, с отбитым краем. Налил воды, бросил очищенную картошку. — Будет готово через полчаса, — сказал он. — Подождём, — ответила Андайн. Они сидели в тишине, слушая, как вода кипит, как где-то за окном лает собака, как ветер гуляет по комнатам. — Завтра начнём сажать, — сказал Ондин. — Завтра, — согласилась Андайн. Она взяла телефон, ещё раз посмотрела на экран. Связи не было. — Может, завтра появится, — сказала она. — Может, — ответил Ондин. Они не верили в это. Но им хотелось верить. И этого было достаточно. Вечером в доме Ториэль было тепло и уютно, как всегда. Горел камин, потрескивая дровами, и языки пламени отбрасывали на стены танцующие, золотистые тени. На столе стоял чайник с ромашковым чаем, рядом — тарелка с печеньем, которое Ториэль испекла утром. Азгор сидел в кресле, читал газету. Ториэль вязала шарф — длинный, красный, для Папируса. Азриэль сидел на полу, рисовал что-то в альбоме, высунув язык от усердия. Обычный вечер. Обычный дом. Но обычного в этом вечере ничего не было. Альфис сидела на диване, сжимая в руках телефон, и смотрела на экран. Она уже час пыталась дозвониться до Андайн. До Ондина. До кого-нибудь, кто мог бы сказать, что они живы, что они в порядке, что они просто потеряли связь. Но трубку не брал никто. Ни после первого гудка, ни после десятого, ни после сотого. — Не отвечают, — сказала она. — Может, нет сети, — ответил Азгор, не поднимая головы от газеты. — Или сел телефон, — добавила Ториэль. — Или они не хотят отвечать, — сказал Азриэль, не отрываясь от рисунка. Альфис посмотрела на него. Её глаза были красными, но она ещё не плакала. — Не говори так, — сказала она. — Почему? — спросил Азриэль. — Это возможно. — Всё возможно, — сказала Альфис. — Но я не хочу в это верить. Она снова набрала номер. Гудки. Длинные, нудные, бесконечные. Потом — тишина. Потом — голос автоответчика: «Абонент недоступен». Альфис выронила телефон. — Нет, — прошептала она. — Что? — спросила Ториэль, откладывая вязание. — Они не отвечают, — сказала Альфис. — Совсем. — Может, спят, — сказал Азгор. — В восемь вечера? — спросила Альфис. — Андайн? Которая никогда не спит? Азгор промолчал. Альфис встала. Прошлась по комнате. Села. Снова встала. — Я не могу до них дозвониться, — сказала она. — Я не знаю, где они. Я не знаю, живы ли они. — Они живы, — сказала Ториэль. — Они сильные. — Сильных тоже убивают, — сказала Альфис. Она снова взяла телефон. Набрала номер. Гудки. Тишина. Автоответчик. — Нет! — закричала она. Она швырнула телефон в стену. Тот ударился об обои и упал на пол, разбив экран вдребезги. — Альфис! — воскликнула Ториэль. — Я не могу, — сказала Альфис. — Я не могу без них. Она заплакала. Сначала тихо, потом громче. Слёзы текли по её щекам, капали на пол, на руки, на её округлившийся живот. — Ты не должна нервничать, — сказала Ториэль, вставая. — Ребёнок. — Мне плевать на ребёнка! — закричала Альфис. — Я хочу, чтобы они вернулись! — Не говори так, — сказала Ториэль мягко, но твёрдо. — Прости, — прошептала Альфис. — Я не хотела. Она села на пол, обхватила колени руками. — Я боюсь, — сказала она. — Очень. Азгор отложил газету, подошёл к ней, присел на корточки. — Они вернутся, — сказал он. — Я обещаю. — Ты не можешь этого знать, — ответила Альфис. — Могу, — сказал Азгор. — Потому что я — король. А короли не дают обещаний, которые не могут сдержать. Альфис подняла голову. Посмотрела на него. — Ты врёшь, — сказала она. — Немного, — признался Азгор. — Но ты должна верить. Альфис кивнула. Вытерла слёзы. — Я попробую, — сказала она. Ториэль помогла ей подняться, усадила на диван. — Выпей чаю, — сказала она. — Успокойся. — Не могу, — ответила Альфис. — Попробуй, — сказала Ториэль. Альфис взяла чашку. Сделала глоток. Чай был горьким — она забыла положить сахар. — Может, завтра они объявятся, — сказал Азриэль. — Может, — ответила Альфис. Она поставила чашку на стол. — Я пойду, — сказала она. — Мне нужно побыть одной. — Оставайся, — сказала Ториэль. — Здесь тепло. Здесь безопасно. — Мне нужно подумать, — ответила Альфис. Она встала, накинула пальто. — Я позвоню, если что-то узнаю, — сказала она. Она вышла. Дверь за ней закрылась. Азгор и Ториэль остались сидеть в тишине. — Она не должна была уходить, — сказала Ториэль. — Она должна была, — ответил Азгор. — Иногда нужно побыть одной. — Она беременна, — сказала Ториэль. — Она сильная, — ответил Азгор. — Сильнее, чем думает. Они замолчали. Только камин потрескивал, да Азриэль рисовал свой рисунок. — Папа, — сказал он. — А дядя Ондин и тётя Андайн вернутся? — Обязательно, — сказал Азгор. — Ты обещаешь? — Обещаю, — сказал Азгор. Он посмотрел в окно, где уже темнело, и подумал о том, что, может быть, он не имеет права давать такие обещания. Но он дал. Потому что кто-то должен был верить. Альфис шла по улице. Дождь моросил, холодный, противный. Она не чувствовала его. Она чувствовала только пустоту. — Вернитесь, — прошептала она. — Пожалуйста. Ветер унёс её слова. Но они долетели. Не до всех. Но до тех, кто должен был услышать. А они не слышали. Потому что были далеко. Или близко. Никто не знал. Даже они сами. Завтра в обед Альфис снова взяла телефон. Она делала это каждые полчаса — с самого утра, с того момента, как проснулась, с той секунды, когда поняла, что ночь прошла, а они так и не вышли на связь. Экран горел голубоватым светом, в левом верхнем углу мигали полоски сети — две, иногда одна, иногда ноль. Она набирала номер, слушала гудки, ждала. Никто не брал трубку. — Не отвечают, — сказала она. Она сидела в лаборатории одна. Папирус ушёл патрулировать, Стражи разошлись по постам, а она осталась здесь, среди приборов, экранов и проводов, и чувствовала себя такой же одинокой, как в первый день на поверхности. — Не отвечают, — повторила она. Она набрала номер снова. Гудки. Тишина. Автоответчик. — Нет, — прошептала она. Паника нарастала. Она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается, как руки начинают дрожать. Она встала, прошлась по комнате, села, снова встала. — Что, если они попали в беду? Что, если они ранены? Что, если они... — она не договорила. — Не думай об этом, — сказала она себе. — Не думай. Но мысли лезли в голову, как тараканы, и она не могла их остановить. — Позвоню ещё раз, — сказала она. И набрала. В деревне Андайн сидела на дереве. Старом, раскидистом дубе, который рос на краю леса, у самой дороги. Она залезла на самый верх, где ветки были тонкими и гнулись под её весом, но не ломались. В одной руке она держалась за ствол, в другой — телефон. Экран показывал одну полоску сети. 2G. — Хоть что-то, — сказала она. Ондин стоял внизу, задрав голову. — Слезай, — сказал он. — Упадёшь. — Не упаду, — ответила Андайн. Она набрала номер. Гудки. Длинные, прерывистые, с помехами. Потом — щелчок. — Алло? — голос Альфис был напряжённым, срывающимся. — Альфис, — сказала Андайн. — Андайн! — закричала Альфис. — Ты жива! Где вы? Что с вами? Почему не отвечали? — Связи не было, — ответила Андайн. — Сейчас еле поймала. На дереве. — На дереве? — переспросила Альфис. — 2G, — сказала Андайн. — Внизу вообще E. Альфис не знала, смеяться ей или плакать. — Ты в порядке? — спросила она. — Да, — ответила Андайн. — Мы в порядке. Живём в заброшенной деревне. Сажаем картошку. — Картошку? — Альфис не верила своим ушам. — Картошку, — подтвердила Андайн. — И помидоры. И огурцы. Если вырастут. — Ты шутишь? — Нет, — сказала Андайн. — Мы серьёзно. Мы устали от войны. Хотим мира. Хотя бы здесь. Альфис замолчала. В трубке шипели помехи. — Возвращайтесь, — сказала она. — Пожалуйста. — Не можем, — ответила Андайн. — Не сейчас. — Когда? — Не знаю, — сказала Андайн. — Может, через месяц. Может, через год. Может, никогда. — Не говори так, — сказала Альфис, и её голос дрогнул. — Прости, — сказала Андайн. — Но это правда. — Я люблю тебя, — сказала Альфис. — И Ондина. И Папируса. И всех. Вы нужны нам. — Мы нужны вам? — усмехнулась Андайн. — Или вы нужны нам? — И то, и другое, — ответила Альфис. — Подумаю, — сказала Андайн. — Связь плохая. Я позвоню завтра. — Хорошо, — сказала Альфис. — Я буду ждать. — Пока, — сказала Андайн. Она отняла телефон от уха. Экран погас. Связь оборвалась. Ондин смотрел на неё снизу. — Ну что? — спросил он. — Живы, — сказала Андайн. — Скучают. — И ты? — И я, — ответила Андайн. Она спустилась с дерева, отряхнула джинсы. — Пойдём сажать картошку, — сказала она. — Завтра позвоню снова. — Завтра, — согласился Ондин. Они пошли в сторону дома. А в городе Альфис сидела в лаборатории, сжимая телефон в руках, и плакала. Но это были слёзы облегчения. Потому что они были живы. И это было главное. Остальное — приложится. Или нет. Время покажет. Ондин сидел на крыльце, сжимая в руках телефон, и смотрел на экран с таким выражением, будто надеялся взглядом заставить полоски сети подняться выше. Они не поднимались. Одна, серая, едва заметная, перечёркнутая крестиком, который появлялся и исчезал, будто дразнил. — Ужасный интернет, — сказал Ондин. — Я даже в соцсети хрен войду. Андайн сидела рядом, прислонившись спиной к косяку, и чистила картошку. Нож в её руках блестел в свете заходящего солнца, кожура падала на землю тонкими, спиральными лентами. — Жиза, — сказала она. — Что? — не понял Ондин. — Жизнь, — ответила Андайн. — Такая, какая есть. — Ты могла бы сказать нормально, — буркнул Ондин. — А зачем? — спросила Андайн. — Ты же понял. Ондин вздохнул, убрал телефон в карман. — Раньше я думал, что хуже Подземелья ничего нет, — сказал он. — Там хоть магия была. А здесь — глушь, связь не ловит, люди бесят. И картошку приходится самим сажать. — А что ты хотел? — спросила Андайн. — Дворец? Прислугу? Интернет на скорости света? — Хотя бы магазин через дорогу, — сказал Ондин. — Нет магазина, — ответила Андайн. — Есть лес. Есть огород. Есть мы. — Маловато, — сказал Ондин. — Привыкнешь, — ответила Андайн. — Не привыкну, — сказал Ондин. — Привыкнешь, — повторила Андайн. — Куда ты денешься. Ондин замолчал. Смотрел на закат, который медленно угасал за лесом, окрашивая небо в фиолетовые и багровые тона. — А знаешь, — сказал он. — В чём-то ты права. — В чём? — спросила Андайн. — В том, что это лучше, чем там, — ответил Ондин. — Чем смотреть на их лица. Чем чувствовать себя чужим. — Вот видишь, — сказала Андайн. — А говорил — не привыкну. — Я не привыкну к интернету, — сказал Ондин. — А к жизни — может быть. Она отложила нож, посмотрела на него. — Ты справишься, — сказала она. — Мы справимся. — Знаю, — ответил Ондин. Он взял телефон, снова посмотрел на экран. Полоска сети всё так же мигала, но крестик исчез. Появилась надпись: «2G». — О, — сказал Ондин. — Есть связь. — Звони, — сказала Андайн. — Скажи Альфис, что мы живы. Что картошка растёт. Что интернет хреновый. — Сам звони, — ответил Ондин. — Не могу, — сказала Андайн. — У меня руки в земле. — А у меня? — спросил Ондин. — А у тебя руки в телефоне, — ответила Андайн. — Звони давай. Ондин набрал номер. Гудки. Потом — голос Альфис. — Алло? — Это Ондин, — сказал он. — Мы живы. Интернет хреновый. Картошка растёт. — Ты в порядке? — спросила Альфис. — Да, — ответил Ондин. — А ты? — Нервничаю, — сказала Альфис. — Но это пройдёт. — Пройдёт, — согласился Ондин. — Всё проходит. Он положил трубку. — Ну что? — спросила Андайн. — Скучают, — сказал Ондин. — Ждут. — Пусть ждут, — ответила Андайн. — Мы вернёмся. Когда-нибудь. Она взяла нож, продолжила чистить картошку. — Когда-нибудь, — повторила она. Ондин убрал телефон, взял вторую картофелину. — Когда-нибудь, — сказал он. Они работали молча. Солнце село. Наступил вечер. А в городе Альфис смотрела на телефон и улыбалась. — Они живы, — сказала она. — И это главное. Она положила телефон на стол, взяла планшет. — А теперь — работа. И работа закипела. Как картошка в кастрюле. Или как жизнь. Какая разница. Они продолжили работу. Солнце уже почти село, и тени от деревьев стали длинными, тягучими, похожими на чьи-то вытянутые руки. В воздухе пахло землёй, прелыми листьями и той особенной осенней свежестью, которая появляется только перед самым закатом, когда день уже сдаёт свои позиции, а ночь ещё не вступила в полную силу. Андайн копала грядку — широкую, длинную, под картошку, которую они планировали посадить завтра утром. Лопата в её руках входила в землю тяжело, с хрустом, и каждый раз, когда она вынимала её, на лезвии оставались комья влажной, тёмной почвы. Ондин полол сорняки — те, что успели вырасти на заброшенном огороде за те годы, пока здесь никто не жил. Он работал молча, методично, выдёргивая из земли длинные, цепкие корни, которые не хотели уступать. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах читалась усталость — не физическая, а какая-то внутренняя, глубинная, от которой не спасает ни сон, ни отдых, ни даже работа. Они немного устали. Руки болели, спина ныла, и хотелось просто лечь на траву и смотреть на небо, где уже загорались первые звёзды. Но они продолжали. Потому что кто-то должен был это делать. Потому что они сами выбрали этот путь. Потому что отступать было некуда. Андайн остановилась, опёрлась на лопату, вытерла пот со лба. Посмотрела на Ондина. — Спасибо тебе, Шериф Лабрадор, — сказала она. Ондин поднял голову. — Что? — не понял он. — Я хочу, чтобы ты сдох, — сказала Андайн. Ондин замер. Его руки, которые выдёргивали очередной сорняк, остановились. — Ты это кому? — спросил он. — Ему, — ответила Андайн. — Псу. Который нас выгнал. Который не дал нам жить спокойно. — Он не выгонял нас, — сказал Ондин. — Мы сами ушли. — Из-за него, — сказала Андайн. — Из-за них всех. Она воткнула лопату в землю, села на траву. — Я хочу, чтобы он сдох, — повторила она. — Медленно. Больно. В одиночестве. Ондин подошёл, сел рядом. — Ты не это имеешь в виду, — сказал он. — Имею, — ответила Андайн. — Каждое слово. — Врёшь, — сказал Ондин. — Ты злишься. Но ты не хочешь его смерти. — Хочу, — сказала Андайн. — Очень. Она замолчала. Смотрела на звёзды. — Но не добьюсь, — сказала она. — Потому что он уже мёртв. Внутри. Как и мы. Ондин не ответил. Он смотрел на небо и думал о том, что, может быть, она права. Может быть, они все уже мертвы. Просто ещё не знают об этом. — Пойдём в дом, — сказал Ондин. — Холодно. — Пойдём, — ответила Андайн. Они встали, взяли инструменты и пошли к дому. Не оглядываясь. А где-то в городе Шериф Лабрадор сидел на кухне, пил чай и смотрел в окно. Он не знал, что о нём говорят. Не знал, что его ненавидят. Не знал, что хотят его смерти. Он просто жил. Как мог. Как умел. И этого было достаточно. Для него. Альфис бродила по городу. Ноги сами несли её вперёд, без цели, без направления, просто — идти, чтобы не сидеть на месте, чтобы не думать, чтобы не слышать, как тикают часы в пустой лаборатории. Улицы были почти пустыми — редкие прохожие, кутающиеся в куртки, торопились по своим делам, не поднимая голов. Осень вступала в свои права, и ветер гнал по асфальту мокрые листья, которые прилипали к лужам, как мокрые тряпки. Она свернула за угол и увидела его. Шериф Лабрадор стоял у старого фонаря, засунув лапы в карманы куртки, и смотрел в землю. Он был без формы, без фуражки, без значка. Обычный пёс в обычной одежде. Уставший, постаревший, сломленный. Она хотела пройти мимо. Не заметить. Не поздороваться. Но он поднял голову, увидел её и пошёл навстречу. — Альфис, — сказал он. — Что? — спросила она, и её голос был холодным, как осенний ветер. — Я хотел сказать... — он запнулся. — Я сожалею. Обо всём. Альфис посмотрела на него. Долго. Тяжело. — Слушай, — сказала она. — Оставь ты нас в покое. В конце концов. — Я... — Наши пути разные, — перебила она. — Нам никогда не быть друзьями. И не пытайся. — Я не пытаюсь, — сказал Шериф. — Я просто... — Ты сам во всём виноват, — сказала Альфис. — Ты и твои люди. Вы травили нас с первого дня. Вы не давали нам жить. Вы выгнали Андайн и Ондина. — Я не выгонял... — Молчи, — сказала Альфис. — У тебя был шанс. Раньше. Санс говорил тебе. Помнишь? Он говорил, что даже самый худший человек может измениться. Он верил в тебя. В вас всех. Шериф опустил голову. — Но со временем я поняла одно, — сказала Альфис. — Такие, как ты, никогда не меняются. И не поменяются. Она шагнула вперёд. — А теперь прошу... — её голос стал твёрдым, как сталь. — УЙДИ С ДОРОГИ! Шериф отступил. Не потому что испугался — потому что понял: она права. Он не имел права стоять на её пути. Никогда не имел. — Хорошо, — сказал он. — Я уйду. Он развернулся и пошёл прочь. Альфис смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. — Идиот, — сказала она. Она не знала, кого имела в виду. Его. Себя. Всех. — Идиот, — повторила она. И пошла дальше. Ветер гнал листья. Дождь начинался. Осень вступала в свои права. А где-то в городе Шериф Лабрадор шёл по улице и думал о том, что, может быть, она права. Может быть, он никогда не изменится. Может быть, он заслужил всё, что произошло. — Прости, Санс, — сказал он. — Я не оправдал твоих надежд. Ветер унёс его слова. Никто их не услышал. Никто, кроме него самого. И это было самое страшное. Ближе к ночи Ондин лежал в кровати и смотрел в потолок. В комнате было темно, только луна светила в окно, отбрасывая на пол бледные, серебристые прямоугольники. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то скрипела ставня, и ветер гулял по комнатам, заставляя старый дом вздыхать и стонать, как живой. Ондин перевернулся на бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Одеяло сбилось, подушка казалась то слишком мягкой, то слишком жёсткой, и мысли лезли в голову, как тараканы. — Не спится? — спросила Андайн из соседней комнаты. — Нет, — ответил Ондин. — Попробуй посчитать овец. — Не помогает. — А что помогает? — Интернет, — сказал Ондин. — Раньше я залипал в телефоне перед сном. Листал ленту, смотрел ролики, читал новости. А теперь... Он взял телефон, нажал на кнопку. Экран загорелся, показывая время — половина двенадцатого. В левом верхнем углу, там, где обычно горели полоски сети, была только одна — серая, перечёркнутая крестиком. — Без интернета это сделать практически невозможно, — сказал он. — Привыкнешь, — сказала Андайн. — Не привыкну, — ответил Ондин. — Я уже говорил. — А я уже говорила — привыкнешь. Ондин вздохнул, положил телефон на тумбочку. Закрыл глаза. Открыл. — Расскажи что-нибудь, — сказал он. — О чём? — О чём угодно. Чтобы я заснул. Андайн помолчала. — Помнишь, как мы впервые попали на поверхность? — спросила она. — Помню, — сказал Ондин. — Мы вышли из портала и ослепли. Солнце было таким ярким. — А ты спросил: «Где мы?», а я сказала: «Не знаю, но здесь хотя бы не темно». — А потом пришли люди, — сказал Ондин. — С палками и криками. — Они боялись, — сказала Андайн. — Как и мы. Они замолчали. — А потом мы встретили Санса, — сказал Ондин. — А потом мы встретили Санса, — согласилась Андайн. — Он был странным, — сказал Ондин. — Всегда улыбался, даже когда было страшно. — Он был сильным, — сказала Андайн. — Сильнее всех нас. — А потом его убили, — сказал Ондин. — А потом его убили, — повторила Андайн. Они снова замолчали. — Спи, — сказала Андайн. — Пытаюсь, — ответил Ондин. Он закрыл глаза. В голове крутились мысли — о прошлом, о будущем, о том, что будет, если они никогда не вернутся. О том, что будет, если вернутся. — Завтра посадим картошку, — сказал Ондин. — Завтра, — согласилась Андайн. — А потом сходим в лес за грибами. — А потом сходим в лес за грибами. — И будем жить, — сказал Ондин. — И будем жить, — сказала Андайн. Ондин закрыл глаза. Тишина. Только ветер за окном. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, — ответила Андайн. Он уснул. Не сразу. Но уснул. И ему снилось что-то хорошее. Что-то, чего он не мог вспомнить, когда проснулся. Но это было не важно. Важно было то, что он спал. И видел сны. И был жив. А это главное. Раннее утро встретило Ондина серым, молочным туманом, который стелился над землёй, как пушистое одеяло, укрывшее деревню от холода и ветра. За окном ещё не рассвело по-настоящему — только бледная, едва заметная полоска света на горизонте обещала скорый восход, но пока было тихо, холодно и по-осеннему зябко. Птицы ещё не проснулись, собаки не лаяли, и даже ветер, который обычно гулял по комнатам, затих, будто тоже спал. Ондин открыл глаза, посмотрел на потолок, на котором играли тени от веток за окном, и понял, что больше не уснёт. Пять утра. Он лежал несколько минут, глядя в потолок, и слушал, как тикают часы на стене. Тик-так. Тик-так. Время шло, но сон не возвращался. Он вздохнул, сел на кровати, потёр лицо ладонями. Волосы, красные, длинные, спутанные после сна, падали на плечи, и он откинул их назад привычным движением. — Ладно, — сказал он сам себе. — Подъём. Он встал, натянул джинсы — старые, потёртые на коленях, — накинул футболку и прошлёпал босиком в душ. Пол был холодным, и он чертыхнулся, но не остановился. Ванная была маленькой, с облупившейся плиткой и ржавыми трубами, которые жалобно скрипели, когда он открывал воду. Но вода была горячей, и это было главное. Он принял душ быстро — по-военному, как привык в Подземелье, где каждая минута могла стать последней. Мыло пахло дёгтем — другого не было, — и этот запах напоминал ему о детстве, о том, как они с Андайн жили в Водопаде, где вода всегда была холодной, а мыло — самодельным. Он вытерся жёстким полотенцем, натянул чистое — чёрную футболку и те же джинсы — и пошёл на кухню. Дом был тихим. Андайн спала в своей комнате, и её дыхание, ровное и спокойное, доносилось из-за закрытой двери. Ондин не стал её будить. Пусть спит. Она заслужила отдых. Холодильник — старый, советский, с облупившейся краской и потрескивающим мотором — встретил его запахом пустоты. Ондин открыл дверцу, заглянул внутрь. На полках стояла банка с солёными огурцами, которую они нашли в погребе, наполовину пустая бутылка молока, три яйца в картонной упаковке и вчерашняя картошка, которую они не доели. Всё. Больше ничего. — Мда, — сказал он. — Не густо. Он закрыл холодильник, посмотрел в окно. За стеклом уже начинало светать. Туман медленно рассеивался, открывая крыши домов, голые деревья и серое, низкое небо. День обещал быть прохладным, но ясным. — Пойду в лес за грибами, — решил он. — Пока Андайн спит. Он надел кожаную куртку — старую, потёртую, с потрескавшимися рукавами, которую носил ещё в Подземелье, — сунул в карман нож и взял корзинку, которую нашёл в чулане. Корзинка была плетёной, с отломанной ручкой, но он приспособил её — обмотал верёвкой, и теперь она держалась. Он вышел на улицу. Утро было свежим, воздух — чистым, и пахло мокрой травой, прелыми листьями и чем-то ещё — тем особенным, осенним, что бывает только на рассвете. Он глубоко вдохнул, и этот запах наполнил его лёгкие, согревая изнутри. Лес встретил его тишиной. Высокие сосны уходили в небо, их кроны терялись в тумане, и казалось, что он попал в другой мир — сказочный, древний, забытый людьми. Тропинка, которую он выбрал, была узкой, едва заметной, усыпанной жёлтыми листьями, которые хрустели под ногами, как старые газеты. Ветер шевелил ветки, и деревья шептались о чём-то своём, непонятном, вечном. Где-то вдалеке куковала кукушка. Её голос разносился по лесу, отражаясь от стволов, и казалось, что она считает годы, которые ему осталось прожить. — Красота, — сказал Ондин. Он шёл не спеша, наслаждаясь тишиной и покоем. В Подземелье не было лесов. Были только пещеры, грибы и светящиеся кристаллы. А здесь — настоящие деревья, настоящий ветер, настоящая жизнь. Он вышел к водопаду. Небольшому, но живописному — вода падала с трёхметровой высоты, разбиваясь о камни, и брызги сверкали на солнце, как маленькие бриллианты. Водопад журчал, пел свою вечную песню, и этот звук успокаивал, завораживал. Через ручей был перекинут деревянный мостик. Старый, скрипучий, с перилами, которые, казалось, держались на честном слове. Доски почернели от времени, кое-где прогнили, и Ондин сомневался, выдержит ли он его вес. — Надо будет починить, — сказал он. Он ступил на мостик. Доски заскрипели, застонали, прогнулись под его тяжестью, но выдержали. Он перешёл на другую сторону, и мостик снова заскрипел, будто вздохнул с облегчением. Он углубился в лес. Здесь было темнее, гуще. Деревья росли ближе друг к другу, их ветви переплетались, образуя живой шатёр, сквозь который едва пробивался солнечный свет. Пахло сыростью, грибами и чем-то сладким, неуловимым. Грибы он нашёл не сразу. Сначала были только поганки — яркие, красные, с белыми крапинками, которые так и тянули к себе, но он знал — нельзя. Он обходил их стороной, не рискуя. Потом, под старой елью, он увидел подберёзовики. Коричневые шляпки, крепкие ножки — они выглядели так, будто ждали именно его. Он аккуратно срезал их ножом, стараясь не повредить грибницу, и положил в корзинку. Один, второй, третий. — Хорошо пошли, — сказал он. Он пошёл дальше. Вскоре нашёл лисички — яркие, оранжевые, как маленькие солнышки. Они росли целой семейкой, и Ондин собрал их почти все, оставив несколько самых маленьких — на развод. Ягоды он нашёл на поляне. Красные, сочные ягоды калины висели гроздьями, и он набрал их полную корзинку, стараясь не раздавить. Калина пахла горьковато-сладко, и этот запах напоминал ему о детстве, о том, как мать готовила из неё варенье. — И на варенье хватит, — сказал он. Он ещё побродил по лесу, нашёл несколько подосиновиков с красными шляпками и ещё немного черники, которая пряталась под листьями. Корзинка наполнялась, и Ондин чувствовал, как усталость приятно разливается по телу. Спустя два-три часа брождения по лесу он отправился к дому. Солнце уже поднялось высоко, туман рассеялся, и день обещал быть тёплым и ясным. Он шёл через поле, где ветер гонял сухие колосья, и чувствовал, как ветер играет с его волосами, как солнце греет лицо. Он вошёл в деревню. Дома стояли молчаливые, заброшенные, и только его дом — тот, который они выбрали, — выглядел жилым. Из трубы шёл дымок — он забыл закрыть заслонку. Он вошёл в дом. Андайн ещё спала — из её комнаты доносилось ровное, спокойное дыхание. Ондин скинул куртку, повесил её на спинку стула, поставил корзинку на стол и пошёл на кухню. — Завтрак, — сказал он. Он взял три яйца, молоко, муку — ту самую, что нашёл в погребе. Мука была старой, с комочками, но он просеял её, и она стала пушистой, как снег. Он начал замешивать тесто. Яйца разбил в миску, добавил молоко, муку, щепотку соли. Всё перемешал — сначала ложкой, потом венчиком. Тесто получилось жидким, но таким, каким нужно. Блины — это было то, что он умел готовить. Андайн говорила, что они получаются слишком тонкими, но он знал — она всё равно их ест. И не потому, что голодна, а потому что он старался. Сковорода шипела, тесто пузырилось, и кухня наполнилась запахом домашнего уюта. Ондин переворачивал блины ловко, как заправский повар, и улыбался. — Первый — комом, — сказал он, когда первый блин прилип к сковороде. Второй получился лучше. Третий — ещё лучше. К десятому он уже чувствовал себя мастером. Когда последний блин был готов, он выложил их на тарелку — высокую стопку, румяную, аппетитную. Сверху положил ягоды — красные, сочные, которые так и просились в рот. Посыпал сахарной пудрой, которую нашёл в шкафу — чудом она не испортилась. — Ну красота же, — сказал он. В этот момент из спальни вышла Андайн. Заспанная, с растрёпанными волосами, в старой футболке и трениках. Она потянулась, зевнула, и её единственный глаз сощурился от света. — Это что? — спросила она, глядя на стол. — Завтрак, — ответил Ондин. — Садись. Андайн села за стол, взяла блин, откусила. Жевала медленно, с закрытыми глазами. — Вкусно, — сказала она. — Я знаю, — ответил Ондин. Она ела молча, но улыбалась. Ондин сел напротив, взял свой блин, макнул в сметану. — Ты молодец, — сказала Андайн. — Я знаю, — повторил Ондин. Они ели блины, запивали молоком, и за окном вставало солнце. День начинался. И, может быть, сегодня он будет хорошим. А может, и нет. Но это уже не важно. Важно то, что они были вместе. И завтрак был вкусным. А это главное.