Монстры в Babybus

Дни потянулись однообразной чередой, как бусины на нитке — одна за другой, похожие, но не одинаковые. Ондин и Андайн просыпались с первыми лучами солнца, когда туман ещё стелился над землёй, а птицы только начинали свои утренние трели. Они работали с утра до вечера, не покладая рук, и эта работа, тяжелая, монотонная, непривычная для воинов, привыкших к битвам и магии, постепенно становилась их новой жизнью. Огород, который они нашли за домом, был заброшен уже несколько лет. Земля затвердела, сорняки вымахали в рост человека, и корни их уходили глубоко, цепко держась за то, что когда-то было плодородной почвой. Первые дни ушли на расчистку. Ондин вырывал сорняки с корнями, Андайн перекапывала землю, и лопата в её руках ходила ходуном, врезаясь в твердь, как копьё в тело врага. Они работали молча, только изредка перекидываясь короткими фразами, и эта тишина была привычной — они никогда не нуждались в лишних словах. — Тяжело, — сказал Ондин на третий день, вытирая пот со лба. Земля под ногами была влажной, но упрямой, и каждый ком приходилось разбивать руками. — Привыкнешь, — ответила Андайн, не поднимая головы. — Ты всё говоришь «привыкнешь», — сказал Ондин. — А я пока не привык. — А я и не говорила, что будет быстро, — ответила Андайн. Она копала с ожесточением, какое бывает только у тех, кто привык добиваться своего. Её доспехи, которые она носила каждый день в городе, теперь висели в шкафу, и вместо них на ней была старая футболка и джинсы, которые уже не жалко испортить. Волосы она собрала в высокий хвост, и он болтался за спиной, как маятник, в такт её движениям. Через неделю они закончили с перекопкой. Грядки выстроились ровными рядами, и земля на них была мягкой, рыхлой, готовой принять семена. Семена они нашли в заброшенных домах — в банках, в мешках, в старых ящиках, которые кто-то когда-то забыл. Картошка, морковь, свёкла, лук — всё это было когда-то посажено, но не собрано. Они отобрали лучшие клубни и семена, отбраковали гнилые и высохшие, и теперь смотрели на свои грядки, чувствуя что-то похожее на гордость. — Завтра посадим, — сказал Ондин. — Завтра, — согласилась Андайн. Они сели на крыльцо, прислонились друг к другу, и смотрели на закат. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, и облака горели, как костры. — Красиво, — сказал Ондин. — Красиво, — согласилась Андайн. Она откинула голову назад, закрыла глаза. Ветер играл с её волосами, и она не поправляла их. — Ты скучаешь? — спросил Ондин. — По чему? — По городу. По Альфис. По Папирусу. По всем. Андайн открыла глаза. Посмотрела на небо. — Скучаю, — сказала она. — Но не хочу возвращаться. — Почему? — Потому что там я была чужой. А здесь — дома. Ондин не ответил. Он смотрел на горизонт, где солнце уже почти скрылось, и думал о том, что, может быть, она права. Может быть, этот дом — заброшенный, старый, с дырявой крышей и скрипучими половицами — стал для них настоящим домом. Не потому, что он был удобным или красивым, а потому что здесь никто их не судил. Не боялся. Не ненавидел. На следующий день они начали сажать. Ондин делал лунки, Андайн опускала в них семена, засыпала землёй и поливала. Вода была холодной, из колодца, и руки быстро замерзали, но они не останавливались. — Картошка через два месяца будет, — сказал Ондин. — А морковь — через три, — ответила Андайн. — Долго ждать. — Ничего, — сказала Андайн. — Подождём. Они работали до самого вечера, пока не стемнело. А когда последняя грядка была засажена, они сели на траву и смотрели на дело своих рук. — Вырастет? — спросил Ондин. — Должно, — ответила Андайн. — А если нет? — Тогда посадим снова, — сказала Андайн. — И будем ждать. Они вернулись в дом, уставшие, грязные, но довольные. Андайн поставила чайник, Ондин достал банку с солёными огурцами — теми самыми, что нашли в погребе. — Завтра пойдём в лес за грибами, — сказал Ондин. — Завтра, — согласилась Андайн. Они пили чай, ели огурцы, и за окном темнело. Ночь вступала в свои права. — Спокойной ночи, — сказал Ондин. — Спокойной ночи, — ответила Андайн. Они легли спать, и им снились сны — о городе, о друзьях, о том, что они когда-нибудь вернутся. Или не вернутся. Они не знали. Но они знали одно — сегодня они сделали всё, что могли. А завтра сделают снова. Так начиналась их новая жизнь. Тихая, спокойная, без битв и магии. Без полицейских и королевской стражи. Без тех, кто их ненавидел, и тех, кто их любил. Только они вдвоём. И земля, которая ждала, когда её засадят. И, может быть, это было счастье. Или просто спокойствие. Какая разница. Главное, что они были вместе. И этого было достаточно. В это время в городе Альфис гуляла по улицам без всякой цели. Ноги сами несли её вперёд, мимо закрытых магазинов, мимо пустых скамеек, мимо фонтанов, которые уже отключили на зиму. Осень вступала в свои права, и воздух был прозрачным, холодным, с лёгкой горчинкой увядающих листьев. Она шла не спеша, засунув руки в карманы лабораторного халата, и смотрела по сторонам. В городе было тихо. Слишком тихо. Не потому, что случилось что-то плохое, а потому, что не было привычного шума — сигналов полицейских машин, резких команд, топота лап по асфальту. — Как хорошо, когда полиции нет, — сказала она вслух. Мимо прошла старая кошка с авоськой, покосилась на неё, но ничего не сказала. Альфис не обратила внимания. Она привыкла к взглядам. К страху. К недоверию. Она свернула в парк — тот самый, где когда-то Андайн ломала руки Волку, где Папирус судил преступников, где Монстрёнок падал и смеялся. Сейчас здесь было пусто. Скамейки мокрые после утреннего дождя, качели скрипят, и только ветер гоняет листья. — Никто не орёт, — сказала она. — Никто не угрожает. Никто не смотрит на нас, как на врагов. Она села на скамейку, положила руки на колени. Живот уже заметно округлился, и она часто поправляла халат, чтобы он не натягивался. — Ребёнок, — сказала она. — Ты родишься в мире, где нет полиции. Где нет Шерифа Лабрадора. Где нет Доби и Папийон. Только мы. Монстры. Она улыбнулась. — Это хорошо. Или плохо? Не знаю. Но это наш мир. Она сидела на скамейке, смотрела на пустые аллеи и думала о том, что, может быть, они всё сделали правильно. А может, и нет. Но выбора у них не было. К ней подошёл Папирус. В доспехах, с красным шарфом, с серьёзным лицом. — АЛЬФИС, — сказал он. — ТЫ ЗДЕСЬ? — Здесь, — ответила она. — Просто сижу. Думаю. — О ЧЁМ? — О том, как хорошо, что полиции нет. Папирус сел рядом. — ДА, — сказал он. — ТИХО. СПОКОЙНО. — И скучно, — добавила Альфис. — СКУЧНО, — согласился Папирус. — НО ЭТО ЛУЧШЕ, ЧЕМ ВОЙНА. — Наверное, — сказала Альфис. Она встала, отряхнула халат. — Пойдём в штаб. Работа ждёт. — ПОЙДЁМ, — ответил Папирус. Они пошли по аллее, и листья хрустели под ногами. — ТЫ СКУЧАЕШЬ ПО НИМ? — спросил Папирус. — По ком? — ПО АНДАЙН. ПО ОНДИНУ. Альфис молчала несколько секунд. — Скучаю, — сказала она. — Но они не вернутся. — ОТКУДА ТЫ ЗНАЕШЬ? — Чувствую, — ответила Альфис. — Они нашли свой дом. А мы — свой. — НО МЫ МОЖЕМ БЫТЬ ОДНОЙ СЕМЬЁЙ, — сказал Папирус. — Можем, — сказала Альфис. — Но не сейчас. Они вышли из парка. — ПОТОМ, — сказал Папирус. — Потом, — согласилась Альфис. Они пошли в штаб, где их ждали дела, бумаги, планы. Где не было полиции, но была работа. И жизнь. Которая продолжалась, несмотря ни на что. А в деревне, за сотни километров от города, Андайн и Ондин сажали картошку. — Чисто, — сказал Ондин. — Что? — не поняла Андайн. — Спокойно, — ответил Ондин. — Как хорошо, когда нет полиции. Андайн усмехнулась. — Ага, — сказала она. — Жизнь. Они продолжили работать. А вечером, когда солнце село, они сидели на крыльце и смотрели на звёзды. — Красиво, — сказал Ондин. — Красиво, — согласилась Андайн. — Скучаешь? — спросил Ондин. — По чему? — По городу. Андайн помолчала. — Нет, — сказала она. — Не скучаю. Она взяла его за руку. — У нас есть здесь всё, что нужно. — Да, — сказал Ондин. — Наверное. Они сидели в тишине, и им было хорошо. А в городе Альфис сидела в лаборатории и смотрела на экран, где мигала красная точка — сигнал с телефона Андайн. — Живы, — сказала она. — И это главное. Она улыбнулась и продолжила работать. И никто не знал, что будет завтра. Но сегодня — сегодня всё было хорошо. И этого было достаточно. В логове было темно, сыро и привычно неуютно. Старый подвал, в который они перебрались после того, как Альфис взломала их предыдущее убежище, встречал их запахом плесени и бетонной пыли. Стены были голыми, лишь кое-где обклеенными старыми газетами, которые пожелтели от времени. В углу стояла ржавая печка-буржуйка, которая гудела и потрескивала, разгоняя холод. Волк сидел на перевёрнутом ящике, задумчиво потирая сломанную руку, которая всё ещё болела при движении. Мамба скользила по полу, её красноватые глаза шарили по углам в поисках чего-то, чего здесь не было. Антел сидела за столом, поджав под себя ноги, и смотрела в потолок, где паутина медленно раскачивалась от сквозняка. — Интересно, что там нового в городе? — сказал Волк, нарушая тишину. — А то ни слуху, ни духу. — Может, они забыли про нас, — прошипела мамба из своего угла. — Не забыли, — ответила Антел. — Такие, как они, не забывают. Она потянулась к старому ноутбуку, который стоял на столе. Экран был треснутым, клавиатура западала, но он всё ещё работал. Антел открыла крышку, нажала на кнопку включения. Вентиляторы загудели, и через минуту на экране загрузился браузер. — Что там? — спросил Волк, подходя ближе. — Сейчас посмотрим, — ответила Антел. Она открыла новостной сайт. Заголовки пестрели яркими, жирными буквами: «Королевская стража объявила о полном контроле над городом» «Полиция расформирована. Шериф Лабрадор и его команда уволены» «Мэр и король Азгор подписали договор о сотрудничестве» «Альфис назначена временным командиром королевской стражи» — Ничего себе, — сказал Волк, читая через плечо Антел. — Они разогнали ментов? — Похоже на то, — ответила Антел. — А где те двое? — спросила мамба. — Рыбы? Антел пролистала дальше. «Андайн и Ондин покинули город. Причины неизвестны» «Капитан королевской стражи и её помощник уехали в неизвестном направлении» «Альфис временно исполняет обязанности командира» — Уехали, — сказала Антел. — Оба. — Почему? — спросил Волк. — Не пишут, — ответила Антел. — Может, устали. Может, их выгнали. Может, сами захотели. — Повезло им, — сказала мамба. — Свалили из этого дурдома. — Или не повезло, — ответила Антел. — Неизвестно. Волк сел обратно на ящик. — А что теперь? — спросил он. — Мы можем вернуться? — Нет, — ответила Антел. — Альфис не простит. — А если мы попросим? — Бесполезно, — сказала Антел. — Она не из тех, кто прощает. Она закрыла ноутбук. — Мы остаёмся здесь, — сказала она. — Живём тихо. Не высовываемся. — Надолго? — спросила мамба. — Не знаю, — ответила Антел. — Пока не забудут. — Они не забудут, — сказал Волк. — Никогда. — Значит, будем ждать, — сказала Антел. — Время лечит. — Время не лечит, — ответил Волк. — Привыкаешь. Они замолчали. В подвале было тихо, только печка гудела, да где-то капала вода. — Ладно, — сказала Антел. — Пойду приготовлю ужин. — Что у нас есть? — спросил Волк. — Тушёнка, хлеб, вода, — ответила Антел. — Опять тушёнка? — поморщился Волк. — Опять тушёнка, — подтвердила Антел. — Привыкай. Она встала и пошла в угол, где стояла старая плита. Волк и мамба остались сидеть в тишине, думая о своём. — Скучно, — сказал Волк. — Скучно, — согласилась мамба. — Но безопасно, — добавил Волк. — Да, — ответила мамба. — Безопасно. Они замолчали. А где-то в городе Альфис сидела в лаборатории и смотрела на экран, где мигали камеры наблюдения. — Спокойно, — сказала она. — Слишком спокойно. — ЭТО ХОРОШО, — ответил Папирус. — Наверное, — сказала Альфис. Она откинулась на спинку стула. — Но мне не нравится. — ПОЧЕМУ? — Потому что тишина перед бурей, — ответила Альфис. — ИЛИ ПРОСТО ТИШИНА, — сказал Папирус. — Или просто тишина, — согласилась Альфис. Она взяла чашку с чаем, сделала глоток. — Будем надеяться, что это просто тишина. — БУДЕМ, — сказал Папирус. Они замолчали. А в деревне Андайн и Ондин сидели на крыльце и смотрели на звёзды. — Спокойно, — сказал Ондин. — Спокойно, — согласилась Андайн. — Хорошо. — Хорошо. Они сидели в тишине, и им было хорошо. И никто не знал, что будет завтра. Но сегодня — сегодня всё было спокойно. И этого было достаточно. Дома у Шерифа Лабрадора было тихо. Слишком тихо для дома, где когда-то звучали голоса, смех детей, звон посуды и шаги. Теперь здесь висела какая-то тяжёлая, давящая тишина, которую не могли разогнать даже часы, тикавшие на стене. Шериф сидел в кресле, уставившись в одну точку на стене. Там, где когда-то висела его форма, теперь была пустота. Он снял её в тот же день, когда их уволили, и повесил в шкаф, но так и не закрыл дверцу. Форма висела там, и он иногда поглядывал на неё, но не вставал. — Что ты делаешь? — спросил его старший брат, входя в комнату. Шериф не ответил. Он сидел, сжимая в лапах кружку с давно остывшим кофе, и смотрел на стену. Его уши были опущены, хвост поджат, и весь его вид говорил о том, что он сдался. Сдался окончательно, бесповоротно, без надежды на возвращение. — Смотрю, — ответил он наконец. — На что? — На стену. Брат подошёл ближе, сел напротив. Он был старше, крупнее, с проседью на морде и глубокими морщинами, которые говорили о том, что он видел в жизни многое. — Жизнь не заканчивается, — сказал он. — Для кого как, — ответил Шериф. — Для всех одинаково, — сказал брат. — Ты просто не хочешь это видеть. Шериф усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой. — Мою работу отдали монстрам. Меня уволили. Мои сотрудники сидят без дела. А ты говоришь — жизнь не заканчивается. — А что ты хотел? — спросил брат. — Чтобы всё было как раньше? Не будет. Никогда. — Я знаю, — сказал Шериф. — Потому и смотрю в стену. Брат вздохнул. Он знал своего брата — упрямого, гордого, привыкшего всё контролировать. И теперь, когда контроль ускользнул, он не знал, как жить дальше. — Ты нужен семье, — сказал брат. — Додо скучает. Мать волнуется. — Я никому не нужен, — ответил Шериф. — Это ты так думаешь, — сказал брат. — А на самом деле — нужен. Он встал, подошёл к окну. — Посмотри на улицу, — сказал он. — Люди живут. Ходят в магазины, работают, радуются. И ты можешь. — Я не умею радоваться, — сказал Шериф. — Научишься, — ответил брат. — Время есть. Он повернулся к нему. — Вставай, — сказал он. — Пойдём гулять. Сына возьмём. Мать позовём. — Не хочу, — сказал Шериф. — А надо, — ответил брат. — Иногда нужно делать то, что надо, а не то, что хочется. Шериф помолчал. Потом поставил кружку, встал. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. Брат улыбнулся. — Вот и молодец, — сказал он. Они вышли из дома. Солнце светило ярко, и Шериф зажмурился. — Давно я не был на улице, — сказал он. — Давно, — согласился брат. Они пошли в сторону парка. А где-то в городе Альфис сидела в лаборатории и смотрела на экран, где мигали камеры наблюдения. — Шериф вышел из дома, — сказала она. — И ЧТО? — спросил Папирус. — Ничего, — ответила Альфис. — Просто вышел. Она откинулась на спинку стула. — Может, жизнь и правда не заканчивается, — сказала она. — НЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ, — ответил Папирус. — ОНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ. — Надеюсь, — сказала Альфис. Она взяла чашку с чаем, сделала глоток. — Надеюсь. А в деревне Андайн и Ондин сажали картошку. — Жизнь продолжается, — сказал Ондин. — Да, — ответила Андайн. — И это хорошо. Они продолжили работать. И никто не знал, что будет завтра. Но сегодня — сегодня всё было спокойно. И этого было достаточно. В это время в доме Доби было тепло и уютно. На плите что-то шипело, пахло жареным луком и картошкой, и из кухни доносился звон посуды. За окном уже темнело, и фонари зажигались один за другим, отбрасывая на стены жёлтые, дрожащие круги. Доби сидел за столом, положив локти на столешницу, и смотрел в тарелку, в которой давно остыла еда. Рядом с ним сидела его мать — старая доберманша с седой мордой и добрыми, но уставшими глазами. Отец — крупный, молчаливый пёс — читал газету, не поднимая головы. Младшая сестра, которая училась в школе, ковыряла вилкой картошку и поглядывала на брата с тревогой. — Я не понимаю, — сказал Доби, нарушая тишину. — Почему всё так получилось? — Что именно? — спросила мать, не поднимая головы. — Всё, — ответил Доби. — Работа. Город. Шериф. Я. Он отодвинул тарелку. — Я столько лет отдал полиции. Столько лет. А теперь... теперь я никто. — Ты не никто, — сказала мать. — Ты — наш сын. Это главное. — Этого мало, — ответил Доби. Отец отложил газету. Посмотрел на сына. — А что ты хотел? — спросил он. — Чтобы тебя носили на руках? — Нет, — ответил Доби. — Но и не чтобы вышвыривали, как мусор. — Тебя не вышвырнули, — сказал отец. — Тебя уволили. Это разные вещи. — Для меня — одно и то же, — ответил Доби. Мать вздохнула. — Ты всегда был слишком эмоциональным, — сказала она. — Как отец. — Я не эмоциональный, — сказал Доби. — Я просто... устал. Он закрыл лицо руками. — Мне стыдно, — сказал он. — Стыдно перед Шерифом. Перед Папийон. Перед всеми, кто на нас рассчитывал. — Ты сделал всё, что мог, — сказал отец. — Не кори себя. — А кто будет корить? — спросил Доби. — Монстры? Они уже. — Не обращай внимания, — сказала мать. — Не могу, — ответил Доби. Младшая сестра отложила вилку. — Доби, — сказала она. — А ты боишься монстров? — Нет, — ответил Доби. — Я боюсь за будущее. За город. За вас. — С нами всё будет хорошо, — сказала мать. — Мы сильные. — Сильных тоже убивают, — сказал Доби. — Не всех, — ответил отец. Они замолчали. Только часы тикали на стене, да где-то вдалеке лаяла собака. — Пойду, — сказал Доби, вставая. — Мне нужно подышать. — Не уходи далеко, — сказала мать. — Не уйду, — ответил Доби. Он вышел на крыльцо, сел на ступеньки. Вдохнул холодный воздух. Ночь была звёздной, и луна светила ярко, заливая двор серебристым светом. — Почему? — спросил он у неба. — Почему всё так? Небо не ответило. Только звёзды мигали, равнодушные и далёкие. — Может, я действительно виноват, — сказал он. — Может, мы все виноваты. Он сидел на крыльце до тех пор, пока не замёрз. — Пойду спать, — сказал он. Он вернулся в дом, пожелал всем спокойной ночи и лёг в кровать. Сон не шёл. Он ворочался, думал, вспоминал. — Завтра будет новый день, — сказал он себе. — Может, он будет лучше. Он закрыл глаза. И уснул. Не сразу. Но уснул. И ему снилось что-то хорошее. Что-то, что он не мог вспомнить, когда проснулся. Но это было не важно. Важно было то, что он спал. И видел сны. И был жив. А это главное. Альфис сидела в своей лаборатории, откинувшись на спинку кресла, и смотрела на экран. Мониторов было много — шесть, восемь, десять, — и на каждом мерцала своя картинка: улицы города, парки, площади, перекрёстки. Она могла видеть всё. Каждого прохожего, каждую машину, каждую собаку. Но сейчас её интересовали не они. — Чё там эти идиотины? — сказала она, потянувшись к клавиатуре. Пальцы забегали по клавишам, экраны замигали, и через несколько секунд на центральном мониторе появилось изображение подвала — старого, сырого, с голыми стенами и ржавой печкой-буржуйкой. Волк сидел на перевёрнутом ящике, сжимая в лапах кружку с чем-то горячим. Мамба скользила по полу, её красноватые глаза шарили по углам. Антел сидела за столом, поджав под себя ноги, и смотрела в потолок. — Сидят, — сказала Альфис. — Ничего не делают. Папирус, который сидел в углу лаборатории и чинил свой костяной меч, поднял голову. — КТО? — спросил он. — Бандиты, — ответила Альфис. — Волк, мамба, Антел. — А, ЭТИ, — сказал Папирус. — ЧТО ОНИ ДЕЛАЮТ? — Ничего, — ответила Альфис. — Просто сидят. Скучают. — ПУСТЬ СКУЧАЮТ, — сказал Папирус. — ГЛАВНОЕ, ЧТОБЫ НЕ ВРЕДИЛИ. — Не вредят, — сказала Альфис. — Пока. Она увеличила изображение. Антел сидела неподвижно, её фиолетовые глаза были закрыты. Волк пил чай и смотрел в стену. Мамба скользила по полу, оставляя за собой влажный, блестящий след. — Скучно, — сказала Альфис. — Даже смотреть неинтересно. — А ЗАЧЕМ ТЫ ЗА НИМИ СЛЕДИШЬ? — спросил Папирус. — Чтобы знать, что они не замышляют ничего нового, — ответила Альфис. — Чтобы быть готовой. — ОНИ НИЧЕГО НЕ ЗАМЫШЛЯЮТ, — сказал Папирус. — ОНИ ПРОСТО ВЫЖИВАЮТ. — Знаю, — сказала Альфис. — Но я не могу им доверять. — И НЕ НАДО, — ответил Папирус. — НО И МУЧИТЬ ИХ ТОЖЕ НЕ НАДО. — Я их не мучаю, — сказала Альфис. — Я просто... наблюдаю. Она откинулась на спинку кресла. — Когда-то они были опасны. А теперь — просто жалкие. — ЖАЛКИЕ ТОЖЕ ОПАСНЫ, — сказал Папирус. — КОГДА ЗАГОНЯЮТ ИХ В УГОЛ. — Я знаю, — ответила Альфис. — Потому и слежу. Она взяла чашку с чаем, сделала глоток. — Но пока всё тихо. — ТИХО, — согласился Папирус. — И пусть будет тихо, — сказала Альфис. — Мы заслужили покой. — ЗАСЛУЖИЛИ, — ответил Папирус. Он вернулся к своему мечу. Альфис смотрела на экран, где Волк, мамба и Антел продолжали сидеть в своём подвале, не подозревая, что за ними следят. — Живите, — сказала она. — Пока можете. Она выключила монитор. — А когда не сможете — мы придём. Она встала, подошла к окну. — Но надеюсь, до этого не дойдёт. За окном темнело. Фонари зажигались один за другим. — Надеюсь, — повторила она. И вернулась к работе. А в подвале бандиты продолжали сидеть в тишине, не зная, что их жизнь — под прицелом камер. — Скучно, — сказал Волк. — Скучно, — согласилась мамба. — Но безопасно, — добавила Антел. — Да, — ответил Волк. — Безопасно. Они замолчали. И никто не знал, что будет завтра. Но сегодня — сегодня всё было спокойно. И этого было достаточно. Ториэль сидела дома и что-то делала. На самом деле она всегда что-то делала — вязала, готовила, убиралась, следила за тем, чтобы в доме было тепло и уютно. Её руки никогда не знали покоя, и даже когда она садилась отдохнуть, пальцы её всё равно перебирали спицы, складывали салфетки, поправляли занавески. Дом Ториэль был не просто домом — он был крепостью, убежищем, местом, куда можно было прийти, когда всё шло не так. И сейчас, когда в городе было неспокойно, когда монстры спорили с полицией, когда Андайн и Ондин уехали, когда Альфис нервничала и пила успокоительный чай, Ториэль оставалась опорой. Тихая, незаметная, но надёжная. Она сидела в кресле у камина, и в руках её мелькали спицы. Длинный красный шарф, который она вязала для Папируса, почти был готов. Она начала его ещё тогда, когда Санс был жив, когда всё казалось проще и понятнее. Тогда она думала, что успеет закончить его к празднику. Теперь праздник давно прошёл, а шарф всё ещё лежал на коленях, и спицы мелькали с той же размеренностью, с какой тикали часы на стене. — Немного осталось, — сказала она вслух. Азриэль сидел на полу, раскрашивая картинку. Он был сосредоточен, высунул язык и старательно выводил линии, не выходя за контуры. Его белая шерсть блестела в свете камина, и маленькие рожки отбрасывали тени на стену. — Мам, а где тётя Альфис? — спросил он, не поднимая головы. — В лаборатории, — ответила Ториэль. — Работает. — А дядя Ондин и тётя Андайн? — В деревне, — сказала Ториэль. — Сажают картошку. — А зачем им картошка? — удивился Азриэль. — Чтобы есть, — ответила Ториэль. — Когда вырастет. — А они вернутся? Ториэль замолчала. Спицы замерли. — Не знаю, — сказала она. — Но я надеюсь. — Я тоже надеюсь, — сказал Азриэль. — Мне их не хватает. — Мне тоже, — ответила Ториэль. Она снова начала вязать. Спицы мелькали, шарф рос, и в комнате было тепло и уютно. Камин потрескивал, дрова шипели, и языки пламени отбрасывали на стены танцующие, золотистые тени. — Мам, — сказал Азриэль. — А почему монстры и животные не могут жить дружно? — Потому что они боятся друг друга, — ответила Ториэль. — Боятся того, чего не понимают. — А если поймут? — Тогда, может быть, подружатся, — сказала Ториэль. — Но это не быстро. — А я хочу, чтобы быстро, — сказал Азриэль. — Я тоже, — ответила Ториэль. — Но так не бывает. Она отложила вязание, подошла к окну. За стеклом темнело, фонари зажигались один за другим, и на улице было тихо. — Всё когда-нибудь наладится, — сказала она. — Просто нужно подождать. — Долго? — спросил Азриэль. — Не знаю, — ответила Ториэль. — Но мы подождём. Она вернулась в кресло, взяла спицы. — Мы же терпеливые. — Да, — сказал Азриэль. — Терпеливые. Он снова взял карандаш и продолжил раскрашивать. А за окном шёл дождь. Осень вступала в свои права. И никто не знал, что будет завтра. Но сегодня — сегодня всё было спокойно. И этого было достаточно. В деревне было тихо. Солнце уже садилось, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона, и последние лучи его скользили по крышам заброшенных домов, заставляя стёкла окон гореть золотом. Где-то вдалеке лаяла собака — дикая, наверное, или просто забытая людьми. Ветер гонял сухие листья, и они шуршали под ногами, как старые газеты. Ондин сидел на крыльце, обхватив колени руками, и смотрел на закат. Андайн стояла рядом, опершись плечом о покосившийся столб. Они не говорили уже час, и тишина эта была тяжёлой, как свинец. — Ненавижу уже эту деревню, — сказал Ондин, наконец, нарушая молчание. Андайн не ответила. Она смотрела на горизонт, где облака медленно таяли в темноте. — Может, лучше вернёмся? — продолжил Ондин. — В город. К друзьям. К нормальной жизни. — Ещё рано, — ответила Андайн. — Когда будет не рано? — спросил Ондин. — Через месяц? Через год? Никогда? — Ещё две недельки, — сказала Андайн. Ондин усмехнулся. — Две недельки? Ты серьёзно? — Серьёзно, — ответила Андайн. — Две недели. А там посмотрим. — Ты говорила так же две недели назад, — сказал Ондин. — И что? — спросила Андайн. — И ничего, — ответил Ондин. — Просто я устал. — Я тоже, — сказала Андайн. Она спрыгнула с крыльца, пошла в сторону огорода. — Пойдём, — сказала она. — Картошку проверим. — Картошка ещё не выросла, — сказал Ондин. — Знаю, — ответила Андайн. — Но проверить надо. Ондин вздохнул, встал и пошёл за ней. Огород встретил их запахом влажной земли и прелых листьев. Грядки, которые они посадили неделю назад, уже начинали зеленеть — первые, робкие ростки пробивались сквозь тёмную, рыхлую почву. — Растёт, — сказал Ондин. — Растёт, — согласилась Андайн. Она присела на корточки, потрогала один из ростков. — Ещё немного, и будет картошка. — А потом что? — спросил Ондин. — Потом будем есть, — ответила Андайн. — А потом? — А потом — решим, — сказала Андайн. — Вернёмся или останемся. Она встала, отряхнула джинсы. — Но пока — живём здесь. Они вернулись в дом, сели на кухне. Андайн поставила чайник, Ондин достал банку с солёными огурцами. — Я скучаю по городу, — сказал Ондин. — По Альфис. По Папирусу. По всем. — Я тоже, — ответила Андайн. — Но возвращаться — значит признать поражение. — Какое поражение? — спросил Ондин. — Наше, — сказала Андайн. — Мы ушли, потому что не могли там жить. Если вернёмся — значит, сдались. — Или повзрослели, — сказал Ондин. Андайн посмотрела на него. — Может, — сказала она. — Но не сейчас. Чайник закипел. Андайн заварила чай, разлила по кружкам. — Две недели, — сказала она. — И решим. — Две недели, — согласился Ондин. Они пили чай, ели огурцы, и за окном темнело. — А знаешь, — сказал Ондин. — Здесь тоже есть что-то хорошее. — Что? — спросила Андайн. — Тишина, — ответил Ондин. — Никто не лезет. Никто не учит жить. — Это да, — сказала Андайн. — Это есть. Она отставила кружку. — Пойду спать, — сказала она. — Устала. — Иди, — ответил Ондин. — Я ещё посижу. Андайн ушла в свою комнату. Ондин остался сидеть на кухне, глядя на пустую кружку. — Две недели, — сказал он. — Подумаем. Он встал, выключил свет и пошёл спать. За окном выла собака. Или волк. Или просто ветер. Они не знали. И не хотели знать. Они хотели спать. И спали. Впервые за долгое время — без снов. Без боли. Без надежды. Просто спали. И этого было достаточно.