Глава 19: Возращение
19 апреля 2026 г., 01:03
Утро в городе выдалось солнечным, но холодным — первый настоящий осенний день, когда солнце ещё светит, но уже не греет. Воздух был прозрачным, как стекло, и в нём чувствовалась та особенная, хрупкая свежесть, которая бывает только в сентябре, когда лето уже ушло, а зима ещё не наступила. Где-то вдалеке кричали петухи, где-то лаяли собаки, и город просыпался медленно, неохотно, будто не хотел отпускать тёплые деньки.
Меттатон стоял на балконе своей квартиры — новой, которую ему выделили после того, как он помог монстрам захватить город. Он был в розовых доспехах, с сияющим экраном-лицом, и его шарф развевался на ветру, как знамя. В руках он держал мегафон — большой, красный, с кнопкой включения, которую он нажал, даже не задумываясь.
— Внимание, жители города BabyBus! — провозгласил он, и его голос разнёсся по улицам, заставляя прохожих поднимать головы. — Сегодня в центре города, на главной площади, я даю концерт! Приходите все! Будет весело! Будут песни! Будут танцы! Буду я!
Он выключил мегафон, довольно улыбнулся.
— Думаешь, кто-нибудь придёт? — спросил его ассистент — молодой пёс в очках, который стоял в дверях.
— Придут, — ответил Меттатон. — Куда они денутся.
В лаборатории Альфис сидела за столом, пила чай и смотрела в окно. Папирус сидел рядом, чинил свой костяной меч, и его костяные пальцы ловко перебирали какие-то детали.
— Меттатон даёт концерт, — сказала Альфис.
— Я СЛЫШАЛ, — ответил Папирус. — ОН ОРАЛ НА ВЕСЬ ГОРОД.
— Пойдём, — сказала Альфис. — Поможем ему подготовиться.
— ЗАЧЕМ? — спросил Папирус.
— Потому что он — наш. И мы должны его поддержать.
Папирус отложил меч.
— ХОРОШО, — сказал он. — ПОЙДЁМ.
Они вышли из лаборатории и пошли в сторону центра.
Площадь уже была заполнена людьми — нет, не людьми, животными. Антропоморфными животными, которые пришли посмотреть на подготовку к концерту. Кто-то принёс стулья, кто-то расстелил пледы, кто-то просто стоял и смотрел. В воздухе пахло попкорном и осенними листьями.
Меттатон уже был на сцене — вернее, на том месте, где должна была быть сцена. Пока это была просто деревянная платформа, которую он собрал на скорую руку.
— Мало! — кричал он. — Нужно больше! Выше! Ярче!
Альфис подошла к нему.
— Не ори, — сказала она. — Мы поможем.
— А, королевский учёный! — Меттатон расплылся в улыбке. — Наконец-то! А то эти... — он кивнул в сторону рабочих-животных, — ничего не понимают!
— Они стараются, — сказала Альфис.
— Стараются — мало, — ответил Меттатон. — Нужно, чтобы было идеально!
Альфис вздохнула.
— Папирус, помоги со сценой.
— ЕСТЬ! — сказал Папирус.
Он подошёл к платформе, упёрся в неё плечом и подвинул на несколько метров вперёд.
— ТАК ЛУЧШЕ? — спросил он.
— Лучше! — крикнул Меттатон. — Но нужно ещё!
Папирус подвинул ещё.
— ЕЩЁ!
Он подвинул ещё.
— СТОП! — закричал Меттатон. — ИДЕАЛЬНО!
Альфис подошла к сцене, проверила крепления.
— Держаться будет? — спросила она.
— ДОЛЖНО, — ответил Папирус.
— Должно — не значит будет, — сказала Альфис. — Давай подстрахуем.
Она подняла руку, и из её ладони вырвалась голубоватая магия. Она окутала сцену, укрепив доски и балки.
— Теперь будет, — сказала она.
Меттатон хлопнул в ладоши.
— Отлично! Теперь — звук!
Он указал на колонки, которые стояли по бокам от сцены.
— Проверьте!
Папирус подошёл к одной колонке, постучал по ней костяным пальцем.
— РАБОТАЕТ, — сказал он.
— А вторая?
Он подошёл ко второй.
— ТОЖЕ.
— Идеально! — Меттатон повернулся к Альфис. — А свет?
— Светом займёшься сам, — сказала Альфис. — У меня магия не бесконечная.
— Ладно, — сказал Меттатон. — Светом займусь сам.
Он подошёл к пульту, начал крутить ручки.
К вечеру сцена была готова. Высокая, яркая, с колонками, светом и дымом. Меттатон стоял за кулисами, поправлял галстук и нервничал.
— А вдруг никто не придёт? — спросил он.
— Придут, — сказала Альфис. — Куда они денутся.
— Ты уже говорила это, — сказал Меттатон.
— И повторю, — ответила Альфис.
Она посмотрела на площадь.
Людей было много. Очень много. Они сидели на стульях, стояли, сидели на плечах друг у друга. Дети бегали, взрослые смеялись, и в воздухе висело ожидание.
— Пора, — сказала Альфис.
— Пора, — согласился Меттатон.
Он вышел на сцену.
Свет погас.
И началось.
Сцена замерла. Свет погас. Только редкие огоньки на пульте мерцали, как глаза зверей в темноте. Толпа затаила дыхание — сотни зверей, монстров и редких людей, которые пришли посмотреть на шоу, замерли, не смея произнести ни звука. Даже дети перестали бегать, даже торговцы за лотками с сахарной ватой отложили свои дела. Все смотрели на сцену. Все ждали.
И он появился.
Луч прожектора ударил сверху, выхватив из темноты розовую фигуру. Меттатон стоял в центре сцены, раскинув руки в стороны, его шарф развевался без ветра, а экран-лицо сиял ослепительной улыбкой. Он был не просто звездой — он был воплощением гламура, шика, той самой магии, которая заставляла забыть о проблемах, о войне, о боли.
Музыка грянула. Громкая, ритмичная, с синтезаторами и басами, от которых задрожали стёкла в ближайших домах. И Меттатон запел. Его голос — звонкий, уверенный, чуть с хрипотцой — разнёсся по площади, отражаясь от стен, от лиц, от сердец.
— Детка, вот моя любовь, посмотри:
Сердце бьёт бит, это мой винт.
Твою душу вижу в свете огней:
Мы в финале, и я танцую с ней.
Детка, от гламура сам я не свой,
Будто дёрнул кто сзади тумблер мой.
Моя камера поймала стоп-кадр,
И застыла ты, будто сейв-файл.
Толпа ахнула. Кто-то захлопал, кто-то засвистел, кто-то просто замер, открыв рот. Меттатон сделал шаг вперёд, его каблуки цокнули по сцене, и он продолжил:
— Об этом даже Дримурр не мечтал —
Бьёт неон: «Меттатон»!
На рекламу не уйдём, детка!
Прости, но это всё я не со зла.
Ставки — вверх! Жги огнём!
На рекорд уже идёт рейтинг!
Он повернулся, вскинул руки, и из-за спины вырвались струи дыма — белого, густого, пахнущего сладостью. Зрители закричали. Кто-то пытался пробиться ближе к сцене, кто-то танцевал, кто-то просто смотрел, не веря своим глазам.
— О, как отважен ты, мой друг! — пел Меттатон, указывая на кого-то в толпе. — По-твоему, в какой живём мы век?
Здесь смелость глупостью зовут.
Не будь наивным, глупый человек!
Папирус стоял за кулисами, скрестив руки на груди, и его пустые глазницы были прикованы к сцене. Рядом с ним Альфис поправляла очки и что-то записывала в планшет — кажется, уровень шума, реакцию публики, количество проданной сахарной ваты.
— Он хорош, — сказал Папирус.
— Он гений, — ответила Альфис. — В своём роде.
Меттатон тем временем разогнался. Он пел громче, танцевал ярче, и его голос, казалось, проникал в самые глубины душ:
— Детка, вот моя любовь, посмотри:
Сердце бьёт бит, это мой винт.
Твою душу вижу в свете огней:
Мы в финале, и я танцую с ней.
Детка, от гламура сам я не свой,
Будто дёрнул кто сзади тумблер мой.
Моя камера поймала стоп-кадр,
И застыла ты, будто сейв-файл.
Он замолчал на секунду, и в этой тишине толпа выдохнула. А потом он крикнул:
— Посмотрите на меня! Очевидна стать моя!
Я кумир для всех подряд — всем им дам, чего хотят!
Я звезда! И нет мне равных! Моё лицо — на всех экранах!
Руки можно потерять, когда в ногах такая стать!
И он закружился. Его каблуки сверкали, шарф развевался, и казалось, что сейчас он взлетит. Но он не взлетал. Он танцевал. И толпа танцевала с ним.
— Кто сияет, тот и прав! — пел он. — Воплощение гламура я!
В подземелье ты попав, думала, что победишь меня?
Альфис улыбнулась.
— Он спрашивает у меня, — сказала она.
— НЕТ, — ответил Папирус. — ОН СПРАШИВАЕТ У ВСЕХ.
Меттатон пел финальный куплет, и его голос был полон такой силы, такой уверенности, такой жизни, что даже самые угрюмые зрители невольно улыбались.
— Детка, вот моя любовь, посмотри:
Сердце бьёт бит, это мой винт.
Твою душу вижу в свете огней:
Мы в финале, и я танцую с ней.
Детка, от гламура сам я не свой,
Будто дёрнул кто сзади тумблер мой.
Моя камера поймала стоп-кадр,
И застыла ты, будто сейв-файл.
Музыка стихла. Свет погас. Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то кричал «Браво!», кто-то свистел, кто-то просто плакал от восторга.
Меттатон стоял на сцене, тяжело дыша, и улыбался.
— Спасибо, — сказал он. — Вы — лучшие зрители в мире!
Он поклонился, и свет снова зажёгся — яркий, ослепительный, как солнце.
— ХОРОШО, — сказал Папирус.
— Да, — ответила Альфис. — Очень.
Она убрала планшет.
— Пойдём. Работа ждёт.
— ПОЙДЁМ, — согласился Папирус.
Они ушли за кулисы.
А концерт продолжался. И, казалось, этому не будет конца.
Как и жизни. Как и надежде. Как и этому странному, удивительному, такому разному миру
Концерт закончился. Меттатон раскланялся, сдёрнул с себя надоевший парик и ушёл за кулисы, где его уже ждали полотенце, бутылка воды и зеркало в полный рост — проверить, не испортился ли макияж. Толпа медленно расходилась, унося с собой впечатления, попкорн и бумажные стаканчики. Дети бежали впереди родителей, взрослые переговаривались, старики кряхтели и опирались на трости. На площади остались только стражи, несколько уборщиков и ветер, который гонял пустые стаканчики по асфальту.
Шериф Лабрадор стоял в стороне, прислонившись к фонарному столбу, и смотрел на опустевшую сцену. Его форма висела дома в шкафу, и на нём была обычная куртка, джинсы и кепка, которую он надвинул на глаза. Рядом стояли Доби и Папийон — тоже в гражданском, без нашивок, без значков, без власти. Они не пошли на концерт как полицейские. Они пошли как зрители. Как обычные жители этого странного города, где монстры и животные учились жить вместе.
Телефон зазвонил.
Шериф достал его, глянул на экран — знакомый номер. Магазин на окраине, тот самый, где они уже ловили воришек.
— Слушаю, — сказал он.
— Опять кража! — закричал голос в трубке. — Опять пропали игрушки! Приезжайте скорее!
— Еду, — ответил Шериф и нажал отбой.
— Что случилось? — спросил Доби.
— Кража, — ответил Шериф. — В том же магазине. Пойдём.
Они пошли, но не успели сделать и десяти шагов. Дорогу им перегородила Королевская стража. Королевский Страж 01 — в своих тяжёлых доспехах, с секирой за спиной — вышел на середину тротуара, заслоняя проход. За ним стояли Страж 02, Догго, Догамий и Догаресса. Их копья сверкали в свете уличных фонарей.
— Стоять, — сказал Страж 01. Голос его был низким, глухим, как удар колокола.
— Что? — спросил Шериф, остановившись.
— Вас это не должно ебать, — сказал Страж 01. — Мы сами разберёмся.
— Вы? — Шериф усмехнулся. — Вы патрулируете улицы с копьями и пугаете прохожих. А ловить мелких воришек — это наша работа.
— Теперь это наша работа, — ответил Страж 01. — Вас уволили, забыл?
Шериф сжал кулаки, но промолчал. Доби стоял рядом, его челюсть дрожала, а Папийон смотрела в землю, не поднимая глаз.
Страж 01 посмотрел на них. Долго. Тяжело.
— Ладно, — сказал он, и его голос стал мягче. — Делайте свою работу. Но пожалуйста... дайте нам что-нибудь.
— Что? — не понял Шериф.
— Хоть что-то, — сказал Страж 01. — Мы не можем делать всё сами. Мы сильные, но нас мало. А вы знаете город. Знаете людей. Помогайте.
Шериф посмотрел на него. В его глазах, скрытых за шлемом, он видел не врага, а усталого воина, который тоже пытается навести порядок.
— Хорошо, — сказал Шериф. — Мы поможем.
— Идите, — сказал Страж 01, отступая в сторону.
Шериф, Доби и Папийон пошли в сторону магазина.
Они поймали воришку быстро. Им оказался маленький щенок — золотистый лабрадор, почти такой же, как Додо, но поменьше и с грустными глазами. Он сидел за мусорными баками, прижимая к груди плюшевого зайца и несколько ярких погремушек. Его шерсть была грязной, лапы дрожали, и он смотрел на полицейских с таким страхом, что у Папийон сжалось сердце.
— Отдай игрушки, — сказал Шериф, приседая на корточки.
— Не отдам, — прошептал щенок.
— Почему?
— Это для брата, — сказал щенок. — Он болеет. У него нет игрушек. Я хотел... я хотел сделать ему подарок.
Шериф вздохнул. Доби опустил голову. Папийон вытерла глаза.
— Красть — плохо, — сказал Шериф. — Ты хотел сделать доброе дело, но выбрал неправильный путь.
— Я знаю, — всхлипнул щенок. — Но у меня нет денег. А брат... брат умирает.
Шериф протянул руку.
— Давай игрушки, — сказал он. — Мы их вернём. А потом... потом мы подумаем, как помочь твоему брату.
Щенок отдал игрушки. Доби отнёс их в магазин, извинился перед продавцом и вернулся.
— Что будем с ним делать? — спросил он.
— Отведём в участок, — сказал Шериф. — Поговорим.
Они привели щенка в полицейский участок — тот самый, который теперь ютился на втором этаже, в тесных кабинетах, где не хватало места даже для стульев. Щенок сел на стул, опустив голову, и ждал.
— Ты знаешь, что красть — плохо? — спросил Шериф.
— Знаю, — ответил щенок.
— А почему ты это сделал?
— Я уже говорил. Брат болеет.
Шериф вздохнул. Он не знал, что делать. Наказывать щенка, который хотел помочь брату, было жестоко. Но и отпускать просто так — неправильно.
— Воровать нельзя, — сказал он. — Даже если очень хочется помочь. Потому что твои добрые намерения могут причинить боль другим.
— Я понял, — прошептал щенок.
— Обещаешь, что больше не будешь?
— Обещаю.
Шериф хотел отпустить его, но в этот момент в участок вошли стражи. Королевский Страж 01, за ним — Страж 02 и Догго. Их доспехи гремели, копья сверкали, и щенок вжался в стул, закрыв голову лапами.
— Что ты с ним сюсюкаешься? — спросил Страж 01, глядя на Шерифа.
— Он ребёнок, — ответил Шериф. — Он ошибся.
— Он преступник, — сказал Страж 01. — Он украл. Он должен быть наказан.
— Он хотел помочь брату.
— Не важно, — отрезал Страж 01. — Закон есть закон.
Он подошёл к щенку, навис над ним.
— Ты украл, — сказал он. — Ты нарушил закон. И ты понесешь наказание.
Щенок заплакал.
— Какое наказание? — спросил Шериф.
— Отработка, — сказал Страж 01. — Будет убирать улицы, мыть полы, помогать в приюте. Две недели. А если повторит — тюрьма.
— Это слишком жестоко, — сказал Шериф.
— Это справедливо, — ответил Страж 01.
Он повернулся к щенку.
— Ты понял?
— Понял, — прошептал щенок.
— Повтори, что ты понял.
— Воровать плохо, — сказал щенок. — Я больше не буду.
— Смотри, — сказал Страж 01. — В следующий раз будет хуже.
Он развернулся и вышел. Стражи — за ним.
Шериф остался сидеть за столом, глядя на плачущего щенка.
— Я помогу твоему брату, — сказал он. — Куплю игрушки. На свои деньги.
— Правда? — щенок поднял голову.
— Правда, — сказал Шериф. — Но ты должен запомнить этот урок.
— Я запомню, — сказал щенок.
Шериф отпустил его. Щенок выбежал из участка, и его лапы застучали по лестнице.
Доби и Папийон стояли в дверях, глядя на Шерифа.
— Ты поступил правильно, — сказал Доби.
— Не знаю, — ответил Шериф. — Но я так решил.
Он встал, подошёл к окну.
— Пойдём домой, — сказал он. — Утро вечера мудренее.
Они вышли из участка.
А где-то в городе, на площади, стражи продолжали патрулировать.
— Ты был слишком мягок с ним, — сказал Страж 02 Стражу 01.
— Может быть, — ответил тот. — Но он пытается. И это главное.
— Кто?
— Шериф, — сказал Страж 01. — Он не сдаётся.
Они замолчали.
А в деревне Андайн и Ондин сидели на крыльце и смотрели на звёзды.
— Скучаешь? — спросил Ондин.
— Немного, — ответила Андайн. — Но ещё рано.
— Ещё две недельки, — усмехнулся Ондин.
— Ещё две недельки, — согласилась Андайн.
Они сидели в тишине, и им было хорошо.
А за окном выла собака.
Или волк. Или просто ветер.
Они не знали. И не хотели знать.
Они хотели жить.
И жили.
И этого было достаточно.
Утро выдалось серым, холодным, с низкими облаками, которые висели над деревней, как мокрое одеяло. Ветер гонял по улице сухие листья, и они шуршали под ногами, как старые газеты. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то хлопала дверь, где-то кричал петух — обычное утро в заброшенной деревне, которая потихоньку становилась их домом. Но сегодня это утро было особенным. Сегодня Андайн проснулась и поняла — хватит.
Она сидела на кровати, свесив ноги, и смотрела на свои сапоги, которые стояли у двери. Старые, красные, в полосу — те самые, в которых она ходила ещё в Подземелье. Они были потрёпаны, но ещё крепки. Как и она. Как и Ондин. Как и их решимость.
— Надо возвращаться в город, — сказала она.
Ондин, который сидел на кухне и пил чай, поднял голову.
— Что? — переспросил он.
— Возвращаемся, — повторила Андайн. — Сегодня.
Ондин поставил кружку, подошёл к двери её комнаты.
— Ты уверена?
— Да, — ответила Андайн. — Хватит прятаться. Хватит ждать. Хватит.
Ондин смотрел на неё. В её единственном глазу горел тот самый огонь, который он видел в бою, в битве, в самые страшные моменты их жизни. Огонь, который не гас. Который всегда вёл их вперёд.
— Хорошо, — сказал он. — Собираемся.
Они собирали вещи недолго. Рюкзаки, которые принесли с собой, были почти пусты — они не обзавелись здесь ничем, кроме картошки, которая ещё не выросла. Андайн сунула в рюкзак сменную футболку, пару носков и ту самую банку с солёными огурцами, которую они так и не доели. Ондин взял свою кожаную куртку, нож и флягу с водой.
— Всё? — спросил он.
— Всё, — ответила Андайн.
Они вышли из дома. Не оглядываясь. Не прощаясь. Просто закрыли дверь и пошли.
Дорога до станции заняла час. Они шли молча, только ветер свистел в ушах, и листья кружились под ногами. Лес встречал их тишиной, и только птицы изредка нарушали её своими трелями. Андайн шла впереди, Ондин — чуть позади, и их шаги были ровными, уверенными.
Станция была такой же маленькой и заброшенной, как и в прошлый раз. Ржавые рельсы, битые стёкла, пустая платформа. Но поезд пришёл вовремя — старый, грязный, с облупившейся краской, но работающий.
Они сели в вагон. Внутри было холодно, пахло пылью и старым деревом. Других пассажиров не было — только они двое.
— Долго ехать, — сказал Ондин.
— Ничего, — ответила Андайн. — Подумаем.
Поезд тронулся. Колёса застучали, вагон закачался, и за окном поплыли леса, поля, деревни. Андайн смотрела в окно, но не видела пейзажа. Она видела город. Друзей. Врагов. Тех, кто ждал. Тех, кто не ждал.
— Как думаешь, они обрадуются? — спросил Ондин.
— Не знаю, — ответила Андайн. — Но мы не для них едем. Мы для себя.
Ондин кивнул.
— Для себя, — повторил он.
Они замолчали. Поезд стучал колёсами, время шло, и город приближался.
Через несколько часов они вышли на вокзале. Город встретил их шумом и суетой. Люди спешили по своим делам, машины сигналили, дети бежали в школу. Обычный день в обычном городе. Но для них — особенный.
— Куда сначала? — спросил Ондин.
— В штаб, — ответила Андайн. — К Альфис.
— А если нас не ждут?
— Тогда мы подождём, — сказала Андайн. — Мы умеем ждать.
Они пошли в сторону штаба.
И никто не знал, что будет дальше. Но они знали одно — они возвращаются. Не победителями. Не побеждёнными. Просто теми, кто устал бежать.
И этого было достаточно.
Штаб королевской стражи встретил их тишиной. Не той звенящей, пугающей тишиной, которая бывает перед боем, а спокойной, домашней, какой-то даже уютной. В холле горел свет, на стенах висели знамёна, а на посту у двери дремал Королевский Страж 02 — его шлем съехал набок, и он тихонько посапывал, прислонившись к стене копьём.
Андайн толкнула дверь. Она не стала стучать — зачем? Это был её дом. Её штаб. Её территория. Она вошла первой, её красные сапоги гулко стукнули о кафельный пол, и эхо разнеслось по коридору, будто предупреждая всех: «Мы вернулись».
— Туки-туки! — сказала она громко, и её голос разнёсся по этажам, заставляя вздрагивать стёкла в окнах.
Ондин вошёл следом, тихо закрыл дверь. Огляделся.
— Ну что? — спросил он. — Мы дома?
— Да, — ответила Андайн. — Щас снова будем разбираться.
Снизу, с третьего этажа, послышался топот. Быстрый, лёгкий — так бегают только те, кто очень ждал. Папирус вылетел из-за угла, его доспехи гремели, шарф развевался, а пустые глазницы горели таким светом, что, казалось, он сейчас заплачет. Но скелеты не плачут. Они просто бегут.
— АНДАЙН! ОНДИН! — закричал он, и его голос эхом отразился от стен. — ВЫ ВЕРНУЛИСЬ! Я ЗНАЛ! Я ЗНАЛ, ЧТО ВЫ ВЕРНЁТЕСЬ!
Он подбежал, чуть не сбив Андайн с ног, и обнял её. Костяные руки сжались на её доспехах, и она почувствовала, как дрожат его кости.
— Тихо, тихо, — сказала Андайн, похлопав его по шлему. — Мы здесь.
— НАВСЕГДА? — спросил Папирус, отстраняясь.
— Пока да, — ответила Андайн.
Сверху спустилась Альфис. Она шла медленно, держась за перила, потому что живот уже заметно округлился, и лестница стала для неё испытанием. Её глаза были красными, но она не плакала — она улыбалась.
— Я знала, — сказала она. — Знала, что вы придёте.
— Мы не могли остаться там, — сказал Ондин. — Картошка не растёт.
Альфис засмеялась. Смех вышел сдавленным, почти истеричным, но в нём слышалось облегчение.
— Дураки, — сказала она. — Какие же вы дураки.
Она подошла к Андайн, обняла её. Андайн не отстранилась — она обняла в ответ. Крепко, как обнимают тех, кого боялись потерять.
— Мы скучали, — сказала Альфис.
— Мы тоже, — ответила Андайн.
— НЕ СКУЧАЛИ, А ОЧЕНЬ СКУЧАЛИ! — поправил Папирус.
— Ладно, очень скучали, — усмехнулась Андайн.
Они стояли в холле, обнявшись, и в этот момент спустились остальные. Королевский Страж 01, Догго, Догамий, Догаресса — они вышли из своих кабинетов, услышав шум. Они смотрели на Андайн и Ондина, и в их глазах читалось уважение.
— Капитан, — сказал Страж 01, склоняя голову. — Вы вернулись.
— Вернулась, — ответила Андайн. — И теперь... теперь наведём порядок.
Она повернулась к Ондину.
— Готов?
— Всегда готов, — ответил он.
— Тогда — за работу.
Она хлопнула в ладоши.
— Всем по местам! Рабочий день не закончен!
Стражи разбежались. Папирус побежал патрулировать. Альфис пошла в лабораторию.
Андайн и Ондин остались стоять в холле.
— Хорошо дома, — сказал Ондин.
— Хорошо, — согласилась Андайн.
Она посмотрела на потолок, где висело знамя королевской стражи.
— Больше не уйдём, — сказала она.
— Не уйдём, — ответил Ондин.
Они поднялись на свои этажи.
А в городе, на улицах, люди заметили, что стражи стали ходить веселее.
— Что-то случилось? — спросил один.
— Не знаю, — ответил другой. — Но, кажется, всё налаживается.
И, может быть, это было правдой.
А может, и нет. Но это уже не важно.
Важно то, что они были вместе.
И этого было достаточно.
Андайн сидела за своим столом в кабинете — том самом, который она когда-то заняла после ухода полиции. На стенах всё ещё висели карты города, на столе лежали какие-то бумаги, которые она не успела разобрать. В углу стояло её копьё, прислонённое к стене, а на подоконнике — игрушечный кит, маленький Санс, который смотрел на неё своими пуговичными глазами. Она взяла листок бумаги — чистый, белый, без единой помарки — и ручку. Обычную, синюю, с колпачком, который она откусила от злости.
Ондин сидел в соседней комнате и что-то читал. Альфис была в лаборатории. Папирус ушёл патрулировать. Андайн была одна. И это было хорошо. Потому что то, что она собиралась написать, не предназначалось для чужих ушей.
Она начала писать. Буквы выходили крупными, нервными, с нажимом, будто она не писала, а выцарапывала их на бумаге.
«Шериф Лабрадор.
Я вернулась. Ты думал, что избавился от меня? Думал, что я сдохну в этой деревне? Не дождешься. Я здесь. И я в бешенстве.
Сначала я займусь бандитами. Те, кто прячется по подвалам, кто не смеет высунуть нос — они получат своё. А потом — ты. И твои друзья. Доби. Папийон. Все, кто смотрел на нас с презрением, кто считал нас чудовищами, кто выгнал нас из города.
Ты думаешь, что закон тебя защитит? Закона больше нет. Есть только я. И моё копьё.
Я убью тебя. Очень больно. Очень мучительно. Я буду смотреть, как твоя кровь заливает твою форму — ту самую, которой ты так гордился. Ту, которую ты носил, когда учил детей не брать чужие игрушки. Смешно, правда?
Это будет весело. Смотреть, как ты корчишься на земле, как молишь о пощаде, как понимаешь, что никто не придёт. Потому что тебя никто не любит. Ты — никто. Всегда был никем.
НГААААААХ!
С любовью, Андайн.»
Она перечитала письмо. Усмехнулась. Сложила его втрое, сунула в конверт. Написала адрес — полицейский участок, второй этаж, кабинет Шерифа.
— Ондин, — крикнула она. — Отнеси это.
Ондин вошёл в кабинет, взял конверт, посмотрел на адрес.
— Это что? — спросил он.
— Письмо, — ответила Андайн. — Для Шерифа.
— С угрозами?
— С предупреждением, — сказала Андайн.
Ондин вздохнул, но спорить не стал.
— Ладно, — сказал он. — Отнесу.
Он вышел.
Андайн осталась сидеть за столом, глядя на пустую стену.
— Посмотрим, как ты запоешь, пёс, — сказала она.
Она взяла игрушечного кита, прижала к груди.
— Ты бы не одобрил, — сказала она. — Но ты мёртв. А я — жива.
Она положила кита на место.
— И я буду жить так, как хочу.
За окном темнело. Наступал вечер.
А где-то в городе Шериф Лабрадор сидел в своём кабинете, пил кофе и смотрел в стену. Он не знал, что письмо уже в пути. Не знал, что его жизнь висит на волоске.
Он просто жил. Как мог.
И этого было достаточно. Для него.
Спустя час в доме Шерифа Лабрадора было тихо. На кухне горел свет, на плите что-то шипело, и мать Шерифа, старая лабрадорша в коралловой куртке, помешивала суп длинной деревянной ложкой. Из гостиной доносился голос телевизора — там показывали какой-то старый фильм про героев, которые всегда побеждали, а злодеи всегда получали по заслугам. Додо сидел на полу, раскрашивая картинку, его язык высунут от усердия. Отец Шерифа читал газету, шурша страницами, и иногда поглядывал на жену, которая хлопотала у плиты.
Старший брат Шерифа сидел на диване, листая новости в телефоне. Он был крупнее, с проседью на морде и глубокими морщинами, которые говорили о том, что он видел в жизни многое. Рядом с ним его жена вязала что-то из шерсти, а их дочь — та самая, младшая — делала уроки за столом, грызя ручку и морща лоб.
Шерифа не было дома. Он задержался в участке — разбирал какие-то бумаги, которые остались ещё с тех времён, когда полиция была полицией. Доби ушёл к себе, Папийон — к себе. Но письмо пришло на всех. Одно на троих. Как предупреждение. Как угроза. Как обещание.
Брат Шерифа первым заметил конверт в ящике для почты. Он вышел на крыльцо покурить, глянул — белый прямоугольник, аккуратно сложенный, с адресом, написанным крупными, нервными буквами. Он взял его, повертел в руках, посмотрел на обратную сторону — никакой подписи, только адрес получателя.
— Странно, — сказал он.
Он вернулся в дом, сел на диван, вскрыл конверт. Развернул письмо. И начал читать. Его глаза расширялись с каждым словом, морщины на лбу стали глубже, а лицо побледнело.
— Что там? — спросила его жена, откладывая вязание.
Он не ответил. Он дочитал до конца, потом перечитал сначала.
— Надо позвать мать, — сказал он.
Мать выключила плиту, вытерла руки о полотенце и подошла. Отец отложил газету. Додо поднял голову от рисунка, чувствуя, что происходит что-то неладное. Жена брата встала, заглянула через плечо мужа.
— Что это? — спросила она.
Брат прочитал письмо вслух. Голос его дрожал, но он старался держаться.
«Шериф Лабрадор.
Я вернулась. Ты думал, что избавился от меня? Думал, что я сдохну в этой деревне? Не дождешься. Я здесь. И я в бешенстве.
Сначала я займусь бандитами. Те, кто прячется по подвалам, кто не смеет высунуть нос — они получат своё. А потом — ты. И твои друзья. Доби. Папийон. Все, кто смотрел на нас с презрением, кто считал нас чудовищами, кто выгнал нас из города.
Ты думаешь, что закон тебя защитит? Закона больше нет. Есть только я. И моё копьё.
Я убью тебя. Очень больно. Очень мучительно. Я буду смотреть, как твоя кровь заливает твою форму — ту самую, которой ты так гордился. Ту, которую ты носил, когда учил детей не брать чужие игрушки. Смешно, правда?
Это будет весело. Смотреть, как ты корчишься на земле, как молишь о пощаде, как понимаешь, что никто не придёт. Потому что тебя никто не любит. Ты — никто. Всегда был никем.
НГААААААХ!
С любовью, Андайн.»
Мать закрыла рот лапой. Отец сжал газету так, что она порвалась. Додо заплакал, не понимая, что происходит, но чувствуя страх взрослых. Жена брата побелела. Сам брат отложил письмо, встал, прошёлся по комнате.
— Это угроза, — сказал он. — Прямая угроза убийством.
— Надо в полицию, — сказал отец.
— Какая полиция? — спросил брат. — Их уволили. Теперь здесь монстры.
— Надо Шерифу сказать, — сказала мать.
— Он узнает, — ответил брат. — Письмо ему адресовано.
В это же время в доме Доби случилось то же самое. Мать Доби — старая доберманша с седой мордой — открыла конверт, прочитала и чуть не упала в обморок. Отец Доби, молчаливый пёс, который никогда не повышал голоса, впервые за долгое время выругался. Младшая сестра Доби заплакала, уткнувшись в плечо матери.
— Он не сделает этого, — сказала она. — Доби ничего плохого не делал.
— Ей всё равно, — ответил отец. — Она бешеная.
В доме Папийон было не лучше. Её родители — старые папийоны с большими ушами — сидели за столом и не могли вымолвить ни слова. Бабушка Папийон, которая жила с ними, перекрестилась (хотя они не были верующими) и прошептала: «Господи, спаси и сохрани».
Папийон пришла домой поздно. Увидела заплаканных родителей, прочитала письмо, и её руки задрожали.
— Я не боюсь, — сказала она. — Она не посмеет.
— Посмеет, — ответил отец. — Она уже убивала.
Папийон села на стул, обхватила голову руками.
— Что же делать? — прошептала она.
— Ждать, — ответила мать. — И надеяться.
А где-то в штабе королевской стражи Андайн сидела за столом, вертела в руках ручку и улыбалась.
— Думаешь, они испугались? — спросил Ондин, заходя в кабинет.
— Надеюсь, — ответила Андайн. — Было бы скучно, если бы нет.
Она откинулась на спинку стула.
— Теперь осталось разобраться с бандитами.
— А с ними что? — спросил Ондин.
— А с ними — по-другому, — сказала Андайн. — Они не заслуживают смерти. Но они должны знать, что мы вернулись.
Ондин кивнул.
— Я понял.
Он вышел.
Андайн осталась одна. Взяла игрушечного кита, прижала к груди.
— Скучаю, — сказала она. — По тебе. По всем. Но я справлюсь.
Она положила кита на место.
— Мы справимся.
За окном темнело. Наступал вечер.
И никто не знал, что принесёт завтрашний день. Но сегодня — сегодня всё было спокойно. Слишком спокойно.
И это пугало больше, чем любые угрозы.
Ночь стояла глубокая, тяжёлая, без единой звезды на небе. Луна спряталась за тучами, и фонари едва освещали улицы, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые, дрожащие круги. В воздухе пахло дождём — тем особенным, предгрозовым запахом, который заставляет людей быстрее возвращаться домой, закрывать окна и двери и молиться, чтобы непогода обошла стороной. Но сегодня непогода была не на небе. Она была на земле.
Шериф Лабрадор шёл по району один. Он не спал — сон не шёл, мысли душили, и он решил прогуляться, чтобы проветрить голову. В руке он держал кружку с остывшим кофе, который давно не пил, просто грел ладони о тёплые стенки. На нём была та самая форма — синяя, с медалью в форме лапы, с нашивками, которые он сам когда-то пришивал. Он надел её сегодня впервые после увольнения. Не потому что хотел что-то доказать. Просто потому что скучал.
Он свернул в переулок — тот самый, где когда-то гонялся за Меттатоном, где пахло сыростью и старой листвой. Здесь было тихо. Только ветер гонял мусор по асфальту, и где-то далеко хлопала неприкрытая дверь.
Он не услышал шагов. Не почувствовал дыхания. Не увидел тени. Она просто появилась из темноты, как призрак, как кошмар, как обещание, которое он не хотел слышать.
Андайн стояла перед ним. В полных доспехах, с копьём за спиной, с открытым лицом, без шлема. Её единственный глаз горел холодным, жёлтым огнём, а губы были сжаты в тонкую, злую линию. Красный хвост развевался за спиной, и в его движении чувствовалась такая сила, такая скрытая, неистовая ярость, что у Шерифа подкосились колени.
— Это твой последний день, — сказала она.
Голос её был тихим, почти шёпотом. Но в этой тишине он прозвучал как приговор.
Шериф попятился. Кружка выпала из его лап, разбилась о асфальт, и осколки разлетелись в разные стороны, звеня, как маленькие колокольчики. Он хотел что-то сказать — попросить пощады, объяснить, извиниться, — но слова застряли в горле.
— Не надо, — прошептал он.
— Поздно, — ответила Андайн.
Она не стала доставать копьё. Она не стала использовать магию. Она просто протянула руку — и её пальцы, сильные, чешуйчатые, с острыми когтями, вонзились в его голову. В виски. В череп. Плоть поддалась, как мокрая глина, и кровь — тёмная, густая, пахнущая железом — потекла по её пальцам, по запястью, по руке.
Шериф не закричал. Он не успел. Боль была такой мгновенной, такой всепоглощающей, что он просто замер, открыл рот, но не издал ни звука.
Андайн дёрнула. Резко. Сильно.
Голова отделилась от тела с хрустом, который разнёсся по переулку, отражаясь от стен, от мусорных баков, от фонарей. Позвоночник, блестящий, белый, с каплями крови, повис в воздухе, и на секунду показалось, что время остановилось.
Андайн держала голову Шерифа за волосы. Его глаза были широко открыты, в них застыл страх — тот самый, животный страх, который бывает только перед смертью. Его пасть была приоткрыта, и из неё текла кровь.
Она посмотрела на голову, потом на тело, которое рухнуло на асфальт с глухим стуком.
— Один, — сказала она.
Она пошла к дому Шерифа. Её шаги были тяжёлыми, уверенными, и сапоги оставляли на асфальте кровавые следы. Голова болталась в её руке, как маятник, и кровь капала на землю, оставляя за ней тёмную, извилистую дорожку.
Она подошла к двери, постучала. Три раза. Коротко.
Дверь открыла мать Шерифа — старая лабрадорша в коралловой куртке, с седой мордой и добрыми, но уставшими глазами. Она не спала — ждала сына, который обещал вернуться через час, а не вернулся через три. Она увидела голову. Увидела кровь. Увидела улыбку на лице Андайн.
— Я сделала свою цель, — сказала Андайн.
Мать закричала.
Этот крик разбудил весь дом. Отец Шерифа выбежал из спальни, на ходу натягивая штаны. Брат Шерифа выскочил из своей комнаты с бейсбольной битой в руках. Жена брата закричала, закрыв лицо руками. Додо проснулся и заплакал.
Они увидели голову. Увидели кровь. Увидели Андайн, которая стояла на пороге, сжимая в руке останки их сына, их брата, их дяди.
— Что ты наделала? — прошептал отец.
— Справедливость, — ответила Андайн.
Она повернулась и пошла прочь. Её шаги затихали в темноте.
Дом наполнился криками. Мать рыдала, упав на колени. Отец стоял, глядя на пустой дверной проём. Брат сжимал биту и не мог вымолвить ни слова. Додо плакал, не понимая, что случилось, но чувствуя, что мир рухнул.
А где-то в городе Андайн шла по улице, держа в руке голову Шерифа.
— Осталось двое, — сказала она.
Она свернула за угол и скрылась во тьме.
Ночь продолжалась. И никто не знал, что будет утром.
Но все знали, что этот день изменит всё.
Навсегда.
У мамы Шерифа Лабрадора всё расплывалось. Комната кружилась, стены наклонялись, и потолок, казалось, опускался, готовый раздавить её. Она сидела на кровати, сжимая в руках край одеяла, и пыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, и перед глазами всё ещё стояла та картина — голова сына в руках синей рыбы, кровь, капающая на пол, улыбка, полная торжества.
— Это был сон, — прошептала она. — Просто сон.
Она провела лапой по лицу, вытирая холодный пот. Рядом, на своей половине кровати, спокойно спал её муж — старый лабрадор с седой мордой, который храпел так громко, что, казалось, стены дрожали. Она посмотрела на него, потом на дверь, из-за которой доносилось ровное дыхание сына.
Шериф спал. Живой. Целый. Не в крови, не с вырванной головой, а просто спал, укрывшись одеялом, и его уши иногда дёргались во сне, будто он кого-то догонял.
Мать встала, прошла на кухню. Пол был холодным, и её лапы ступали бесшумно, как у призрака. Она открыла аптечку — старую, с облупившейся краской, — нашла пузырёк с таблетками, вытряхнула одну, проглотила, запила водой из-под крана.
— Таблетки, — сказала она. — Мои таблетки.
Она села за стол, положила голову на руки. В голове всё ещё кружилось, но сердце начало успокаиваться. Сон был слишком реальным. Слишком ярким. Слишком страшным.
— Кошмар, — сказала она. — Дурацкий кошмар.
Она посмотрела на календарь, который висел на стене. 13 сентября. Обычный день. Ничего особенного.
И тут она вспомнила про письмо. То самое, которое пришло вчера. Она встала, подошла к почтовому ящику, открыла его. Конверт лежал на месте — белый, аккуратный, с адресом, написанным крупными, нервными буквами. Она достала его, перевернула. На обратной стороне, в самом низу, мелким, едва заметным шрифтом было напечатано: «Доставить 31 октября».
— Что? — прошептала она.
Она посмотрела на дату на календаре. 13 сентября. Письмо должно было дойти через полтора месяца. А оно уже здесь.
— Ничего не понимаю, — сказала она.
Она надела пальто, вышла на улицу. Утро было серым, холодным, с низкими облаками, которые висели над городом, как мокрое одеяло. Ветер гонял по асфальту сухие листья, и они шуршали под ногами, как старые газеты. Она шла не спеша, сжимая конверт в руке, и думала о том, что, может быть, это знак. Может быть, всё не так плохо. Может быть, они ещё могут договориться.
Она увидела Андайн на скамейке в парке. Та сидела, закинув ногу на ногу, и ела яблоко — красное, сочное, хрустящее. На ней не было доспехов, только чёрная майка, синие джинсы и красные сапоги. Волосы были собраны в высокий хвост, повязка на левом глазу сидела ровно, и она казалась почти безобидной — если бы не взгляд. Тот самый взгляд, от которого у нормальных людей подкашиваются колени.
Мать Шерифа подошла к ней. Остановилась в двух шагах. Сжала конверт так, что бумага затрещала.
— Ты! — сказала она. — Это ты написала это письмо?
Андайн подняла голову. Посмотрела на неё. Её единственный глаз не выражал ничего — ни злобы, ни удивления, ни раскаяния.
— Да, — сказала она. — Я.
— Ты угрожаешь моему сыну? Ты хочешь его убить?
— Хотела, — ответила Андайн. — Но теперь передумала.
— Что? — не поняла мать.
Андайн откусила яблоко, прожевала, проглотила.
— Если ты настолько тупая, — сказала она, — то объясняю. Я хотела припугнуть вас на Хэллоуин. Просто мне одна птичка напела, что вы ящик редко открываете. И я была уверена, что вы откроете его где-то на Хэллоуин. Это был мой сюрприз. Мини-сюрприз.
Она усмехнулась.
— Но вы, как всегда, всё испортили.
Мать стояла, не в силах вымолвить ни слова.
— Ты... ты хотела напугать нас? На Хэллоуин?
— Ага, — сказала Андайн. — Пошутить. Поднять настроение.
— Это не шутка, — сказала мать. — Это угроза.
— Для кого как, — ответила Андайн.
Она доела яблоко, бросила огрызок в урну, встала.
— Эх, — сказала она. — Всё равно никто не ценит моего чувства юмора.
Она развернулась и пошла прочь. Её сапоги стучали по асфальту, и ветер играл с её хвостом.
Мать смотрела ей вслед.
— Сумасшедшая, — прошептала она.
Она посмотрела на конверт, потом на календарь в телефоне.
13 сентября.
— Ничего не понимаю, — сказала она.
Она разорвала письмо и бросила в урну.
— Пусть идёт к чёрту.
Она пошла домой.
Андайн шла по улице и улыбалась.
— Хорошо получилось, — сказала она. — Немного не так, но хорошо.
Она свернула за угол и скрылась из виду.
А в городе продолжалась жизнь.
Обычная. Скучная. Слишком спокойная.
Но ненадолго.
Шериф Лабрадор проснулся от того, что за окном кто-то громко смеялся. Не кричал, нет — просто смеялся, звонко, радостно, так, как смеются только на праздниках, когда забываешь о проблемах, о работе, о том, что завтра снова наступает понедельник. Он сел на кровати, потёр лапами морду, зевнул. В комнату заглянуло солнце — яркое, осеннее, и на секунду ему показалось, что всё не так уж плохо. Что жизнь продолжается. Что он ещё нужен.
Он встал, натянул джинсы, футболку, кепку. Форму он надевать не стал — не хотел. Не потому, что стыдно. Просто потому, что сегодня хотелось быть не шерифом, а просто псом. Который идёт гулять.
Он вышел на улицу. Город жил своей жизнью — машины сигналили, дети бежали в школу, кто-то выгуливал собак. Обычный день. Но не совсем. В воздухе пахло чем-то праздничным — сладкой ватой, попкорном, осенними листьями. И музыка играла — громкая, ритмичная, с басами и синтезаторами.
Фестиваль. Какой-то фестиваль. Он не знал, какой именно — может, День урожая, может, просто выходной. Но людей было много, и они веселились. Дети бегали с воздушными шарами, взрослые пили кофе, старики сидели на скамейках и улыбались.
Он встретил Доби и Папийон у фонтана. Они тоже были в гражданском — без формы, без значков, без власти. Просто друзья, которые решили провести день вместе.
— Привет, — сказал Доби.
— Привет, — ответил Шериф.
— Ты как? — спросила Папийон.
— Нормально, — сказал Шериф. — А вы?
— Тоже, — ответил Доби.
Они пошли гулять. Смотрели на детей, на аттракционы, на торговцев, которые зазывали прохожих. Шериф купил сахарную вату — розовую, пушистую, и она таяла на языке, оставляя сладкое послевкусие.
— Хороший день, — сказал он.
— Хороший, — согласилась Папийон.
И тут они увидели Антел.
Она стояла у детской площадки, пригнувшись, и что-то шептала маленькому щенку, который играл в песочнице. Щенок не слушал — он строил башню, и его глаза были прикованы к делу. Антел огляделась по сторонам, убедилась, что никто не смотрит, и протянула лапу.
— Пойдём со мной, — прошептала она. — Я покажу тебе кое-что интересное.
Щенок поднял голову. В его глазах мелькнуло любопытство, но он ещё не знал, что нельзя доверять незнакомцам.
— Не ходи с ней! — закричал Шериф, но было поздно.
Антел уже схватила щенка за лапу и тащила его в сторону кустов.
Но тут из-за угла выскочило что-то металлическое, сверкающее, с длинными руками и красными глазами. Робот — нет, не робот, устройство. Оно схватило Антел своими железными клешнями, подняло в воздух и понесло к центру площади, где было больше всего людей.
— Смотрите! — закричал кто-то. — Она пыталась украсть ребёнка!
Толпа загудела. Люди расступились, и Антел оказалась в центре, подвешенная в воздухе, как кукла. Её фиолетовые глаза расширились от страха, она пыталась вырваться, но металлические руки держали крепко.
К устройству подошла Андайн. Без доспехов, без копья, без шлема. В чёрной майке, синих джинсах, красных сапогах. Её единственный глаз горел холодным, жёлтым огнём.
— Отдай её, — сказала она.
— Нет, — ответило устройство голосом, похожим на скрежет металла.
— Я сказала — отдай.
— Нет.
Андайн шагнула вперёд, схватила устройство за руку и вырвала Антел из его клешней. Та упала на землю, закричала, но Андайн уже держала её за шкирку, как котёнка.
— Отдай её, — сказал Шериф, подходя ближе.
— А то что? — спросила Андайн. — Ударишь? Давай, попробуй.
Она отпустила Антел и встала перед Шерифом, расставив руки в стороны.
— Давай, — сказала она. — Ударь.
Шериф не ожидал. Он никогда не думал, что ему придётся ударить женщину. Но перед ним была не женщина. Перед ним был монстр. Тот, кто угрожал его семье. Тот, кто писал письма с угрозами. Тот, кто уже убивал.
Он замахнулся и ударил. В живот. Со всей силы, на которую был способен.
Кулак встретился с телом Андайн. И будто ударил о кирпич. О камень. О стену. Боль пронзила его лапу, и он отшатнулся, сжимая покрасневшие костяшки.
— Ой-ой-ой, — сказал он.
— Смотри, как надо, — сказала Андайн.
Она размахнулась и ударила его в морду. Кровь брызнула из носа, и Шериф отлетел на несколько метров, приземлившись на спину. Три зуба выпали и покатились по асфальту, звеня, как маленькие монетки.
Его мама закричала. Друзья и родственники побежали к нему.
— Шериф! Шериф, ты как?
Он не ответил. Он лежал на спине, глядя в небо, и не мог поверить, что это происходит наяву.
Андайн стояла над ним, уперев руки в бока.
— А ты, — сказала она, повернувшись к Антел. — За мной, шлюха ебанная, спящая с тремя хачами одновременно.
Ондин, который стоял в толпе и наблюдал за происходящим, засмеялся. Громко, раскатисто, так, что стёкла в ближайших домах задрожали.
— ХАХАХАХАХАХАХА! — заорал он. — Андуха, Синяя Рыбуха, никогда так не говорила!
Он чуть не упал, держась за живот.
— Заткнись, — сказала Андайн.
— Не заткнусь! — ответил Ондин. — Это же золото!
Она толкнула Антел в спину.
— Иди, — сказала она. — Поговорим.
Антел пошла, спотыкаясь, её фиолетовые волосы свисали грязными прядями, и она не поднимала глаз.
— Пинком под зад, — сказала Андайн и пнула её.
Антел взвизгнула, но не остановилась.
Они пошли в сторону штаба.
Доби подошёл к Шерифу, помог ему подняться.
— У нас связи есть, — сказал он. — Мы сможем...
Ондин резко повернулся. Его лицо стало серьёзным, даже злым.
— А ну пошёл вон отсюда, — сказал он. — Будет мне тут бывший ментяра угрожать.
Он шагнул к Доби, навис над ним.
— И запомни, — сказал он. — Я заместитель главы королевской стражи. И связей у меня тоже немало. И ты будешь их, поверь мне, очень долго расхлёбывать.
Доби отступил. Он не боялся, но и не хотел войны.
— Ладно, — сказал он. — Ладно.
Ондин развернулся и пошёл за Андайн.
Толпа расступилась перед ним.
Никто никогда не слышал таких фраз. Потому что в их мире таких слов не было. Но теперь они были. И это меняло всё.
Шериф стоял, вытирая кровь с лица, и смотрел вслед уходящим монстрам.
— Что это было? — спросил он.
— Не знаю, — ответил Доби. — Но, кажется, они объявили войну.
— Или просто показали, кто здесь главный, — сказала Папийон.
Они замолчали.
А в городе продолжался фестиваль.
Музыка играла, дети смеялись, и никто не знал, что только что здесь произошло.
Но все чувствовали — что-то изменилось.
Навсегда.
Папирус стоял в тени старого дуба, прислонившись спиной к шершавому стволу, и курил. Сигарета дымилась в его костяных пальцах, и дым, тонкий, голубоватый, поднимался к небу, растворяясь в осенней прохладе. Он курил не потому, что хотел — скелеты не чувствуют никотиновой тяги. Он курил потому, что это было красиво. Потому что дым, выходящий из пустых глазниц, выглядел загадочно. Потому что Санс когда-то курил, и Папирусу казалось, что так он становится ближе к брату.
Он затянулся, выпустил дым через рот. Клубы серого тумана обвили его череп, и на секунду он почувствовал себя почти живым.
Папийон шла по аллее, разглядывая прохожих. Она была в своей обычной одежде — без формы, без значков, без пистолета. Просто молодая собачка в куртке и джинсах, которая пыталась забыть, что её уволили. Она заметила Папируса издалека — его шарф развевался на ветру, и дым, поднимающийся над головой, был виден за сто метров.
— Папирус! — крикнула она, подходя ближе. — Что ты делаешь?
— КУРЮ, — ответил Папирус, не поворачивая головы.
— Это вредно! — сказала Папийон, вставая напротив и уперев лапы в бока.
Она подняла указательный палец — так, как это делают учителя в школе, когда объясняют детям, почему нельзя есть снег или обижать котят.
— Ты знаешь, что курение вызывает рак лёгких, болезни сердца, разрушает зубы и делает кожу жёлтой?
Папирус посмотрел на неё. Его пустые глазницы не выражали ничего.
— Папийон, — сказал он. — Я СКЕЛЕТ.
— И что? — не поняла она.
— У МЕНЯ ОРГАНОВ ТО НЕТ, — сказал Папирус, выпуская дым через нос. — ОДНИ ЧЕРЕП ДА КОСТИ.
Он засмеялся. Смех вышел сухим, костяным, почти жутким, но в нём слышалось что-то весёлое, почти детское.
— ХЫХЫХЫХЫ! — заливался Папирус. — КАК У МЕНЯ МОЖЕТ БЫТЬ РАК ЛЁГКИХ, ЕСЛИ У МЕНЯ НЕТ ЛЁГКИХ? КАК МОГУТ БОЛЕТЬ ЗУБЫ, ЕСЛИ ИХ НЕТ? КАКАЯ КОЖА? КАКИЕ БОЛЕЗНИ?
Папийон опустила палец. Она не знала, что ответить.
— Это... это не важно, — сказала она. — Курение — это плохая привычка. Ты подаёшь плохой пример детям.
— КАКИМ ДЕТЯМ? — спросил Папирус, оглядываясь. — ЗДЕСЬ НЕТ ДЕТЕЙ.
— А вдруг они увидят?
— ТОГДА ОНИ УВИДЯТ, ЧТО СКЕЛЕТЫ НЕ УМИРАЮТ ОТ РАКА, — сказал Папирус. — И ЭТО БУДЕТ ХОРОШИЙ УРОК БИОЛОГИИ.
Он сделал последнюю затяжку, затушил сигарету о ствол дерева и бросил окурок в урну.
— НЕ ВОЛНУЙСЯ, — сказал он. — Я ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС. СО МНОЙ НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ.
— Ты самоуверенный, — сказала Папийон.
— Я РЕАЛИСТ, — ответил Папирус.
Он поправил шарф и пошёл дальше.
Папийон смотрела ему вслед.
— Странный, — сказала она.
— НО НЕ ПЛОХОЙ, — раздался голос сзади.
Она обернулась. За ней стоял Ондин.
— Он прав, — сказал Ондин. — Скелетам не страшны болезни.
— Но это не значит, что нужно курить, — сказала Папийон.
— А что значит? — спросил Ондин.
— Не знаю, — ответила Папийон. — Просто... не нужно.
Ондин усмехнулся.
— Ты хорошая, — сказал он. — Но слишком правильная.
Он пошёл за Папирусом.
Папийон осталась стоять под дубом, глядя на пустую аллею.
— Странные, — сказала она. — Все они странные.
Она пошла в другую сторону.
А в городе продолжался фестиваль.
Музыка играла, дети смеялись, и никто не обращал внимания на скелета, который курил в тени дуба.
Потому что это было нормально.
Ну, почти.
В штабе королевской стражи было тихо. Слишком тихо для такого напряжённого вечера. За окном уже темнело, фонари зажигались один за другим, и их жёлтый свет проникал сквозь жалюзи, отбрасывая на стены полосатые, дрожащие тени. В кабинете Андайн горела только настольная лампа — старая, с зелёным абажуром, которую она нашла в подвале и почему-то полюбила. Свет был тусклым, но достаточным, чтобы видеть лица.
Андайн сидела за своим столом, откинувшись на спинку кресла, и сжимала в руках кружку с давно остывшим кофе. Её единственный глаз был прищурен, губы сжаты в тонкую, злую линию, и вся её поза выражала глубочайшее недовольство.
— Тупые менты, — сказала она. — Вечно всё портят.
Ондин стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на улицу. Он не спорил. Он знал, что когда сестра в таком настроении, лучше молчать и не лезть.
Альфис сидела напротив Антел, которая занимала стул в центре комнаты. Её руки были связаны за спиной — обычной верёвкой, которую Ондин нашёл в подсобке. Она не сопротивлялась. Не кричала. Не просила о пощаде. Просто сидела, опустив голову, и смотрела в пол.
— Отвечай мне, — сказала Альфис. Её голос был спокойным, ровным, но в этой спокойствии чувствовалась такая сила, такое скрытое, сжатое напряжение, что Антел невольно вздрогнула. — Где остальные?
Антел молчала. Её фиолетовые волосы свисали грязными прядями, закрывая лицо. Она не поднимала головы. Не отвечала.
— Я тебя спрашиваю, — повторила Альфис.
— Ничего не скажу, — прошептала Антел.
— Уверена?
— Уверена.
Андайн встала. Поставила кружку на стол, обошла его, остановилась перед Антел. Посмотрела на неё сверху вниз. Её единственный глаз горел холодным, жёлтым огнём.
— Ты думаешь, мы шутим? — спросила она.
— Я не думаю, — ответила Антел. — Я знаю, что вы не шутите.
— Тогда говори.
— Нет.
Андайн размахнулась и дала ей пощёчину. Сильную. Такую, что голова Антел мотнулась в сторону, и из разбитой губы потекла кровь.
— Говори, — повторила Андайн.
— Нет, — сказала Антел.
Андайн замахнулась снова, но Альфис остановила её.
— Подожди, — сказала она. — Есть пытка лучше.
— Какая? — спросила Андайн.
Альфис улыбнулась. Улыбка была страшной — не злой, не жестокой, а какой-то другой, чужой, непонятной.
— Алкоголь, — сказала она.
— Что? — не понял Ондин, оборачиваясь.
— Алкоголь, — повторила Альфис. — Она не хочет говорить. Мы напоим её. До беспамятства. А потом спросим снова.
Андайн усмехнулась.
— Хорошая идея, — сказала она.
Она подошла к шкафу, открыла дверцу. Там, на нижней полке, стояли бутылки. Много бутылок. Тридцать. Может, больше. Водка, вино, коньяк, виски — всё, что они нашли в доме Ториэль, в лаборатории, в заброшенных домах деревни. Андайн достала одну, открыла.
— Ну что, — сказала она, подходя к Антел. — Будем пить или говорить?
— Я не буду пить, — сказала Антел.
— Будешь, — ответила Андайн.
Она схватила Антел за волосы, запрокинула ей голову, приставила горлышко бутылки к её губам.
— Пей, — сказала она.
Антел сжала губы.
— Пей, я сказала!
Она влила водку ей в рот. Антел закашлялась, забилась, но Андайн держала крепко. Водка текла по подбородку, по шее, по груди.
— Ещё, — сказала Андайн.
Она взяла вторую бутылку.
— Где остальные? — спросила Альфис.
— Не скажу, — прохрипела Антел.
Третья бутылка.
— Где Волк?
— Не...
Четвёртая.
— Где мамба?
— Я...
Пятая. Шестая. Седьмая.
Глаза Антел затуманились, голова откинулась назад, и она перестала сопротивляться. Алкоголь делал своё дело — она теряла контроль, теряла волю, теряла страх.
— Где они? — спросила Альфис.
— В подвале... — прошептала Антел. — Старый кинотеатр...
— Адрес?
— Улица Красок... дом 13...
Альфис кивнула Андайн. Та отпустила Антел. Та сползла на пол, свернулась калачиком и затихла.
— Спи, — сказала Андайн. — Завтра будет новый день.
Она повернулась к Ондину.
— Ты слышал?
— Слышал, — ответил Ондин. — Едем?
— Едем, — сказала Андайн.
Они вышли.
Альфис осталась с Антел.
— Зачем ты это сделала? — спросила она, глядя на спящую женщину.
Антел не ответила. Она спала. И видела сны. Или не видела.
Альфис накрыла её пледом.
— Спи, — сказала она. — Завтра всё решится.
Она выключила свет.
В комнате стало темно.
Только где-то вдалеке лаяла собака.
Или волк.
Или просто ветер.
Они не знали. И не хотели знать.
Они хотели спать.
И спали.
И этого было достаточно.
Они пошли туда — на Улицу Красок, старый промышленный район, где когда-то пахло краской и растворителем, а теперь только сыростью и запустением. Старый кинотеатр стоял в конце улицы, прижавшись к глухой стене, как побитая собака, которая боится людей. Его фасад был исписан граффити, стёкла выбиты, и из тёмных проёмов тянуло холодом и плесенью. Ондин шёл первым, его доспехи тихо позвякивали, и он держал копьё наготове. Андайн замыкала шествие, её сапоги гулко стучали по асфальту, и в её единственном глазу горел холодный, жёлтый огонь.
— Здесь, — сказал Ондин, останавливаясь у двери.
Андайн толкнула её — дверь не поддалась.
— С другой стороны, — сказал Ондин.
Они обошли здание, нашли чёрный ход. Дверь была приоткрыта, и из неё тянуло запахом горелой еды и дешёвых сигарет. Андайн вошла первой, копьё в её руке засветилось.
Внутри было темно. Они включили фонарики на телефонах, и лучи заплясали по стенам, выхватывая из темноты груды мусора, старые кресла, порванные афиши. Где-то капала вода, где-то скрежетал металл.
— Сюда, — сказал Ондин, указывая на лестницу вниз.
Они спустились. Подвал встретил их запахом сырости и страха. Волк сидел на перевёрнутом ящике, сжимая в руках кружку с чем-то горячим. Мамба скользила по полу, её красноватые глаза шарили по углам в поисках угрозы. Они не ждали гостей. Они не были готовы.
— Руки вверх, — сказала Андайн.
Волк выронил кружку. Мамба зашипела. Но сопротивляться не стали — они знали, что бесполезно.
Ондин надел на них наручники — магические, которые Альфис сделала специально для таких случаев. Волк попытался вырваться, но копьё Ондина упёрлось ему в грудь.
— Не рыпайся, — сказал Ондин.
— Сдохни, — ответил Волк.
— Потом, — сказал Ондин.
Они вывели их на улицу. Волк шёл, опустив голову, его сломанная рука болела, но он не жаловался. Мамба скользила, её тело дрожало. Антел уже была в камере — пьяная, невменяемая, не способная даже говорить.
В штабе королевской стражи их посадили в камеры. Три отдельные камеры, чтобы не сговаривались. Тяжёлые двери закрылись с глухим стуком, и ключи повернулись в замках.
— Это проще простого, — сказала Андайн, вытирая руки.
Она повернулась и пошла к выходу.
Волк сидел на лежаке, сжимая прутья решётки, и смотрел на Антел, которая спала на своём лежаке, свернувшись калачиком. Её лицо было бледным, волосы спутанными, и она что-то бормотала во сне — не то бред, не то молитву.
— Зачем ты нас сдала? — спросил Волк.
Антел не ответила.
— Я тебя спрашиваю, — повторил Волк громче.
Антел не ответила.
— Зачем? — почти закричал Волк.
Антел не слышала. Она была пьяна. Водка, вино, коньяк — всё смешалось в её голове, и она видела странные сны. Сны, в которых она была свободна. Сны, в которых не было монстров. Сны, в которых она была просто учёным, а не преступницей.
— Чёрт, — сказал Волк, отпуская прутья.
Он сел на лежак, обхватил голову руками.
— Чёрт, чёрт, чёрт.
Мамба молчала. Она свернулась в клубок в углу своей камеры и не двигалась. Только её красноватые глаза блестели в темноте, как два уголька.
Андайн поднялась на свой этаж, села за стол.
— Всё, — сказала она. — С бандитами покончено.
— Ты уверена? — спросил Ондин, входя в кабинет.
— Да, — ответила Андайн. — Они в клетке.
— А Шериф?
— Шериф — это другое, — сказала Андайн. — Он не преступник. Он просто... неправильный.
Она откинулась на спинку стула.
— Но я с ним разберусь.
— Когда?
— Скоро, — сказала Андайн. — Не сейчас. Сейчас — отдых.
Ондин кивнул.
— Спокойной ночи, — сказал он.
— Спокойной ночи, — ответила Андайн.
Он вышел.
Андайн осталась одна. Взяла игрушечного кита, прижала к груди.
— Ещё не вечер, — сказала она. — Ещё не вечер.
Она закрыла глаза.
За окном темнело. Наступал вечер.
И никто не знал, что принесёт завтрашний день.
Но сегодня — сегодня всё было кончено.
Почти.
В кабинет Ондина вошли Шериф Лабрадор, Доби и Папийон. Они были в своей обычной одежде — без формы, без значков, без оружия, но в их походке и взглядах читалась та самая, полицейская уверенность, которую не может убить даже увольнение. Шериф нёс в руках папку с бумагами — наверное, какие-то документы, жалобы, ордера. Доби стоял чуть позади, его челюсть была сжата, а глаза смотрели в пол. Папийон держалась прямо, но её большие уши были опущены, и она то и дело поправляла очки, которые съезжали на кончик носа.
— Мы заберём преступников, — сказал Шериф, не здороваясь. — А позже проведём суд. В настоящем суде. И их посадят в тюрьму.
Ондин сидел за своим столом, положив ноги на столешницу, и листал какую-то книгу. Он поднял голову, посмотрел на непрошеных гостей. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось раздражение.
— Они уже ждут суда, — сказал он. — И отправятся в темницу. На столько, на сколько надо.
— Их надо в тюрьму, а не в темницу, — сказал Шериф. — И нужен суд. Настоящий. С адвокатами, с присяжными, с правом на защиту.
— Это одно и то же, — сказал Ондин, закрывая книгу.
— Нет, — сказал Шериф. — Это разные вещи.
В этот момент в кабинет вошла Альфис. Она была в своём лабораторном халате, с планшетом в руках, и её лицо было серьёзным.
— Это одно и то же, — сказала она, поправляя очки. — Так скажите, пожалуйста, вы считаете, что это разное?
— Да, — сказал Шериф.
— Тогда объясните, — сказала Альфис. — Что разного? Если в темнице просто мало света. А сидеть они будут так же, как обычные преступники в тюрьмах. Только в темницах. Столько лет, сколько дадут.
Шериф открыл рот, но не нашёлся, что ответить.
— Вы сами просто не хотите принять нас, — сказала Андайн, входя в кабинет.
Она была без доспехов, без копья, но в её голосе чувствовалась такая сила, такое скрытое, сжатое напряжение, что Доби невольно попятился.
— Вы — истинные, кто следит за порядком, — сказала она, глядя на Шерифа. — А когда пришла королевская стража, пошла конкуренция. Вражда. Зависть.
— Это не так, — сказал Шериф.
— Так, — сказала Андайн. — Поймите вы в конце концов, что вы не добрые, не нежные, не ласковые и не пушинки. Вы читаете лекции всем жителям города. Детям, которые что-то воровали. Как вы.
Она передразнила его, скорчив голос:
— «Воровать плохо!» А потом — «Мы не будем вас наказывать, потому что мы добрые. Во всём мире добро, и оно побеждает».
— Это не так, — повторил Шериф, но его голос дрогнул.
— Скажу тебе правду, — сказала Андайн. — Не все белые и пушистые, как вы. Поймите, что баланс мира делится на добро и зло. А не только на добро.
Она шагнула ближе.
— Да, я могу быть злой. Агрессивной. Вы видите меня такой. Но я добра и дружелюбна, когда ко мне так же относятся.
— Я...
— Дай договорить, — перебила Андайн. — Я была злая в первые дни, когда мы переехали сюда. Я от злости нагрубила твоему племяннику. А ты первый мне нагрубил. Ты даже не спросил: «Всё ли хорошо? Всё ли в порядке?» А ты сразу: «Это ты толкнула Додо».
Шериф опустил голову.
— Запомни, — сказала Андайн. — Как ты к людям, так и они к тебе. Ты думаешь, что все будут с тобой дружить? Что у тебя, кроме злых злодеев, нет врагов? Пойми ты уже в конце концов: если кто-то не хочет с тобой дружить, как мы, например, или враждуем, это не значит, что мы злодеи и творим зло!
Она перевела дух.
— Я приручаю своих бойцов быть строгими с нарушителями. Я делаю по закону. И мне плевать на возраст! Отвечать надо!
Она посмотрела на Шерифа, на Доби, на Папийон.
— Вы просто жалкие, — сказала она. — У тебя слишком доброе сердце. Ты как Папирус. Хотя... вы слишком добрые для этого мира. А мы слишком жестокие.
— Это не так, — прошептал Шериф.
— Так, — сказала Андайн. — Вы даже близко не стоите с Папирусом. Тот хотя бы сражается. А вы? Вы читаете лекции. И всё.
Она усмехнулась.
— Вас, конечно, весь город любит. А мы то что? Мы обычные монстры. Монстры — объект для буллинга и травли.
Она замолчала.
В кабинете стало тихо. Только часы тикали на стене, да где-то вдалеке лаяла собака.
— Мы не хотели вас обидеть, — сказал Шериф.
— Но обидели, — ответила Андайн. — И теперь пожинаете плоды.
Она повернулась к столу, села в кресло.
— Уходите, — сказала она. — У нас работа.
Шериф, Доби и Папийон вышли. Молча. Не оглядываясь.
Альфис посмотрела на Андайн.
— Ты жёстко, — сказала она.
— Надо было, — ответила Андайн.
Она взяла кружку с кофе, сделала глоток.
— Может, теперь до них дойдёт.
— Надеюсь, — сказала Альфис.
Она вышла.
Ондин остался сидеть за столом, глядя на закрытую дверь.
— Сильная речь, — сказал он.
— Спасибо, — ответила Андайн.
Она откинулась на спинку кресла.
— Но это не конец.
— Я знаю, — сказал Ондин.
— Это только начало.
— Я знаю.
Они замолчали.
За окном темнело. Наступал вечер.
И никто не знал, что принесёт завтрашний день.
Но сегодня — сегодня они сделали всё, что могли.
И этого было достаточно.
В кабинет Ондина вошли Шериф Лабрадор, Доби и Папийон. Они были в своей обычной одежде — без формы, без значков, без оружия, но в их походке и взглядах читалась та самая, полицейская уверенность, которую не может убить даже увольнение. Шериф нёс в руках папку с бумагами — наверное, какие-то документы, жалобы, ордера. Доби стоял чуть позади, его челюсть была сжата, а глаза смотрели в пол. Папийон держалась прямо, но её большие уши были опущены, и она то и дело поправляла очки, которые съезжали на кончик носа.
— Мы заберём преступников, — сказал Шериф, не здороваясь. — А позже проведём суд. В настоящем суде. И их посадят в тюрьму.
Ондин сидел за своим столом, положив ноги на столешницу, и листал какую-то книгу. Он поднял голову, посмотрел на непрошеных гостей. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось раздражение.
— Они уже ждут суда, — сказал он. — И отправятся в темницу. На столько, на сколько надо.
— Их надо в тюрьму, а не в темницу, — сказал Шериф. — И нужен суд. Настоящий. С адвокатами, с присяжными, с правом на защиту.
— Это одно и то же, — сказал Ондин, закрывая книгу.
— Нет, — сказал Шериф. — Это разные вещи.
В этот момент в кабинет вошла Альфис. Она была в своём лабораторном халате, с планшетом в руках, и её лицо было серьёзным.
— Это одно и то же, — сказала она, поправляя очки. — Так скажите, пожалуйста, вы считаете, что это разное?
— Да, — сказал Шериф.
— Тогда объясните, — сказала Альфис. — Что разного? Если в темнице просто мало света. А сидеть они будут так же, как обычные преступники в тюрьмах. Только в темницах. Столько лет, сколько дадут.
Шериф открыл рот, но не нашёлся, что ответить.
— Вы сами просто не хотите принять нас, — сказала Андайн, входя в кабинет.
Она была без доспехов, без копья, но в её голосе чувствовалась такая сила, такое скрытое, сжатое напряжение, что Доби невольно попятился.
— Вы — истинные, кто следит за порядком, — сказала она, глядя на Шерифа. — А когда пришла королевская стража, пошла конкуренция. Вражда. Зависть.
— Это не так, — сказал Шериф.
— Так, — сказала Андайн. — Поймите вы в конце концов, что вы не добрые, не нежные, не ласковые и не пушинки. Вы читаете лекции всем жителям города. Детям, которые что-то воровали. Как вы.
Она передразнила его, скорчив голос:
— «Воровать плохо!» А потом — «Мы не будем вас наказывать, потому что мы добрые. Во всём мире добро, и оно побеждает».
— Это не так, — повторил Шериф, но его голос дрогнул.
— Скажу тебе правду, — сказала Андайн. — Не все белые и пушистые, как вы. Поймите, что баланс мира делится на добро и зло. А не только на добро.
Она шагнула ближе.
— Да, я могу быть злой. Агрессивной. Вы видите меня такой. Но я добра и дружелюбна, когда ко мне так же относятся.
— Я...
— Дай договорить, — перебила Андайн. — Я была злая в первые дни, когда мы переехали сюда. Я от злости нагрубила твоему племяннику. А ты первый мне нагрубил. Ты даже не спросил: «Всё ли хорошо? Всё ли в порядке?» А ты сразу: «Это ты толкнула Додо».
Шериф опустил голову.
— Запомни, — сказала Андайн. — Как ты к людям, так и они к тебе. Ты думаешь, что все будут с тобой дружить? Что у тебя, кроме злых злодеев, нет врагов? Пойми ты уже в конце концов: если кто-то не хочет с тобой дружить, как мы, например, или враждуем, это не значит, что мы злодеи и творим зло!
Она перевела дух.
— Я приручаю своих бойцов быть строгими с нарушителями. Я делаю по закону. И мне плевать на возраст! Отвечать надо!
Она посмотрела на Шерифа, на Доби, на Папийон.
— Вы просто жалкие, — сказала она. — У тебя слишком доброе сердце. Ты как Папирус. Хотя... вы слишком добрые для этого мира. А мы слишком жестокие.
— Это не так, — прошептал Шериф.
— Так, — сказала Андайн. — Вы даже близко не стоите с Папирусом. Тот хотя бы сражается. А вы? Вы читаете лекции. И всё.
Она усмехнулась.
— Вас, конечно, весь город любит. А мы то что? Мы обычные монстры. Монстры — объект для буллинга и травли.
Она замолчала.
В кабинете стало тихо. Только часы тикали на стене, да где-то вдалеке лаяла собака.
— Мы не хотели вас обидеть, — сказал Шериф.
— Но обидели, — ответила Андайн. — И теперь пожинаете плоды.
Она повернулась к столу, села в кресло.
— Уходите, — сказала она. — У нас работа.
Шериф, Доби и Папийон вышли. Молча. Не оглядываясь.
Альфис посмотрела на Андайн.
— Ты жёстко, — сказала она.
— Надо было, — ответила Андайн.
Она взяла кружку с кофе, сделала глоток.
— Может, теперь до них дойдёт.
— Надеюсь, — сказала Альфис.
Она вышла.
Ондин остался сидеть за столом, глядя на закрытую дверь.
— Сильная речь, — сказал он.
— Спасибо, — ответила Андайн.
Она откинулась на спинку кресла.
— Но это не конец.
— Я знаю, — сказал Ондин.
— Это только начало.
— Я знаю.
Они замолчали.
За окном темнело. Наступал вечер.
И никто не знал, что принесёт завтрашний день.
Но сегодня — сегодня они сделали всё, что могли.
И этого было достаточно.
Они сидят в кафе. Маленьком, уютном, с деревянными столами и запахом корицы. За окном моросит дождь — мелкий, осенний, бесконечный, который начался ещё утром и, кажется, не собирается заканчиваться. Внутри тепло, пахнет кофе и свежей выпечкой. На стойке разложены пирожные — шоколадные, с кремом, с ягодами. За соседним столиком сидит молодая кошка с ноутбуком, что-то печатает и то и дело отпивает из кружки. У окна — старый пёс в кепке, читает газету, шуршит страницами. Обычное утро в обычном кафе. Но для них — особенное. Потому что они здесь вдвоём. Потому что сегодня нет войны. Потому что можно просто сидеть, пить кофе и молчать.
Ондин заказал два капучино — себе и Андайн, — и два круассана с шоколадной начинкой. Андайн смотрела в окно, на мокрые улицы, на людей, которые спешили по своим делам, кутаясь в куртки и пальто. Её единственный глаз был спокоен, почти безмятежен. Она не думала о бандитах, о полицейских, о Шерифе, о письмах. Она думала о том, что кофе пахнет хорошо, что круассан, наверное, вкусный, и что Ондин — хороший брат. Даже когда молчит.
— Ты как? — спросил Ондин, размешивая сахар.
— Нормально, — ответила Андайн, не отрывая взгляда от окна.
— Не ври, — сказал Ондин.
— А зачем врать? — спросила Андайн. — Ты же видишь.
— Вижу, — сказал Ондин. — Ты устала.
— Все устали, — ответила Андайн.
— Но ты — больше всех, — сказал Ондин.
— Неправда, — сказала Андайн. — Альфис устала больше. Она же беременна.
— Альфис устала по-своему, — сказал Ондин. — А ты — по-своему.
Андайн повернулась к нему.
— Ты психолог? — спросила она.
— Нет, — ответил Ондин. — Я брат.
Она усмехнулась.
— Ладно, — сказала она. — Я устала. Очень. Но не сдаюсь.
— Я знаю, — сказал Ондин.
Официант принёс кофе и круассаны. Поставил на стол, пожелал приятного аппетита и ушёл. Андайн взяла кружку, поднесла к губам, сделала глоток. Кофе был горячим, горьковатым, с молочной пенкой.
— Хорошо, — сказала она.
— Да, — ответил Ондин.
Он отломил кусочек круассана, положил в рот.
— Вкусно.
— Ага, — сказала Андайн.
Они ели молча, слушая, как за окном шуршит дождь, как где-то вдалеке лает собака, как тикают часы на стене. Время шло, но они не торопились.
— Помнишь, как мы впервые попали в кафе? — спросил Ондин.
— Помню, — ответила Андайн. — Мы не знали, что заказывать. Смотрели на меню, как на заклинание.
— А потом ты заказала чёрный кофе и сказала, что он горький, как жизнь, — сказал Ондин.
— А ты заказал капучино и сказал, что он сладкий, как надежда, — ответила Андайн.
Они засмеялись. Тихо, почти беззвучно, но в этом смехе слышалось что-то тёплое, домашнее, такое, что бывает только между теми, кто прошёл через огонь и воду.
— Дураки мы, — сказала Андайн.
— Дураки, — согласился Ондин.
Они допили кофе. Андайн отодвинула кружку, откинулась на спинку стула.
— Пойдём, — сказала она. — Работа ждёт.
— Пойдём, — ответил Ондин.
Он позвал официанта, расплатился. Они вышли на улицу. Дождь всё ещё шёл, но уже не такой сильный — мелкий, противный, но терпимый.
— Спасибо, — сказала Андайн.
— За что? — спросил Ондин.
— За кофе. За круассан. За то, что ты есть.
— Не за что, — сказал Ондин.
Он взял её под руку.
— Пойдём, — сказал он.
— Пойдём, — ответила она.
Они пошли в сторону штаба.
А за окном кафе остались пустые кружки, крошки от круассанов и тепло, которое они принесли с собой.
Хотя бы на время.
Меттатон сидел у себя в отеле. Номере, который ему выделили после того, как он помог монстрам захватить город. Комната была большой, светлой, с высокими потолками и панорамными окнами. На стенах висели его портреты — в розовых доспехах, на сцене, с микрофоном в руке. На полу валялись сценарии, диски, костюмы. В углу стояла тележка с комнатными растениями, которые он поливал раз в неделю, когда вспоминал. За окном уже темнело, и фонари зажигались один за другим, отбрасывая на стены жёлтые, дрожащие круги.
— Скучно, — сказал Меттатон сам себе.
Он встал с дивана, прошёлся по комнате, поправил галстук. Его экран-лицо мигал, отражая эмоции — сначала скуку, потом задумчивость, потом злую усмешку.
— Пойду развлекусь, — сказал он.
Он вышел из отеля и пошёл в сторону полицейского участка — того самого, который теперь ютился на втором этаже, в тесных кабинетах, где не хватало места даже для стульев. Он знал, что Шериф Лабрадор, Доби и Папийон теперь там. Сидят, скучают, ненавидят монстров. Он хотел подколоть их. Немного. Не со зла — так, ради смеха.
Он вошёл в здание, поднялся на второй этаж. Дверь в полицейский участок была открыта — они не ждали гостей. Меттатон заглянул внутрь. Шериф сидел за столом, пил остывший кофе и смотрел в стену. Доби листал какие-то бумаги. Папийон стояла у окна, глядя на улицу.
— Добрый вечер, господа полицейские! — пропел Меттатон, вкатываясь в комнату на своих колёсиках.
Шериф поднял голову. Его лицо было усталым, но не злым.
— Чего тебе? — спросил он.
— Просто зашёл поболтать, — ответил Меттатон. — А заодно показать вам маленькое представление.
— Не надо, — сказал Доби.
— Надо, надо, — сказал Меттатон. — Вы же любите лекции. А я люблю театр.
Он встал в центре комнаты, поднял руки, как заправский актёр перед выходом на сцену.
— Слушайте и внимайте, бывшие стражи порядка! — провозгласил он. — Я расскажу вам стих. О том, как я лично запру вас в Горе Эббот. В Подземелье.
Шериф усмехнулся.
— Ты не можешь нас туда запереть.
— Могу, — сказал Меттатон. — И сделаю это. С удовольствием.
Он начал читать стих. Громко, театрально, размахивая руками:
— Вы думали, что победили,
Что нас навеки победили?
Но нет, мои друзья, не так!
Я — Меттатон, и я — ваш враг!
Я заточу вас в Горе Эббот,
Где нет ни солнца, ни небес.
Там будет ваш последний крёстный ход,
Там будет ваш последний лес.
Вы будете сидеть в темнице,
Где даже крысы не живут.
И ваши жалкие лица
Никто не вспомнит, не поймут!
Он указал пальцем на Шерифа, и из его пальца вырвалась тонкая, голубая молния. Она ударила Шерифа в грудь, и тот вскрикнул, схватившись за сердце.
— Что ты делаешь?! — закричал Доби.
— Шучу, — сказал Меттатон. — Немного тока. Безопасно. Почти.
Он указал на Доби, потом на Папийон. Каждого ударило током — не сильно, но чувствительно.
— Вы меня бесите, — сказал Меттатон. — Все вы. Но я не злой. Я просто... артист.
Он развернулся и укатился.
Доби потёр грудь.
— Что это было? — спросил он.
— Не знаю, — ответил Шериф. — Но мне стало жарко.
— Мне тоже, — сказала Папийон.
Она посмотрела на свои руки.
— И всё плывёт.
Они очнулись от жёсткой жары. Воздух был сухим, раскалённым, и пахло серой. Доби открыл глаза — вокруг была пустыня. Красная, каменистая, с горячим песком и обжигающим ветром.
— Где мы? — спросил он, садясь.
— Не знаю, — ответил Шериф, поднимаясь.
Папийон стояла рядом, её большие уши были опущены, и она тяжело дышала.
— Это... это не город, — сказала она.
— Это Хотленд, — сказал Шериф, хотя не знал этого названия.
Они не знали ничего о Подземелье. Оно было для них чужим, страшным, непонятным. Они никогда не были здесь. И не хотели быть.
— Надо идти, — сказал Шериф. — Найдём выход.
Они пошли. Пустыня сменилась скалами, скалы — пещерами, пещеры — влажными гротами, где сверкали водопады.
— Ватерфолл, — сказал Доби, читая надпись на камне.
— Не знаю такого, — ответил Шериф.
Они прошли через несколько мест — через мост, где под ними бурлила река, через лес из светящихся грибов, через лабиринт, где эхо повторяло каждый их шаг. Они шли долго, и жара сменилась прохладой, прохлада — сыростью, сырость — холодом.
— Смотрите, — сказала Папийон, указывая вперёд.
В конце тропы стоял дом. Старый, каменный, с высокой крышей и маленькими окнами. Он был вписан прямо в скалу, будто вырос из неё, и казался частью этого странного, подземного мира.
— Чей это дом? — спросил Доби.
— Не знаю, — ответил Шериф.
Они подошли ближе.
Дом был простым, даже аскетичным. Стены из грубого камня, с тёсаными блоками, которые кто-то когда-то складывал с такой аккуратностью, что между ними не пролез бы и нож. Крыша была покрыта каменными плитами, на которых местами рос мох — светящийся, голубоватый, редкий. Окна были маленькими, почти бойницами, и за ними виднелась темнота. Дверь — массивная, дубовая, с железной ручкой в виде копья.
— Странное место, — сказала Папийон.
— Странное, — согласился Доби.
Они не знали, что это дом Андайн. Не знали, что здесь она жила в Подземелье, когда была капитаном королевской стражи. Не знали, что эти стены помнят её крики, её слёзы, её победы и поражения.
Шериф подошёл к двери, толкнул её. Она открылась с глухим скрипом.
Внутри было темно. Они включили фонарики на телефонах — и свет выхватил из темноты убогую, почти спартанскую обстановку.
Внутри дом Андайн был таким же суровым, как и его хозяйка. Всё убранство сводилось к самому необходимому — ничего лишнего, никаких украшений, никаких намёков на уют или личные привязанности. Стены были голыми, каменными, с редкими трещинами, из которых сочилась влага.
В углу стоял старый, поцарапанный деревянный стол, а на нём — несколько одинаковых глиняных кружек, грубых, без росписи. Рядом с ними лежала ложка и пара тарелок из того же серого материала. Вся посуда была простой, явно сделанной на скорую руку, без малейшего намёка на изящество.
У стены, прямо на каменном полу, лежал аккуратно свёрнутый тонкий матрас из сухих мхов. Ни кровати, ни подушек, ни одеяла — только этот матрас, который служил и постелью, и местом для отдыха после долгих тренировок и сражений.
В углу, под самым потолком, висел на цепях светящийся кристалл. Он давал мягкий, холодноватый свет, который разгонял темноту, но не добавлял тепла. Это был единственный источник освещения во всём доме.
На стене, на простом железном крюке, висел шлем. Тот самый, закрытый шлем с гребнем, который носила Андайн. Рядом на выступе лежали наплечники и перчатки от доспехов — те самые, в которых она ходила в бой. Всё было покрыто тонким слоем пыли, но не запустения — скорее, того особого, молчаливого спокойствия, которое бывает в домах, где никто не живёт, но которые помнят своих хозяев.
В доме было чисто, пусто и невероятно аскетично. Не было ни единой лишней вещи, ни намёка на уют или личные привязанности. Это место дышало одиночеством и дисциплиной, в которой не было места ни для чего, кроме долга и войны.
— Это место... — прошептала Папийон. — Кто здесь живёт?
— Не знаю, — ответил Шериф. — Но мне не нравится.
— Мне тоже, — сказал Доби.
Они не знали, что это дом Андайн. Не знали, что стоят в самом сердце её одиночества, в её крепости, в её убежище.
— Уходим, — сказал Шериф. — Надо найти выход.
Они вышли из дома и пошли дальше, в темноту.
А где-то наверху, в городе, Андайн сидела в своём кабинете и не знала, что трое полицейских бродят по её прошлому.
— Чую, — сказала она, — что-то не так.
— Что? — спросил Ондин.
— Не знаю, — ответила Андайн. — Но чую.
Она встала, подошла к окну.
— Надо проверить.
— Что? — спросил Ондин.
— Всё, — ответила Андайн.
Она надела доспехи, взяла копьё.
— Пойдём.
— Куда? — спросил Ондин.
— Искать, — сказала Андайн.
Они вышли.
А в Подземелье Шериф, Доби и Папийон продолжали свой путь.
— Как думаешь, мы выберемся? — спросил Доби.
— Не знаю, — ответил Шериф. — Но попробуем.
Они пошли вперёд, в неизвестность.
И никто не знал, что их ждёт.
Ни они. Ни те, кто остался наверху.
Никто.
Они вошли в Сноудин. И там было холодно. Не так, как бывает холодно в городе осенью, когда ветер пронизывает до костей, а дождь заставляет кутаться в куртки и бежать домой, к горячему чаю и тёплому пледу. Здесь холод был другим — древним, глубинным, пробирающим до самого нутра. Он не просто остужал тело — он забирался под кожу, впивался в кости, заставлял зубы стучать, а дыхание вырываться из груди облачками белого пара.
Снег лежал повсюду. На земле, на крышах маленьких домиков, на ветках деревьев, которые росли прямо из каменных стен, будто бросая вызов этому подземному миру. Сугробы были высокими, и тропинки, протоптанные когда-то монстрами, почти скрылись под свежими снежными пластами. В воздухе пахло морозом и тишиной — той особенной, звенящей тишиной, которая бывает только в горах или в местах, где давно никто не живёт.
Шериф Лабрадор шёл первым, проваливаясь в снег по колено. Его лапы замерзали, но он не жаловался — он привык терпеть. Доби шёл следом, его челюсть дрожала от холода, и он то и дело дул на свои лапы, пытаясь согреть их дыханием. Папийон замыкала шествие, её большие уши были плотно прижаты к голове, и она смотрела по сторонам с тревогой, ожидая увидеть хоть кого-то, кто мог бы им помочь.
— Холодно, — сказал Доби.
— Терпи, — ответил Шериф.
— А есть другой путь? — спросила Папийон.
— Не знаю, — ответил Шериф. — Но этот — единственный, который мы нашли.
Они прошли мимо маленьких домиков с заснеженными крышами, из труб которых не шёл дым. Окна были тёмными, двери заколочены, и казалось, что здесь никто не живёт уже очень давно. Снег скрипел под ногами, и этот звук разносился по улицам, отражаясь от стен, как эхо в пустом зале.
— Где все? — спросила Папийон.
— На поверхности, — ответил Шериф. — Там, откуда мы пришли.
— И никого не осталось?
— Похоже на то, — сказал Шериф.
Они прошли через весь Сноудин, мимо магазинчика, где когда-то торговали всякой всячиной, мимо гостиницы, где останавливались путешественники, мимо старого фонаря, который давно не горел. Везде была пустота. И холод. И тишина.
— Как думаешь, мы выберемся? — спросил Доби.
— Должны, — ответил Шериф. — Не можем же мы остаться здесь навсегда.
— А если можем? — спросила Папийон.
Шериф не ответил.
А в это время на поверхности уже был вечер. Солнце село, и на улицах зажглись фонари, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые, дрожащие круги. В домах загорелся свет, и из труб пошёл дым — люди ужинали, смотрели телевизор, ложились спать. Обычный вечер в обычном городе. Но не для всех.
В доме Шерифа Лабрадора было тревожно.
Мать Шерифа — старая лабрадорша в коралровой куртке, с седой мордой и добрыми, но уставшими глазами — сидела на кухне и смотрела на часы. Стрелки показывали девять вечера. Шериф обещал вернуться к шести. Он никогда не опаздывал. Никогда.
— Его нет, — сказала она мужу.
— Может, задержался, — ответил отец, не отрываясь от газеты.
— Он не задерживается, — сказала мать. — Никогда.
Отец отложил газету. Посмотрел на жену.
— Ты волнуешься?
— Да, — ответила она. — Очень.
Она встала, подошла к окну. На улице было темно, и только фонари освещали пустую дорогу.
— Позвони ему, — сказал отец.
— Звонила, — ответила мать. — Не отвечает.
— Может, телефон разрядился?
— Он всегда заряжает телефон, — сказала мать. — Всегда.
Она повернулась к мужу.
— Что-то случилось.
— Не паникуй раньше времени, — сказал отец. — Подождём до утра.
— А если не вернётся?
— Вернётся, — сказал отец. — Куда он денется.
Но в его голосе не было уверенности.
В доме Доби было не лучше.
Мать Доби — старая доберманша с седой мордой и глубокими морщинами — сидела на диване, сжимая в руках телефон. Она звонила сыну уже десятый раз. Никто не брал трубку.
— Не отвечает, — сказала она мужу.
— Может, у него совещание, — ответил отец.
— Какое совещание? — спросила мать. — Его уволили. У него нет совещаний.
Отец промолчал.
Младшая сестра Доби — молодая доберманша с длинными ушами и веснушками на носу — сидела за столом и не притрагивалась к ужину.
— Он вернётся? — спросила она.
— Должен, — ответила мать.
— А если нет?
— Не говори так, — сказала мать. — Всё будет хорошо.
Но она сама в это не верила.
В доме Папийон было не спокойнее.
Родители Папийон — старые папийоны с большими ушами и добрыми, но уставшими глазами — сидели на кухне и пили чай. Чашка Папийон стояла на столе нетронутой — она ушла утром и не вернулась.
— Где она? — спросила мать.
— Не знаю, — ответил отец. — Может, у друзей?
— У неё нет друзей, — сказала мать. — Только коллеги. А коллег уволили.
Отец вздохнул.
— Позвони ей, — сказал он.
— Звонила, — ответила мать. — Не отвечает.
— Может, телефон разрядился?
— Она всегда заряжает телефон, — сказала мать. — Всегда.
Отец встал, подошёл к окну.
— Надо что-то делать, — сказал он.
— Что? — спросила мать. — Куда обращаться? В полицию? Её уволили. К монстрам? Они нас не слушают.
— Тогда будем ждать, — сказал отец.
— А если не вернётся?
— Вернётся, — сказал отец. — Должна.
Он вернулся к столу, но чай пить не стал.
В доме брата Шерифа было не лучше.
Старший брат Шерифа — крупный лабрадор с проседью на морде и глубокими морщинами — сидел в кресле и сжимал в руках телефон. Его жена сидела рядом, держа его за лапу. Додо спал в своей комнате — он не знал, что его дядя пропал.
— Он не отвечает, — сказал брат.
— Может, он у друзей? — спросила жена.
— У него нет друзей, — ответил брат. — Только коллеги. А коллег уволили.
— Тогда где он?
— Не знаю, — сказал брат. — Но я его найду.
Он встал, накинул куртку.
— Ты куда? — спросила жена.
— К монстрам, — ответил брат. — В штаб королевской стражи.
— Они тебя не пустят.
— Пустят, — сказал брат. — Или не пустят. Но я попробую.
Он вышел.
Жена осталась сидеть в кресле, глядя на пустую дверь.
— Возвращайся, — прошептала она. — Пожалуйста.
В штабе королевской стражи было тихо.
Андайн сидела в своём кабинете, вертела в руках ручку и смотрела на карту города. Ондин стоял у окна, скрестив руки на груди. Альфис сидела за своим столом, листая какие-то бумаги.
— Беспокойно, — сказала Андайн.
— Что? — спросил Ондин.
— Не знаю, — ответила Андайн. — Но что-то не так.
— Может, тебе показалось? — спросила Альфис.
— Может, — сказала Андайн. — А может, и нет.
Она встала, подошла к окну.
— Где эти менты?
— Кто? — спросил Ондин.
— Шериф. Доби. Папийон.
— Не знаю, — ответил Ондин. — Не видел.
— Странно, — сказала Андайн. — Они всегда мельтешат под ногами.
— Может, устали? — предположила Альфис.
— Может, — сказала Андайн. — Но я проверю.
Она надела доспехи, взяла копьё.
— Ты куда? — спросил Ондин.
— К ним домой, — ответила Андайн. — Посмотрю, что там.
— Я с тобой, — сказал Ондин.
— Не надо, — ответила Андайн. — Я одна.
Она вышла.
Ондин остался стоять у окна.
— Беспокойная она, — сказал он.
— Она всегда такая, — ответила Альфис.
— Но сегодня — особенно, — сказал Ондин.
Он подошёл к столу, сел.
— Будем ждать.
— Будем, — согласилась Альфис.
Они замолчали.
А в Подземелье Шериф, Доби и Папийон продолжали свой путь.
— Как думаешь, сколько мы уже идём? — спросил Доби.
— Часов десять, — ответил Шериф.
— А кажется — вечность, — сказала Папийон.
— Это потому, что мы не знаем, куда идём, — сказал Шериф.
— А ты знаешь? — спросил Доби.
— Нет, — честно ответил Шериф. — Но мы не можем остановиться.
Они пошли дальше.
А на поверхности брат Шерифа подошёл к штабу королевской стражи.
— Откройте! — крикнул он, стуча в дверь.
Дверь открыл Королевский Страж 01.
— Тебе чего? — спросил он.
— Мой брат пропал, — сказал брат. — Шериф Лабрадор.
— И что нам до этого? — спросил Страж.
— Вы должны помочь, — сказал брат. — Это ваша работа.
— Наша работа — охранять порядок, — сказал Страж. — А не искать пропавших собак.
— Ты...
— Уходи, — сказал Страж, закрывая дверь.
Брат остался стоять на улице, сжимая кулаки.
— Я найду его сам, — сказал он.
Он пошёл в темноту.
А в Подземелье Шериф, Доби и Папийон шли дальше.
— Смотрите, — сказала Папийон, указывая вперёд.
В конце тропы виднелся свет.
— Что это? — спросил Доби.
— Не знаю, — ответил Шериф. — Но это единственное, что светится.
Они пошли на свет.
И никто не знал, что их ждёт.
Ни они. Ни те, кто остался наверху.
Никто.
Они через полчаса добрались до столицы. Новый Дом встретил их серой, каменной тишиной — городом, который когда-то был полон жизни, а теперь стоял пустой, как музей. Узкие улочки, высокие здания с тёмными окнами, фонари, которые давно не горели. Везде была пыль и запустение. Ветер гулял по улицам, гоняя обрывки старых газет и сухие листья, которые когда-то были зелёными. Где-то вдалеке скрипела вывеска, где-то хлопала дверь, и эти звуки разносились по городу, как вздохи призраков.
— Странное место, — сказал Доби, оглядываясь.
— Страшное, — добавила Папийон.
— Но мы должны найти выход, — сказал Шериф. — Идёмте.
Они шли по главной улице, мимо магазинов с заколоченными витринами, мимо домов, из которых когда-то выходили монстры, спеша на работу, в школу, на свидания. Теперь здесь было пусто. Только тени и воспоминания.
— Смотрите, — сказала Папийон, указывая на здание в конце улицы.
Серый дом. Большой, массивный, с высокими окнами и массивной дверью. Он стоял особняком, будто глядя на весь город сверху вниз. Над входом висела табличка, но буквы на ней стёрлись, и нельзя было прочитать, что там было написано.
— Чей это дом? — спросил Доби.
— Не знаю, — ответил Шериф. — Но он выглядит важным.
Они подошли ближе. Дверь была приоткрыта — кто-то забыл её закрыть, или ветер сорвал с петель. Шериф толкнул её, и она с глухим скрипом открылась, впуская их внутрь.
Внутри было темно. Пахло пылью, старым деревом и ещё чем-то — чем-то неуловимым, что напоминало о доме, о семье, о чём-то тёплом и забытом. Шериф включил фонарик на телефоне, и луч выхватил из темноты длинный коридор с высокими потолками и стенами, увешанными портретами.
— Здесь кто-то жил, — сказал Доби.
— Давно, — ответила Папийон.
Они прошли в гостиную. Там стояли старые диваны, кресла, стол, покрытый слоем пыли. На камине — фотографии в рамках: семья монстров, король, королева, двое детей. Шериф взял одну из рамок, стёр пыль.
— Кто это? — спросил он.
— Не знаю, — ответил Доби.
Они прошли дальше. В одной из комнат они нашли старый телевизор — с выпуклым экраном, с кнопками, которые когда-то нажимали, чтобы переключать каналы. Рядом с ним стоял видеомагнитофон — тяжёлый, громоздкий, с мигающим красным глазком. А на полке, аккуратно сложенные, лежали видеокассеты.
— Кассеты, — сказала Папийон. — Старые.
— Может, там что-то важное? — спросил Доби.
— Может, — ответил Шериф.
Он взял первую кассету, вставил её в видеомагнитофон. Экран зашипел, замигал, и через несколько секунд на нём появилось изображение.
На записи были двое детей: козлёнок с белой шерстью и маленькими рожками и человек — ребёнок с бледной кожей и странной, недетской улыбкой. Они сидели на кровати и разговаривали.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил козлёнок.
— Хорошо, — ответил человек. — Не волнуйся.
— Я не могу не волноваться, — сказал козлёнок. — Ты мой лучший друг.
— А ты мой, — ответил человек.
Запись оборвалась.
— Кто это? — спросил Доби.
— Не знаю, — ответил Шериф.
Он вставил вторую кассету.
На этот раз на записи была комната, похожая на лабораторию. Столы с приборами, книги, чертежи. И двое детей — те же, что и на первой кассете.
— Ты уверен? — спросил козлёнок.
— Уверен, — ответил человек. — Мы освободим всех.
— А если что-то пойдёт не так?
— Не пойдёт, — сказал человек. — Я всё продумал.
Запись оборвалась.
— Что они задумали? — спросила Папийон.
— Не знаю, — ответил Шериф.
Третья кассета.
Дети сидели в саду, среди золотых цветов. Человек выглядел бледным и больным, а козлёнок держал его за руку.
— Не умирай, — сказал козлёнок.
— Я не умру, — ответил человек. — Мы будем вместе. Всегда.
— Обещаешь?
— Обещаю, — сказал человек.
Запись оборвалась.
Четвёртая кассета.
Та же лаборатория. Но теперь человек лежал на кровати, и его глаза были закрыты. Козлёнок стоял рядом, и по его щекам текли слёзы.
— Прости, — сказал козлёнок. — Я не смог тебя спасти.
Он взял человека за руку.
— Но я выполню твоё желание. Мы освободим всех.
Запись оборвалась.
Пятая кассета.
Сад. Золотые цветы. Козлёнок стоял один, держа в руках чью-то душу — красную, пульсирующую.
— Я сделаю это, — сказал он. — Для тебя. Для всех.
Он поднял душу и проглотил её.
Тело его засветилось, и он исчез.
Запись оборвалась.
Папийон смотрела на экран, и её глаза были полны слёз.
— Это... это так грустно, — прошептала она.
— Что это было? — спросил Доби.
— История, — ответил Шериф. — История этой семьи.
— Какая семья? — спросила Папийон.
— Королевская, — сказал Шериф. — Дримурры.
Они не знали, что это записи из Истинной лаборатории — той, которую Альфис держала в секрете. Не знали, что на этих кассетах — последние моменты жизни первого человека, упавшего в Подземелье. Не знали, что смотрят на то, как принц Азриэль пожертвовал собой ради мечты.
Папийон вытерла слёзы.
— Мы должны помочь им, — сказала она.
— Кому? — спросил Доби.
— Всем, — ответила Папийон. — Монстрам. Людям. Этому миру.
Шериф взял её за руку.
— Мы поможем, — сказал он. — Но сначала — выберемся отсюда.
Они вышли из дома.
А где-то наверху, в городе, Андайн стояла на крыше и смотрела на звёзды.
— Чую, — сказала она, — что-то не так.
— Что? — спросил Ондин, стоящий рядом.
— Не знаю, — ответила Андайн. — Но что-то изменилось.
Она посмотрела на небо.
— Надеюсь, к лучшему.
— Надеюсь, — ответил Ондин.
Они замолчали.
А в Подземелье Шериф, Доби и Папийон продолжали свой путь.
— Как думаешь, мы когда-нибудь вернёмся? — спросил Доби.
— Обязательно, — ответил Шериф. — Мы вернёмся.
Он посмотрел вперёд, в темноту.
— И тогда всё изменится.
— К лучшему? — спросила Папийон.
— Надеюсь, — ответил Шериф.
Они пошли дальше.
А в городе продолжалась жизнь.
И никто не знал, что будет завтра.
Но все надеялись на лучшее.
Они дошли до замка Азгора. Старые каменные стены, высокие сводчатые потолки, тусклые магические кристаллы, которые когда-то освещали путь королям и придворным. Сейчас здесь было пусто и тихо. Только эхо их шагов разносилось по коридорам, отражаясь от стен, как шёпот призраков. Воздух был холодным и спёртым, пахло пылью и древностью.
— Это замок? — спросил Доби, оглядываясь.
— Похоже, — ответил Шериф. — Кто-то важный здесь жил.
— Или живёт? — предположила Папийон.
— Или жил, — сказал Шериф. — Давно.
Они прошли через большой зал с троном, мимо портретов, на которых были изображены монстры в коронах и доспехах. Шериф остановился у одного из них, вгляделся в лицо.
— Это он? — спросил он.
— Кто? — не понял Доби.
— Король, — ответил Шериф. — Азгор.
— Откуда ты знаешь?
— Чувствую, — сказал Шериф. — Идёмте.
Они поднялись на второй этаж, прошли мимо нескольких закрытых дверей. Папийон толкнула одну из них — она открылась с глухим скрипом.
— Смотрите, — сказала она, указывая внутрь.
Комната была небольшой, с высоким потолком и одной узкой амбразурой вместо окна. В центре, на каменных постаментах, стояли гробы. Семь гробов. Разных цветов. Разных размеров. На крышках каждого были выбиты символы — сердечки, души, те самые, которые они видели в игре.
— Гробы, — прошептал Доби.
— Семь, — сказала Папийон. — Как семь душ.
— Каких душ? — спросил Шериф.
— Человеческих, — ответила Папийон. — Тех, что упали в Подземелье.
Они подошли ближе. На каждом гробу было имя. Не людей — душ.
Красный гроб: «Решимость».
Голубой гроб: «Терпение».
Синий гроб: «Порядочность».
Зелёный гроб: «Доброта».
Фиолетовый гроб: «Настойчивость».
Оранжевый гроб: «Храбрость».
Жёлтый гроб: «Справедливость».
— Что это значит? — спросил Доби.
— Не знаю, — ответил Шериф.
Он открыл один из гробов — зелёный. Внутри было пусто. Только на дне лежал маленький, потускневший кристалл.
— Пусто, — сказал он.
— И здесь пусто, — сказала Папийон, открывая фиолетовый гроб.
— И здесь, — сказал Доби, заглядывая в синий.
Они открыли все. Везде было пусто. Только пыль и тишина.
— Куда они делись? — спросила Папийон.
— Может, их забрали? — предположил Доби.
— Или они сами ушли, — сказал Шериф.
Он взял зелёный кристалл, повертел в руках.
— Странно, — сказал он. — Я чувствую... что-то.
— Что? — спросила Папийон.
— Не знаю, — ответил Шериф. — Но это связано с Андайн.
— Почему с ней? — спросил Доби.
— Потому что она зелёная, — сказал Шериф. — Её цвет. Её душа.
Они не знали, что эти души контролируют Монстры Не знали, что зелёная душа — Доброта — связана с Андайн, которая могла переключать её, защищать и атаковать. Не знали, что синяя душа — Порядочность — связана с Сансом и Папирусом, которые управляли гравитацией и магией костей. Не знали, что жёлтая душа — Справедливость — связана с Меттатоном и Альфис, которые использовали её для атак на расстоянии. Не знали, что фиолетовая душа — Настойчивость — связана с Маффет, паучихой, которая торговала в Подземелье.
Они не знали. Но чувствовали.
— Надо идти, — сказал Шериф. — Мы здесь уже слишком долго.
Он положил кристалл обратно, закрыл гроб.
— Но куда? — спросил Доби.
— Вперёд, — ответил Шериф. — Только вперёд.
Они вышли из комнаты.
Папийон обернулась. Ей показалось, что один из гробов — фиолетовый — дрогнул. Или показалось.
— Что-то не так? — спросил Доби.
— Нет, — ответила Папийон. — Всё нормально.
Она пошла за ними.
А в городе, в штабе королевской стражи, Андайн сидела за столом и вертела в руках зелёный кристалл — точно такой же, как тот, что лежал в гробу.
— Что это? — спросил Ондин, заходя в кабинет.
— Не знаю, — ответила Андайн. — Нашла в шкафу.
— Странный, — сказал Ондин.
— Странный, — согласилась Андайн.
Она положила кристалл в ящик стола.
— Наверное, ерунда.
Ондин не ответил.
За окном темнело. Наступал вечер.
И никто не знал, что эти кристаллы — ключ к чему-то большему.
Чему — никто не знал. Даже они.
Спустя час Ондин и Андайн вернулись домой. День был длинным, тяжёлым, наполненным криками, спорами, погонями и той особенной, гнетущей усталостью, которая не отпускает даже когда ты сидишь в кресле и смотришь в стену. Они шли молча, их шаги гулко стучали по пустым улицам, и только ветер играл с их волосами, да редкие прохожие провожали их взглядами, полными страха и любопытства. Город засыпал, фонари зажигались один за другим, и небо над головой было чёрным, без единой звезды.
Ондин открыл дверь ключом — старым, ржавым, который никак не хотел поворачиваться в замке. Андайн стояла рядом, прислонившись плечом к косяку, и ждала. Её единственный глаз был полузакрыт, и казалось, что она сейчас уснёт прямо здесь, на пороге.
— Входи, — сказал Ондин, наконец справившись с замком.
— Ага, — ответила Андайн.
Она вошла, скинула сапоги у порога — красные, в полосу, грязные после долгой ходьбы по городу. Ондин закрыл дверь, повесил куртку на вешалку. В доме было тихо. Только холодильник гудел на кухне, да где-то за стеной тикали часы.
— Я спать, — сказала Андайн.
— Иди, — ответил Ондин. — Я тоже.
Она прошла в свою комнату, не зажигая света. Луна светила в окно, отбрасывая на пол бледные, серебристые прямоугольники. Андайн стянула футболку, бросила её на стул, натянула старую, застиранную майку, которая пахла домом. Легла на кровать, не раздеваясь — джинсы, носки, всё осталось на месте. Ей было всё равно.
Ондин зашёл в свою комнату, сел на кровать, снял ботинки. Посидел минуту, глядя в стену. Потом лёг, накрылся одеялом.
— Спокойной ночи, — сказал он.
— Угу, — ответила Андайн из своей комнаты.
Они замолчали.
В доме было тихо. Только часы тикали на стене, да где-то вдалеке лаяла собака. Ондин закрыл глаза, но сон не шёл. Он думал о прошедшем дне — о бандитах, о Шерифе, о письмах, о том, что будет завтра. Мысли лезли в голову, как тараканы, и он не мог их остановить.
Андайн не думала. Она просто лежала, уставившись в потолок, и слушала тишину. Иногда она так делала — просто лежала и слушала. Не медитировала, не расслаблялась. Просто... была. И этого было достаточно.
Через час они уснули. Не сразу, но уснули. Ондин — на спине, раскинув руки в стороны. Андайн — на боку, поджав колени к груди, как в детстве. Им снились сны — кто-то хорошие, кто-то страшные, кто-то просто странные. Но это было не важно. Важно было то, что они спали. И были живы.
За окном всё так же темнело, и ветер гулял по улицам, гоняя сухие листья.
— Завтра будет новый день, — прошептал Ондин во сне.
— Ага, — ответила Андайн, тоже во сне.
Они улыбнулись. Во сне. Или не во сне. Это уже не важно.
Главное, что они были вместе. И этого было достаточно.
