Монстры в Babybus

Шериф Лабрадор проснулся у себя дома. Солнце светило в окно, заливая комнату золотистым, осенним светом, который не грел, но создавал иллюзию тепла. За окном щебетали птицы, где-то лаяла собака, и пахло свежеиспечённым хлебом — мать уже возилась на кухне. Он лежал несколько минут, глядя в потолок, и слушал, как тикают часы на стене. Вчерашний день был тяжёлым — споры, крики, унижения. Но сегодня он решил не думать о плохом. Сегодня он решил просто погулять. Он встал, натянул джинсы, футболку, кепку. Форму он надевать не стал — не хотел. Не потому, что стыдно. Просто потому, что сегодня хотелось быть не шерифом, а просто псом. Который идёт гулять. Он вышел на улицу. Город жил своей жизнью — машины сигналили, дети бежали в школу, кто-то выгуливал собак. Обычный день. Но не совсем. В воздухе пахло чем-то праздничным — может, выходные. И люди улыбались. Он свернул в парк. Тот самый, где когда-то гонялся за Меттатоном, где пахло сыростью и старой листвой. Сейчас здесь было тихо. Только ветер гонял мусор по асфальту, и где-то далеко хлопала неприкрытая дверь. И тут он увидел её. Андайн сидела на скамейке, закинув ногу на ногу, и ела яблоко — красное, сочное, хрустящее. На ней не было доспехов, не было копья, не было даже привычной чёрной майки. Сегодня она была в белой водолазке — мягкой, облегающей, с высоким воротником, который подчёркивал её длинную шею и острые плавники. Поверх водолазки — чёрный жакет, лёгкий, неформальный, с серебристыми пуговицами, которые поблёскивали на солнце. Волосы были распущены и падали на плечи мягкими, рыжими волнами. На левом глазу — повязка, но не чёрная, как всегда, а светлая, почти бежевая, едва заметная. На ногах — чёрные брюки и туфли на низком каблуке. Она выглядела почти безобидной. Почти. — Как же меня этот пёс заебал, — сказала она вслух, откусывая яблоко. Шериф подошёл ближе. Остановился в нескольких шагах. Его сердце колотилось где-то в горле, но он старался держаться спокойно. — Андайн, — сказал он. Она подняла голову. Её единственный глаз сузился. — Чего тебе? — А может, забудем обиды? — спросил Шериф. — И будем друзьями? Андайн посмотрела на него. Долго. Тяжело. Потом усмехнулась. — Дружба? — переспросила она. — С тобой? НИКОГДА! Я НИКОГДА НЕ БУДУ ДРУЖИТЬ С АНТРОПОМОРФНЫМ ЖИВОТНЫМ! Я ЛУЧШЕ ТЕБЯ ИЗОБЬЮ! Шериф отступил на шаг. — А что будет, если я трону Ондина? — спросил он. Андайн встала. Её лицо стало каменным, а глаз загорелся холодным, жёлтым огнём. — Я УБЬЮ ТЕБЯ! — закричала она. — А ТЕПЕРЬ УЙДИ ОТСЮДА... ХОТЯ НЕТ... СРАЗИСЬ СО МНОЙ! Она подняла руку. В воздухе полыхнуло синим — и в её руке появилось копьё, длинное, острое, светящееся магией. Следом за копьём появились доспехи — синяя чешуйчатая броня облепила её тело, как вторая кожа, наплечники с шипами сверкнули на солнце, а нагрудник с изображением рыбы-меча, которая разрывала волну, засверкал. Шериф попытался отступить, но было поздно. Андайн взмахнула копьём, и зелёный свет окутал его тело. Он почувствовал, как его душа изменилась — стала чужой, неподвижной, застывшей. Зелёная душа. Душа Доброты. Душа, которую можно только защищать. — НГАААААААААХ! — заорала Андайн. Копья полетели. Одно за другим. Они вонзались в землю рядом с ним, в деревья, в скамейки. Одно копьё попало ему в плечо — и он закричал от боли. Кровь брызнула из раны, заливая его куртку, его лапы, его лицо. — ТЫ ДУМАЛ, ЧТО Я БУДУ ДРУЖИТЬ? — кричала Андайн, продолжая метать копья. — ТЫ ДУМАЛ, ЧТО Я ПРОЩУ? НЕТ! Я НИКОГДА НЕ ПРОЩАЮ! Копьё попало ему в ногу. Он упал на колено. — Я ПРОШЛА ЧЕРЕЗ ВОЙНУ! — орала Андайн. — Я ПОТЕРЯЛА ДРУЗЕЙ! Я УБИВАЛА! А ТЫ... ТЫ ПРОСТО ПЁС, КОТОРЫЙ ЛАЕТ! Копьё попало ему в бок. Он упал на землю, и кровь потекла ручьём. — ТЫ НИЧТОЖЕСТВО! — закричала Андайн. — ТЫ ВСЕГДА БЫЛ НИЧТОЖЕСТВОМ! Она подошла к нему, нависла сверху. — ТЫ ХОТЕЛ ДРУЖБЫ? — спросила она. — ПОЛУЧИ! Она замахнулась копьём, но не ударила. Просто стояла, глядя на него сверху вниз. — УБИРАЙСЯ, — сказала она. — ПОКА Я НЕ ПЕРЕДУМАЛА. Она развернулась и ушла. Её доспехи гремели, копьё светилось, и она не оборачивалась. Шериф лежал на земле, истекая кровью. Вся его куртка была пропитана красным, лапы дрожали, а дыхание сбивалось. — Помогите, — прошептал он. Никто не услышал. Он поднялся. Медленно, с трудом. Нога не слушалась, плечо болело, из бока текла кровь. Он пошёл, хромая, опираясь на здоровую лапу. Люди смотрели на него. Антропоморфные животные, которые гуляли по парку, замирали, когда видели его. Кто-то отворачивался, кто-то подбегал, но он отмахивался. — Не надо, — хрипел он. — Я сам. Он шёл по улицам, и его шаги были неровными, сбивчивыми. Кровь капала на асфальт, оставляя за ним тёмную, извилистую дорожку. Он дошёл до дома. Своими лапами открыл калитку, поднялся на крыльцо. Постучал. Дверь открыла его мать. — Сынок, что с тобой? — закричала она. Он не ответил. Он упал. Прямо на пороге. И потерял сознание. Вся семья сбежалась. Отец, брат, жена брата, Додо. Они стояли вокруг него, не зная, что делать. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то звонил в скорую. — Он умирает, — прошептал Додо. — Не умирает, — сказал отец. — Он сильный. Но в его голосе не было уверенности. А где-то в городе Андайн шла по улице, сжимая в руке окровавленное копьё. — Один, — сказала она. — Осталось двое. Она свернула за угол и скрылась из виду. А в доме Шерифа Лабрадора была паника. И слёзы. И боль. И никто не знал, выживет ли он. Но все надеялись. А это — всё, что у них было. Дальше было хуже. Скорая приехала через десять минут, но эти десять минут показались семье Шерифа вечностью. Мать стояла на коленях рядом с сыном, держала его за лапу и шептала что-то бессвязное — то ли молитву, то ли просто слова, которые должны были удержать его здесь, на этом свете, не дать уйти туда, откуда не возвращаются. Отец стоял в дверях, сжимая кулаки, и смотрел на улицу, где мигали огни приближающейся машины. Брат Шерифа держал Додо, который плакал и тянул лапы к дяде. Жена брата побежала за полотенцами, чтобы остановить кровь, но крови было слишком много, и полотенца намокали, становились тяжёлыми, а кровь всё текла. Фельдшеры — старый пёс в очках и молодая кошка с длинным хвостом — выбежали из машины, подскочили к Шерифу, начали осматривать раны. Одна в плече, глубокая, но не смертельная. Вторая в ноге — задела артерию, но не повредила. Третья в боку — самая опасная, копьё прошло близко к почке. Фельдшер покачал головой. — В больницу, быстро, — сказал он. Шерифа погрузили на носилки, занесли в машину. Мать хотела поехать с ним, но фельдшер сказал, что только один сопровождающий. Поехал брат. Он сел рядом с Шерифом, держал его за лапу и смотрел, как капельница вливает в его вены прозрачную жидкость, которая должна была поддержать его до больницы. — Держись, брат, — прошептал он. — Ты сильный. Шериф не ответил. Он был без сознания. Его лицо было бледным, губы — синими, и дыхание было прерывистым, хриплым. В больнице их уже ждали. Шерифа увезли в операционную, а брат остался в коридоре, сидеть на пластиковом стуле и смотреть на дверь, за которой решалась судьба его брата. Вскоре приехали остальные. Мать, отец, жена брата, Додо. Они сидели в коридоре, молчали, и только Додо иногда всхлипывал, уткнувшись в плечо бабушки. — Кто это сделал? — спросил отец. — Андайн, — ответил брат. — Кто же ещё. — Почему? — спросила мать. — Потому что она бешеная, — ответил брат. — Потому что она не умеет прощать. Потому что она — монстр. — Не все монстры такие, — сказала жена брата. — А эта — такая, — ответил брат. Они замолчали. Через три часа из операционной вышел хирург — старый пёс в зелёном халате, с усталыми глазами и окровавленными руками. — Операция прошла успешно, — сказал он. — Он будет жить. Мать заплакала. Отец выдохнул. Брат сжал кулаки. — Но, — добавил хирург, — он будет восстанавливаться долго. Месяц, а то и два. И возможно, останется хромым. — Лишь бы жил, — сказала мать. — Лишь бы жил, — повторил отец. Шерифа перевели в палату. Он лежал на кровати, укрытый белой простынёй, и его лицо было спокойным, почти безмятежным. Рядом стояли капельницы, мониторы пищали, и за окном уже светало. — Оставьте его, — сказала медсестра. — Ему нужен покой. Семья вышла. Они стояли в коридоре, обнявшись, и плакали. — Что теперь? — спросил Додо. — Теперь будем ждать, — ответила мать. — И надеяться. — На что? — На лучшее, — сказала мать. — Что у нас ещё есть? Они ушли. А в палате Шериф лежал и смотрел в потолок. Он не спал — он просто лежал, и его глаза были открыты. Он думал о том, что произошло. О копьях, о крови, о боли. О том, что он хотел дружбы, а получил смерть. О том, что, может быть, он был неправ. Может быть, монстры не хотят мира. Может быть, они хотят войны. — Прости, — прошептал он. — Я не знал. Он закрыл глаза. А в городе Андайн сидела в своём кабинете, сжимая в руках окровавленное копьё. — Один, — сказала она. — Осталось двое. — Ты уверена, что это правильно? — спросил Ондин, входя в кабинет. — Да, — ответила Андайн. — Они должны знать, что мы не игрушки. — Но ты могла его убить, — сказал Ондин. — Но не убила, — ответила Андайн. — Я просто... наказала. Она положила копьё на стол. — Он будет знать, что с нами шутки плохи. — А если он умрёт? — спросил Ондин. — Не умрёт, — сказала Андайн. — Он сильный. Как собака. Она усмехнулась. — Как пёс. Ондин вздохнул. — Ты жестока, — сказал он. — Я справедлива, — ответила Андайн. Она откинулась на спинку кресла. — И не путай эти вещи. Ондин вышел. Андайн осталась одна. Взяла игрушечного кита, прижала к груди. — Я всё делаю правильно, — сказала она. — Правда? Кит не ответил. — Правда, — сказала она сама себе. Она закрыла глаза. За окном темнело. Наступал вечер. И никто не знал, что принесёт завтрашний день. Но все знали, что этот день изменил всё. Навсегда. Андайн сидела в своём кабинете, вертела в руках ручку и смотрела на карту города, которая висела на стене. День был серым, дождливым, и капли стучали по подоконнику, создавая монотонный, усыпляющий ритм. Она уже час пыталась понять, что делать с бандитами, с Шерифом, с этим дурацким городом, который никак не хотел принимать их такими, какие они есть. Но мысли путались, и она то и дело возвращалась к одному и тому же вопросу. — Слушай, — сказала она, не поворачивая головы. — А куда эти гандоны вообще на четыре дня пропадали? Альфис сидела за своим столом, листая планшет. Она подняла голову, поправила очки. — Они в Подземелье были, — ответила она. — Чего? — Андайн повернулась к ней. — А хрена они там делали? — Меттатон пошутил, — сказала Альфис. — Телепортировал их туда. Они четыре дня бродили, искали выход. — И нашли? — спросила Андайн. — Нашли, — ответила Альфис. — Через Замок Азгора. — Идиоты, — сказала Андайн. — Нашли бы раньше, если бы не были такими тупыми. — Может быть, — сказала Альфис. Она хотела что-то добавить, но вдруг замерла. Её лицо побледнело, она схватилась за живот и выдохнула. — Ой... — сказала она. — Что? — спросила Андайн. — Видимо, началось, — прошептала Альфис. Андайн вскочила. — Так рано?! — закричала она. — На две недели, — сказала Альфис, тяжело дыша. — Но бывает. — Чего ты сидишь?! — заорала Андайн. — Бежим! Она подхватила Альфис под руку и потащила к выходу. — Ондин! — закричала она. — ОНДИН! Ондин выбежал из своего кабинета. — Что случилось? — Рожает! — закричала Андайн. — Быстро в больницу! Они выбежали на улицу. Дождь хлестал по лицам, но они не обращали внимания. Андайн поймала такси — первое, что попалось. — В роддом! — заорала она водителю. — Есть, — сказал водитель и нажал на газ. Они мчались по городу, и Альфис сжимала живот, и её лицо было бледным, как полотно. — Дыши, — сказала Андайн. — Дыши, как учили. — Я не училась, — прошептала Альфис. — А зря, — сказала Андайн. Они доехали за десять минут. Врачи уже ждали — кто-то позвонил из такси. Альфис увезли в родильное отделение, а Андайн и Ондин остались в коридоре. — Всё будет хорошо, — сказал Ондин. — Должно, — ответила Андайн. Она села на стул, положила голову на руки. — Надеюсь. В это время дома у Ториэль было тихо. Она сидела в кресле, вязала шарф для Папируса, и думала о том, что, может быть, жизнь налаживается. Может быть, они смогут жить в мире. Может быть, Андайн и Ондин вернутся, и всё будет хорошо. Телефон зазвонил. Она взяла трубку. — Алло? — Ториэль, — голос Андайн был взволнованным. — Альфис рожает. — Что? — Ториэль вскочила. — Так рано? — На две недели, — сказала Андайн. — Но бывает. — Я сейчас, — сказала Ториэль. Она положила трубку и закричала: — Азгор! Папирус! Меттатон! Королевские стражи! Срочно! Азгор выбежал из своего кабинета. — Что случилось? — Альфис рожает! — закричала Ториэль. — Едем! — сказал Азгор. Папирус выскочил из своей комнаты, на ходу застёгивая доспехи. — АЛЬФИС РОЖАЕТ? — заорал он. — МЫ ЕДЕМ! Меттатон выкатился из своей комнаты на колёсиках. — Я успею? — спросил он. — У меня через час съёмка! — Заткнись и поехали, — сказал Азгор. Королевские стражи — Страж 01, Страж 02, Догго, Догамий, Догаресса — построились в коридоре. — Мы с вами, — сказал Страж 01. Они выбежали на улицу, сели в машины. Ториэль села за руль, Азгор рядом, Папирус и Меттатон сзади. Стражи поехали следом. — Она справится, — сказала Ториэль. — Должна, — ответил Азгор. — ОНА СПРАВИТСЯ! — закричал Папирус. — ОНА СИЛЬНАЯ! — Да, — сказал Меттатон. — Сильная. Они мчались по городу, и дождь всё так же хлестал по стёклам. А в больнице Андайн и Ондин сидели в коридоре и ждали. — Долго, — сказал Ондин. — Терпи, — ответила Андайн. — Она терпит. — Знаю, — сказал Ондин. Он взял её за руку. — Всё будет хорошо. — Должно, — ответила Андайн. Она сжала его руку. — Должно. В приёмную вбежали Ториэль, Азгор, Папирус, Меттатон и стражи. — Где она? — закричала Ториэль. — В родах, — сказала Андайн. — Как она? — Нормально, — ответила Андайн. — Дышит. — Это хорошо, — сказала Ториэль. Она села рядом с Андайн. — Будем ждать. — Будем, — сказала Андайн. Они сидели в коридоре и ждали. А за окном всё шёл дождь. И никто не знал, что будет дальше. Но все знали, что этот день изменит их жизнь. Её повели в кабинет. Двери родзала закрылись за Альфис с глухим, тяжёлым стуком, и на секунду в коридоре стало тихо. Только капельницы звенели, да где-то вдалеке пищал монитор. А потом начались крики. Не громкие, не истеричные — такие, от которых сжимается сердце и хочется зажать уши, но нельзя, потому что это крик новой жизни. И боли. И надежды. В коридоре собрались все. Андайн стояла у стены, скрестив руки на груди, и её единственный глаз был прикован к двери. Ондин сидел на стуле, положив локти на колени, и сжимал голову руками. Ториэль держала его за плечо и что-то шептала — наверное, молитву. Азгор стоял рядом, его лицо было спокойным, но в глазах читалась тревога. Папирус метался по коридору, его доспехи гремели, а шарф развевался за спиной, как знамя. — ОНА СПРАВИТСЯ, — повторял он. — ОНА СИЛЬНАЯ. ОНА СПРАВИТСЯ. — Сядь, — сказал Меттатон, который сидел на стуле и поправлял свой розовый галстук. — Ты мне мешашь. — Я НЕ МОГУ СИДЕТЬ! — закричал Папирус. — Я ДОЛЖЕН ХОДИТЬ! — Ходи, но тихо, — сказал Меттатон. Королевские стражи — Страж 01, Страж 02, Догго, Догамий, Догаресса — стояли вдоль стен, как статуи. Они не говорили, не двигались, только смотрели на дверь, за которой решалась судьба их командира. Азриэль стоял у кабинета один. Он прижался к стене, обхватив колени руками, и смотрел на дверь широко раскрытыми глазами. Ему было страшно. Не потому, что он боялся боли или крови — он не знал, что там происходит. Он боялся за тётю Альфис, которая была для него почти мамой. И за малыша, которого ещё не видел, но уже любил. Мимо проходили родственники Шерифа Лабрадора. Мать — старая лабрадорша в коралровой куртке, с седой мордой и красными от слёз глазами. Отец — седой пёс с тяжёлой походкой. Брат — крупный, с проседью на морде, сжавший кулаки. Жена брата, которая вела за руку Додо. Они шли к выходу — навещали Шерифа, который лежал в реабилитационном центре на другом конце больницы. Они увидели Азриэля. Маленького белого монстра с короткими рожками, который сидел у стены и дрожал. — Что ты тут делаешь? — спросил брат Шерифа, останавливаясь. Азриэль поднял голову. Его зелёные глаза были полны слёз. — Тётя Альфис рожает, — сказал он. — А я жду. — Рожает? — переспросила мать Шерифа. — Да, — сказал Азриэль. — Малыша. Родственники переглянулись. Они знали Альфис. Знали, что она — королевский учёный, правая рука Андайн, девушка Ондина. Знали, что она добрая, умная и что она никогда не желала им зла. — Держись, — сказал брат Шерифа. — Всё будет хорошо. — Спасибо, — ответил Азриэль. Они ушли. Их шаги затихли в коридоре. Азриэль остался один. — Я не боюсь, — сказал он себе. — Я не боюсь. Но его сердце колотилось где-то в горле. В коридоре было тихо. Только крики Альфис иногда прорывались сквозь дверь, и тогда все вздрагивали. — Долго, — сказал Ондин. — Терпи, — ответила Андайн. — Она терпит. — Знаю, — сказал Ондин. Он взял её за руку. — Всё будет хорошо. — Должно, — ответила Андайн. Она сжала его руку. — Должно. И вдруг крики стихли. Тишина стала плотной, как вода на глубине. — Что? — прошептала Ториэль. — Не знаю, — ответил Азгор. Все замерли. И тут раздался плач. Тонкий, звонкий, требовательный. Плач нового человека. Или монстра. Или того, кто был и тем, и другим. — Слышите? — закричал Папирус. — ОН ПЛАЧЕТ! — ИЛИ ОНА! — поправил Меттатон. — НЕ ВАЖНО! — закричал Папирус. — ОН ЖИВ! Дверь открылась. Из кабинета вышла акушерка — старая кошка в белом халате, с усталыми, но счастливыми глазами. — Поздравляю, — сказала она. — Мальчик. Здоровый. Крикливый. — Можно войти? — спросил Ондин. — Можно, — ответила акушерка. — Только не все сразу. Ондин вошёл первым. За ним — Андайн. Потом Ториэль, Азгор, Папирус, Меттатон. Стражи остались в коридоре — они не хотели мешать. В палате было светло. Окна были зашторены, но сквозь щели пробивался солнечный свет. Альфис лежала на кровати, бледная, уставшая, но счастливая. В её руках был маленький свёрток — синий, с белыми звёздами. Из свёртка торчала маленькая, розовая мордочка. — Это он, — сказала Альфис. — Он красивый, — сказал Ондин, садясь на край кровати. — Как ты, — ответила Альфис. — Нет, — сказал Ондин. — Как ты. — Он похож на обоих, — сказала Ториэль, наклоняясь к малышу. — КАК ЕГО ЗОВУТ? — спросил Папирус. — Мы ещё не придумали, — ответила Альфис. — НАДО ПРИДУМАТЬ БЫСТРО! — сказал Папирус. — ОН УЖЕ РОДИЛСЯ! — Успеем, — сказал Азгор. Он положил руку на плечо Ондина. — Ты молодец. — Это она молодец, — сказал Ондин, кивая на Альфис. — Вы оба молодцы, — сказала Ториэль. Андайн стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на малыша. — Он сильный, — сказала она. — Я чувствую. — Он будет воином, — сказал Ондин. — Или учёным, — сказала Альфис. — Или и тем, и другим, — сказал Азгор. — ГЛАВНОЕ, ЧТОБЫ БЫЛ ЗДОРОВ, — сказал Папирус. — Это главное, — согласился Меттатон. Альфис улыбнулась. — Я люблю вас, — сказала она. — Мы тебя тоже, — ответил Ондин. Он наклонился и поцеловал её в лоб. — Отдыхай, — сказал он. — Тебе нужно набираться сил. — А вы? — спросила Альфис. — А мы будем здесь, — сказала Андайн. — Мы никуда не уйдём. Она подошла к кровати, посмотрела на малыша. — Привет, маленький, — сказала она. — Я твоя тётя. Малыш открыл глаза. Они были синими, как у Ондина. И жёлтыми, как у Андайн. Странные, но красивые. — Он смотрит на меня, — сказала Андайн. — Он смотрит на всех, — сказала Альфис. — НЕТ, — сказал Папирус. — ОН СМОТРИТ НА МЕНЯ! — На меня, — сказал Меттатон. — На меня, — сказал Азгор. — На меня, — сказала Ториэль. — На всех, — сказал Ондин. Они засмеялись. А за окном перестал идти дождь. Выглянуло солнце. И в тот же миг Азриэль, который всё это время сидел у двери, вбежал в палату. — Можно я посмотрю? — спросил он. — Можно, — сказала Альфис. Азриэль подошёл к кровати, встал на цыпочки. — Какой маленький, — сказал он. — А он будет со мной играть? — Когда вырастет, — сказал Ондин. — А когда он вырастет? — Скоро, — сказал Ондин. — Не заметишь. Азриэль улыбнулся. — Я буду с ним дружить, — сказал он. — Дружите, — сказала Альфис. Она закрыла глаза. — Я устала, — сказала она. — Спи, — сказал Ондин. — Мы посидим рядом. — Хорошо, — сказала Альфис. Она уснула. Малыш уснул вместе с ней. А остальные сидели в палате и смотрели на них. — Хороший день, — сказал Азгор. — Хороший, — согласилась Ториэль. — ЛУЧШИЙ, — сказал Папирус. — Да, — сказала Андайн. — Лучший. Она взяла Ондина за руку. — Мы справились, — сказала она. — Мы справились, — ответил Ондин. Они смотрели на малыша, который спал в руках Альфис, и думали о том, что, может быть, всё налаживается. Может быть, этот мир не такой уж плохой. Может быть, они смогут жить в нём без войны. Может быть. А это — всё, что у них было. Надежда. Спустя два дня Доби сидел у себя дома, в стареньком кресле, которое помнило ещё его деда. День был серым, дождливым, и капли стучали по подоконнику, создавая монотонный, усыпляющий ритм. За окном ветер гонял мокрые листья, и они прилипали к стёклам, как мокрые тряпки. Доби был один — мать ушла в магазин, отец на работе, сестра в школе. Он сидел, укутавшись в плед, и смотрел на пустой экран телевизора. Он чувствовал себя разбитым. Не физически — морально. Вчера он навещал Шерифа в больнице. Тот лежал бледный, с трубками в носу и капельницей в лапе. Говорить не мог — только смотрел на Доби своими уставшими, мутными глазами. Доби посидел с ним полчаса, потом ушёл. Сказал медсестре, чтобы она передала Шерифу, что он зайдёт завтра. — Не завтра, — сказала медсестра. — Через неделю. Ему нужен покой. — Через неделю, — согласился Доби. Он взял пульт, нажал на кнопку. Экран замигал, зашипел, и через несколько секунд на нём появилась картинка — новостная студия, ведущая-кошка в синем пиджаке с экранной улыбкой. — Добрый день, — сказала ведущая. — В эфире новости города BabyBus. Доби откинулся на спинку кресла. — Главная новость сегодняшнего дня — в королевской семье пополнение! — ведущая улыбнулась ещё шире. — У королевского учёного Альфис и её супруга Ондина родился мальчик. Ребёнок здоров. Мать чувствует себя хорошо. На экране показали фотографию — Альфис держит малыша, Ондин стоит рядом, его рука на её плече. Они улыбаются. За их спинами — Андайн, Папирус, Азгор, Ториэль. Все счастливые. — Отец малыша, заместитель главы королевской стражи Ондин, сказал журналистам, что они с женой ещё не придумали имя. — Ведущая сделала паузу. — Но обещают назвать его в ближайшее время. — Везёт им, — сказал Доби. Он хотел выключить телевизор, но ведущая продолжила: — А теперь к другим новостям. Шериф Лабрадор, бывший начальник полиции, до сих пор находится в реабилитационном центре после нападения неизвестного преступника. Его состояние оценивается как стабильное, но врачи не дают прогнозов. На экране показали больницу — серое здание, зарешеченные окна, несколько полицейских машин у входа. — Нападение на шерифа вызвало широкий общественный резонанс, — сказала ведущая. — Жители города требуют справедливости. Однако королевская стража отказывается комментировать ситуацию. — Неизвестный преступник, — усмехнулся Доби. — Все знают, кто это. Но боятся сказать. Он выключил телевизор. В комнате стало тихо. Только дождь стучал по окнам, да где-то вдалеке лаяла собака. — Что же теперь будет? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Он встал, подошёл к окну. На улице было серо и тоскливо. Люди спешили по своим делам, кутаясь в куртки и пальто. Кто-то вёл детей в школу, кто-то нёс сумки с продуктами, кто-то просто стоял под козырьком и ждал автобус. Обычный день. Но не для него. — Пойду, проветрюсь, — сказал Доби. Он накинул куртку, вышел на улицу. Дождь моросил в лицо, и он не вытирал капли. Он шёл по знакомым улицам, мимо магазинов, мимо парка, мимо полицейского участка, который теперь принадлежал монстрам. Остановился у витрины, посмотрел на своё отражение. — Ты слабак, — сказал он себе. — Ты ничего не можешь. — Можешь, — раздался голос сзади. Доби обернулся. За ним стояла Папийон. В своей обычной одежде — джинсы, свитер, кеды. Её большие уши были опущены, и на глазах блестели слёзы. — Ты чего? — спросил Доби. — Плачу, — ответила Папийон. — А ты? — Думаю, — сказал Доби. — О чём? — О том, что делать дальше. — Ничего, — сказала Папийон. — Мы ничего не можем. — Можем, — сказал Доби. — Но не знаем как. Они пошли вместе. — Шериф поправится? — спросила Папийон. — Должен, — ответил Доби. — Он сильный. — А если нет? — Не говори так, — сказал Доби. — Всё будет хорошо. — Ты веришь в это? — спросила Папийон. — Нет, — честно ответил Доби. — Но я пытаюсь. Они замолчали. Дождь всё шёл. А в больнице Альфис кормила малыша грудью. — Ты будешь сильным, — сказала она. — Как папа. — И умным, — сказал Ондин, сидя рядом. — Как мама. — И красивым, — сказала Андайн, стоя у окна. — ЭТО ТОЧНО, — сказал Папирус. Они засмеялись. А за окном перестал идти дождь. Выглянуло солнце. — Хороший день, — сказал Ондин. — Хороший, — согласилась Альфис. Она поцеловала малыша в лоб. — Добро пожаловать в мир, — сказала она. — Мы тебя ждали. Малыш открыл глаза. Синие, как у Ондина. Жёлтые, как у Андайн. — Он смотрит на меня, — сказала Андайн. — Он смотрит на всех, — сказала Альфис. — НЕТ, — сказал Папирус. — ОН СМОТРИТ НА МЕНЯ! — На меня, — сказал Ондин. — На меня, — сказал Азгор. — На меня, — сказала Ториэль. — На всех, — сказал Ондин. Они засмеялись. А за окном светило солнце. И это было главное. В один день на фестивале города Андайн сидела у сцены. День был солнечным, тёплым, почти летним — хотя осень уже вступала в свои права, и листья на деревьях начинали желтеть, предвещая скорый листопад. На площади играла музыка, пахло сладкой ватой и попкорном, дети бегали с воздушными шарами, а взрослые сидели на скамейках, пили кофе и улыбались. Но не все улыбались. Некоторые смотрели на Андайн с ненавистью, страхом и злобой. Она сидела на скамейке, закинув ногу на ногу, и ела яблоко — красное, сочное, хрустящее. На ней не было доспехов, только чёрная майка, синие джинсы и красные сапоги. Волосы были собраны в высокий хвост, повязка на левом глазу сидела ровно, и она казалась почти безобидной — если бы не взгляд. Тот самый взгляд, от которого у нормальных людей подкашиваются колени. Люди вокруг неё перешёптывались, кидали косые взгляды, но никто не решался подойти. До тех пор, пока одна старая кошка в цветастом платке не подошла к ней и не сказала: — Это ты избила шерифа Лабрадора? Андайн подняла голову. Её единственный глаз сузился. — Ну, я, — сказала она. — И чё? Толпа загудела. Кто-то отшатнулся, кто-то, наоборот, подошёл ближе, чтобы лучше слышать. Старая кошка побледнела, но не отступила. — Он чуть не умер, — сказала она. — Он в больнице. А ты сидишь здесь и ешь яблоко. — А что я должна делать? — спросила Андайн. — Плакать? Сжигать себя на костре? Просить прощения? — Да, — сказала кошка. — Ты должна просить прощения. Андайн усмехнулась. — Я ни о чём не жалею, — сказала она. — Он получил по заслугам. — Он ничего тебе не сделал! — закричал кто-то из толпы. — Не сделал? — переспросила Андайн. — А кто травил нас с первого дня? Кто называл нас чудовищами? Кто хотел выгнать нас из города? — Это не повод его избивать! — сказала другая женщина. — А что повод? — спросила Андайн. — Вы думаете, что мы — игрушки? Что мы будем терпеть ваши оскорбления? Вашу ненависть? Вашу несправедливость? — Мы не ненавидим вас, — сказал старый пёс в кепке. — Мы просто боимся. — Боитесь? — Андайн встала. — Чего? Нас? Мы спасли ваш город. Мы поймали преступников. Мы защищаем детей. А вы нас боитесь? — Ты убила медведя, — сказал кто-то. — Вырвала сердце. — Он был преступником, — сказала Андайн. — Он напал на меня. Он хотел убить детей. Я защищалась. — Ты могла его арестовать, — сказала кошка. — Арестовать? — усмехнулась Андайн. — Чтобы он через год вышел и снова начал похищать детей? Нет, спасибо. Я предпочитаю надёжные методы. Толпа загудела громче. Кто-то кричал, что она права, кто-то — что она чудовище. Андайн стояла и смотрела на них, не моргая. — Вы хотите знать правду? — спросила она. — Я не жалею о том, что сделала. Я жалею только о том, что не сделала этого раньше. — Ты психопатка, — сказал кто-то. — Возможно, — ответила Андайн. — Но я — ваш психопат. И вы будете с этим жить. Она села обратно на скамейку, взяла яблоко. — А теперь идите отсюда. Мне нужно доесть. Толпа не двинулась. — Я сказала — идите, — повторила Андайн, и в её голосе послышалась угроза. Люди разошлись. Кто-то с проклятиями, кто-то со слезами, кто-то в тишине. Андайн осталась одна. — Идиоты, — сказала она. Она доела яблоко, бросила огрызок в урну. — Ничего не понимают. Она встала и пошла в сторону штаба. А в больнице Шериф Лабрадор лежал на кровати и смотрел в потолок. Его тело болело, но он не жаловался. Рядом сидела мать и держала его за лапу. — Она не раскается, — сказала мать. — Я знаю, — ответил Шериф. — И что теперь? — Не знаю, — сказал Шериф. — Но я не сдамся. — Ты должен отомстить? — спросила мать. — Нет, — ответил Шериф. — Я должен навести порядок. По-своему. Он закрыл глаза. — Отдыхай, — сказала мать. — Завтра будет новый день. — Завтра, — согласился Шериф. Он уснул. А в городе Андайн шла по улице, и люди расступались перед ней. — Чудовище, — прошептал кто-то. — Герой, — сказал кто-то другой. Она не обращала внимания. — Идиоты, — повторила она. — Ничего не понимают. Она свернула за угол и скрылась из виду. А фестиваль продолжался. Музыка играла, дети смеялись, и никто не знал, что будет завтра. Но все знали, что этот день изменил их. Навсегда. Андайн шла по улице, и её шаги были тяжёлыми, медленными. Люди расступались перед ней, но она не обращала на них внимания. Она думала. Впервые за долгое время она не злилась, не ненавидела, не планировала месть. Она просто думала. О том, что сказала толпа. О том, как смотрели на неё эти люди — со страхом, с ненавистью, с отвращением. О том, что, может быть, они были правы. Может быть, она перегнула палку. — А может, зря я всё это, — сказала она вслух. Ондин, который шёл рядом, посмотрел на неё. — Что? — спросил он. — Всё, — ответила Андайн. — Нападение на Шерифа. Письма. Угрозы. Я... я была идиоткой. — Ты была злой, — сказал Ондин. — Но не идиоткой. — Идиоткой, — повторила Андайн. — Я должна была найти другой способ. — Какой? — Не знаю, — ответила Андайн. — Но не такой. Она остановилась. — Я вылечу Шерифа Лабрадора, — сказала она. — И извинюсь. — Ты уверена? — спросил Ондин. — Да, — ответила Андайн. — Я реально идиотка. Она развернулась и пошла в сторону больницы. Ондин пошёл за ней. В больнице было тихо. Коридоры пустовали, и только медсёстры иногда пробегали мимо, держа в руках капельницы и лекарства. Андайн вошла в палату Шерифа без стука. Он лежал на кровати, бледный, с трубками в носу и капельницей в лапе. Рядом сидела его мать, но она задремала, уронив голову на руки. Андайн подошла к кровати. Посмотрела на Шерифа. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Он не знал, что она здесь. Не знал, что она собирается делать. — Прости, — прошептала она. Она положила руку на его грудь. Зелёная магия заструилась из её пальцев, окутывая его тело тёплым, мягким светом. Кости начали срастаться, раны — затягиваться, и цвет лица Шерифа стал розоветь. Он вздохнул — глубоко, спокойно — и открыл глаза. — Ты? — прошептал он. — Я, — ответила Андайн. — Я пришла... извиниться. — За что? — спросил Шериф. — За всё, — сказала Андайн. — Я была неправа. — Я тоже был неправ, — сказал Шериф. — Мы оба были неправы. — Наверное, — сказала Андайн. — Но я начала. Мне и заканчивать. Она убрала руку. — Ты здоров, — сказала она. — Можешь идти. — Спасибо, — сказал Шериф. Он закрыл глаза и уснул. Спокойно, без боли, без страха. Андайн вышла из палаты. — Ты молодец, — сказал Ондин. — Знаю, — ответила Андайн. — Но легче не стало. — Станет, — сказал Ондин. — Со временем. Они ушли. К вечеру Шериф проснулся. Он чувствовал себя хорошо — лучше, чем за всю неделю. Боль ушла, слабость прошла, и он смог сесть на кровати без посторонней помощи. Он посмотрел по сторонам. Мать спала на стуле, укрывшись пледом. Отец сидел у окна, читал газету. Брат стоял у двери, скрестив руки на груди. — Ты как? — спросил брат. — Хорошо, — ответил Шериф. — Очень хорошо. Он потянулся, и его лапа нащупала что-то под подушкой. Он достал это — маленький, серебряный значок. Тот самый, который он носил на форме. Тот, который у него отобрали, когда уволили. Тот, который он потерял, когда Андайн сорвала его с его груди. — Что это? — спросил брат. — Значок, — ответил Шериф. — Мой значок. — Откуда он здесь? — Не знаю, — сказал Шериф. — Но я знаю, что это значит. Он сжал значок в лапе. — Это значит, что она... она признала меня. — Кто? — спросил брат. — Андайн, — ответил Шериф. — Она поняла. Он положил значок на тумбочку. — Я вернусь, — сказал он. — На работу. Не важно, кем. Но я вернусь. — А если не возьмут? — спросил отец. — Возьмут, — сказал Шериф. — Я не сдамся. Он лёг обратно, закрыл глаза. — Завтра, — сказал он. — Завтра начну новую жизнь. — Завтра, — согласился отец. Он выключил свет. В палате стало тихо. Только мать иногда вздыхала во сне, и за окном шуршал дождь. Шериф уснул. И ему снилось что-то хорошее. Что-то, что он не мог вспомнить, когда проснулся. Но это было не важно. Важно было то, что он спал. И был жив. А это главное. Андайн подошла к Доби и Папийон на следующий день. Они стояли у входа в парк — там, где когда-то встречались с Шерифом, обсуждали планы, пили кофе и смотрели на прохожих. Сегодня здесь было пусто. Только ветер гонял сухие листья, да редкие прохожие торопились по своим делам, не поднимая голов. Доби грел лапы в карманах куртки, Папийон поправляла очки и смотрела на небо, где медленно плыли серые, осенние облака. — Холодно, — сказал Доби. — Холодно, — согласилась Папийон. Они не ждали никого. Они просто стояли и молчали, думая о своём. О Шерифе, который лежал в больнице, об Андайн, которая избила его, о городе, который стал чужим. О том, что делать дальше. Андайн подошла к ним бесшумно. Они не слышали её шагов — только почувствовали чужое присутствие, когда она уже стояла рядом. В чёрной майке, синих джинсах, красных сапогах. Без доспехов, без копья, без магии. Просто Андайн. — Держите, — сказала она. Она протянула лапу. На её ладони лежали два значка. Те самые, которые она сорвала с их формы в тот день, когда королевская стража захватила участок. Серебряные, с логотипом BabyBus, с лапой и звездой. Они блестели на солнце, как маленькие маяки. Доби не двинулся. Папийон замерла. — Что это? — спросил Доби. — Значки, — ответила Андайн. — Ваши. — Зачем? — спросила Папийон. — Затем, — сказала Андайн. — Я возвращаю их. Она положила значки на парапет, развернулась и ушла. Её сапоги стучали по асфальту, и ветер играл с её хвостом. Доби и Папийон смотрели ей вслед. — Что это было? — спросил Доби. — Не знаю, — ответила Папийон. — Но, кажется, она... извинилась? — Она? Извинилась? — Доби усмехнулся. — Не может быть. — А что это тогда? — спросила Папийон, указывая на значки. Доби взял свой значок. Повертел в лапах. — Не знаю, — сказал он. — Но я оставлю его. — Я тоже, — сказала Папийон. Она взяла свой значок, спрятала в карман. — Пойдём, — сказала она. — Холодно. — Пойдём, — согласился Доби. Они пошли в сторону дома. Через час у Доби зазвонил телефон. Он взял трубку — незнакомый номер. — Алло? — сказал он. — Добрый день, — раздался голос в трубке. — Это начальник полиции города BabyBus. Вас беспокоят по поводу вашего возвращения на службу. — Что? — переспросил Доби. — Вы восстановлены в должности, — сказал голос. — Завтра можете выходить на работу. — Куда? — спросил Доби. — Полицейский участок закрыли. — Вам выделено новое здание, — сказал голос. — Улица Красок, дом 13. Вас там встретят. — А Шериф? — спросил Доби. — А Папийон? — Шериф Лабрадор восстановлен в должности начальника полиции, — сказал голос. — Офицер Папийон — тоже. Вас ждут завтра в 9:00. — Спасибо, — сказал Доби. Он положил трубку. — Что случилось? — спросила его мать, заглядывая в комнату. — Нас восстановили, — сказал Доби. — В полиции. — Это же замечательно! — мать улыбнулась. — Да, — сказал Доби. — Но я не понимаю, почему. — Какая разница? — сказала мать. — Главное, что вы снова будете работать. — Наверное, — сказал Доби. Он сел на стул, сжал в лапе значок. — Это она, — сказал он. — Андайн. — Она? — удивилась мать. — Почему ты так думаешь? — Потому что она вернула значки, — сказал Доби. — А через час нам звонят. — Может, совпадение? — спросила мать. — Не верю в совпадения, — ответил Доби. Он положил значок на стол. — Завтра всё узнаем. На следующий день в 9:00 Доби и Папийон стояли у нового полицейского участка. Здание было старым, но крепким — из красного кирпича, с высокими окнами и массивной дверью. Над входом висела вывеска: «Полиция BabyBus». — Красиво, — сказала Папийон. — Да, — согласился Доби. Они вошли внутрь. В холле их встретил Шериф. Он стоял в своей форме — синей, с медалью в форме лапы, с нашивками, которые сам когда-то пришивал. На его груди блестел значок — тот самый, который Андайн вернула ему под подушку. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе, — ответили Доби и Папийон. — Вы готовы? — спросил Шериф. — Готовы, — ответил Доби. — Тогда за работу, — сказал Шериф. Он повернулся и пошёл в свой кабинет. Доби и Папийон пошли за ним. А где-то в городе Андайн сидела на скамейке и ела яблоко. — Ты сделала доброе дело, — сказал Ондин, сидя рядом. — Знаю, — ответила Андайн. — Но легче не стало. — Станет, — сказал Ондин. — Со временем. — Надеюсь, — сказала Андайн. Она откусила яблоко. — Надеюсь. За окном светило солнце. День был хорошим. И этого было достаточно.