Монстры в Babybus

Был солнечный полдень. Фестиваль шёл полным ходом — музыка гремела, воздушные шары улетали в небо, и воздух был пропитан запахом сладкой ваты, попкорна и осенних листьев. Дети бегали по площади, взрослые сидели на скамейках, и все улыбались. Кроме тех, кто стоял в очереди за сахарной ватой. Очередь была длинной — человек двадцать, не меньше. В основном дети, но были и взрослые, которые хотели побаловать себя чем-то сладким после долгой недели. В конце очереди, пританцовывая от нетерпения, стоял Додо. Маленький золотистый лабрадор в синем жилете, с рюкзаком в форме косточки за спиной. Он смотрел на пушистые облака сахарной ваты, которые крутились на палочках, и его глаза горели нетерпением. — Долго ещё? — спросил он у впереди стоящей девочки — маленькой кошки в розовом платье. — Не знаю, — ответила та. — Жди. Додо вздохнул. Он не любил ждать. Он хотел сейчас. Сразу. Немедленно. Он огляделся по сторонам. Взрослые не смотрели. Дети тоже. И он решился. — А, была не была! — сказал он. И побежал. Прямо через очередь, расталкивая локтями тех, кто стоял впереди. Кто-то возмущённо закричал, кто-то просто отшатнулся, а кто-то — сахарная вата выпала из рук и упала на асфальт, размазавшись розовым пятном. — Эй, ты куда?! — закричала продавщица — старая панда в фартуке. Но Додо уже пробивался к прилавку. Это заметила Андайн. Она сидела на скамейке неподалёку, пила кофе и смотрела на детей. Её единственный глаз сузился, когда она увидела, как маленький лабрадор лезет без очереди. — Ах ты, мелкий наглец, — сказала она, вставая. Она подошла к очереди быстрым, решительным шагом. Её сапоги гулко стучали по асфальту, и люди расступались перед ней, как море перед Моисеем. Додо уже почти добрался до прилавка, когда Андайн схватила его за шкирку. — Куда прёшь, сопляк? — зарычала она. — Отпустите! — закричал Додо, дрыгая лапами. — Очередь видишь? — спросила Андайн. — Или ты баран ебучий слепой? — Я первый! — закричал Додо. — Я первый! — Первый в очереди был вон тот мальчик, — сказала Андайн, кивая на маленького тигрёнка в зелёной кепке, который стоял в начале. — А ты — последний. Она развернулась и швырнула Додо в конец очереди. Не бросила — швырнула, с силой, с какой швыряют мешок с мусором. Додо пролетел несколько метров и ударился головой об асфальт. Прямо затылком. Кровь брызнула сразу — тёмная, густая, пахнущая железом. Он не закричал. Он просто выдохнул — тихо, удивлённо — и замер. Люди закричали. Кто-то бросился к Додо, кто-то побежал за помощью, кто-то просто стоял и смотрел, не веря своим глазам. Андайн стояла над ним, уперев руки в боки. — Куда прёшь, сопляк? — повторила она. — Он без сознания! — закричала женщина — мать того самого тигрёнка. — Ты его убила! — Не убила, — сказала Андайн. — Просто поставила на место. — Он лежит в крови! — закричала другая. — А кто виноват? — спросила Андайн. — Он сам полез. — Ты — чудовище! — закричал кто-то из толпы. Андайн усмехнулась. — Слышь ты, псина ебучая! — закричала она. — Ты сдох что ли? Она грубо толкнула Додо ногой, лажей ударив в бок. Он не ответил. Он лежал неподвижно, и кровь из его головы текла на асфальт, растекаясь тёмной, зловещей лужей. — Очухивайся, — сказала Андайн. Он не очухивался. Подбежал Шериф Лабрадор. Он был без формы, в обычной одежде, но его лицо было бледным, а глаза — полными ужаса. — Додо! — закричал он, падая на колени рядом с племянником. — Додо, ты слышишь меня? Додо не слышал. — Что ты наделала?! — закричал Шериф, поворачиваясь к Андайн. — А что? — спросила она. — Он лез без очереди. Я его наказала. — Ты его чуть не убила! — закричал Шериф. — Не чуть, — сказала Андайн. — Просто ударила. Шериф схватил Додо на руки и побежал к машине. — Я убью тебя! — крикнул он на бегу. — Клянусь, я убью тебя! — Попробуй, — сказала Андайн. Она развернулась и пошла прочь. Люди расступались перед ней, как перед чумой. — Чудовище, — прошептал кто-то. — Убийца, — сказал другой. Андайн не обращала внимания. Она шла по улице, и её сапоги стучали по асфальту, и ветер играл с её хвостом. — Идиоты, — сказала она. — Ничего не понимают. Она свернула за угол и скрылась из виду. А на площади осталась лужа крови. И тишина. И страх. Он очнулся в машине. Додо открыл глаза — мутные, слезящиеся, полные боли и страха. Голова гудела, затылок саднил, и кровь, засохшая коркой, стягивала кожу. Он не понимал, где он, что с ним, почему его трясёт и почему вокруг так темно. А потом он вспомнил. Силуэт Андайн. Её рука, схватившая его за шкирку. Полёт. Удар. Боль. Темнота. Он закричал. Не просто вскрикнул — заорал, как раненый зверёк, как маленький, испуганный ребёнок, который не понимает, почему мир вдруг стал таким жестоким. Слёзы хлынули из его глаз, и он забился в руках дяди, пытаясь вырваться, убежать, спрятаться. — Тихо, тихо, — сказал Шериф, прижимая его к себе. — Всё хорошо. Ты в безопасности. — Нет! — закричал Додо. — Она ударила меня! Она хотела меня убить! — Не хотела, — сказал Шериф. — Она просто... она просто злая. — Я боюсь! — плакал Додо. — Я боюсь! — Не бойся, — сказал Шериф. — Я с тобой. Я никому не дам тебя в обиду. Он гладил племянника по голове, стараясь не касаться раны, и смотрел в окно, где мелькали дома, деревья, фонари. — Я думал, мы друзья, — сказал он, хотя знал, что Андайн не слышит. В больнице Додо зашили рану. Врач сказал, что повезло — череп не треснул, сотрясение лёгкое, через неделю забудет. Но Шериф не мог забыть. Он сидел в коридоре, сжимая в руках кружку с остывшим кофе, и смотрел на дверь, за которой лежал его племянник. — Зачем ты это сделала? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. На следующий день Шериф пошёл в штаб королевской стражи. Он не хотел скандала, не хотел драки. Он хотел понять. Хотя бы понять. Андайн сидела в своём кабинете, листала какие-то бумаги. Она подняла голову, когда он вошёл, но не удивилась. — Чего тебе? — спросила она. — Я думал, мы друзья, — сказал Шериф. Андайн усмехнулась. — Друзья? — переспросила она. — Я тебя только на работу с твоими дружками вернула и извинилась. Но про дружбу я ничего не говорила. — Ты вернула нам значки, — сказал Шериф. — Ты вылечила меня. Ты... — Я сделала это, потому что была неправа, — перебила Андайн. — Но это не значит, что мы друзья. Это значит, что я не хочу войны. — А что ты хочешь? — спросил Шериф. — Мира, — ответила Андайн. — Но мира, а не дружбы. Мы можем жить рядом, не мешая друг другу. Но не более. — А как же Додо? — спросил Шериф. — Он ребёнок. Он не заслужил. — Он лез без очереди, — сказала Андайн. — Я его наказала. — Ты его чуть не убила. — Не чуть, — сказала Андайн. — Просто ударила. Шериф сжал кулаки. — Ты неисправима, — сказал он. — Да, — согласилась Андайн. — И не пытайтесь меня исправить. Он вышел. Андайн осталась одна. — Идиоты, — сказала она. — Ничего не понимают. В парке было солнечно. Дети играли на площадке, взрослые сидели на скамейках, и всё было мирно и спокойно. Ондин стоял у фонтана, прислонившись к парапету, и смотрел на детей. Он не патрулировал — он просто отдыхал. Сегодня был его выходной. Один мальчик — маленький тигрёнок в зелёной кепке — попытался пробраться вне очереди к качелям. Дети, которые ждали своей очереди, недовольно посмотрели на него, а некоторые даже заплакали. — Эй, — сказал Ондин, подходя к мальчику. — Ты что делаешь? — Я хочу качаться, — сказал тигрёнок. — Все хотят, — сказал Ондин. — Но нужно ждать своей очереди. Он схватил мальчика за шкирку — но не грубо, а осторожно, как берут котёнка, — и поставил на землю. — Так делать нельзя, — сказал он, приседая на корточки. — Понимаешь? — Понимаю, — сказал мальчик, шмыгнув носом. — Вот и молодец, — сказал Ондин. Он погладил мальчика по голове, улыбнулся и отошёл в сторону. — А теперь иди в конец очереди и жди. — Спасибо, — сказал мальчик. Он побежал в конец очереди. Офицер Доби, который сидел на скамейке неподалёку, видел всё. Он видел, как Ондин схватил мальчика, как поставил на землю, как погладил по голове. И он видел, как этот мальчик улыбнулся. — Странно, — сказал Доби. — Что? — спросила Папийон, сидящая рядом. — Ондин, — сказал Доби. — Он не такой, как Андайн. — Он её брат, — сказала Папийон. — Я знаю, — сказал Доби. — Но он — другой. Он встал. — Пойду, поговорю с ним. — Осторожно, — сказала Папийон. — Буду, — ответил Доби. Он подошёл к Ондину. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответил Ондин. — Ты хорошо поступил с тем мальчиком, — сказал Доби. — А как надо было? — спросил Ондин. — Не знаю, — сказал Доби. — Но Андайн поступила бы иначе. — Андайн — это Андайн, — сказал Ондин. — А я — это я. — Я заметил, — сказал Доби. Они помолчали. — Ты не боишься её? — спросил Доби. — Кого? — спросил Ондин. — Андайн. — Нет, — сказал Ондин. — Она моя сестра. — Но она жестока, — сказал Доби. — Она справедлива, — сказал Ондин. — По-своему. Он посмотрел на Доби. — Ты не знаешь её, — сказал он. — Ты знаешь только то, что она показывает. А она показывает только то, что хочет. — А что она скрывает? — спросил Доби. — Боль, — ответил Ондин. — Очень много боли. Он отвернулся. — Извини, мне пора. Он ушёл. Доби остался стоять у фонтана. — Странные они, — сказал он. — Кто? — спросила Папийон, подходя. — Монстры, — сказал Доби. — Все они странные. — Но не все злые, — сказала Папийон. — Знаю, — сказал Доби. — Но некоторые — да. Они пошли к выходу из парка. А где-то в городе Андайн сидела на скамейке и ела яблоко. — Идиоты, — сказала она. — Ничего не понимают. Она откусила яблоко. — Но, может, это и к лучшему. Она улыбнулась. — Может, они и не должны понимать. Она доела яблоко, бросила огрызок в урну. — Пойду, проветрюсь. Она встала и пошла по улице. А за ней следовали взгляды. Полные страха. Ненависти. И надежды. Что она изменится. Но она не менялась. И, наверное, никогда не изменится. Спустя три часа Ондин нашёл Андайн в парке. Она сидела на той же скамейке, где утром ела яблоко, и смотрела на детей, которые играли на площадке. В её глазах не было ни злобы, ни раскаяния — только пустота. Та самая пустота, которая появляется, когда ты сделал что-то непоправимое, но не хочешь в этом признаваться даже себе. Ондин подошёл медленно, его шаги были тяжёлыми, и каждый шаг отдавался в груди глухим, давящим стуком. Он остановился перед ней, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась такая боль, такая усталость, что Андайн невольно отвела взгляд. — Зачем ты это сделала? — спросил он. Андайн не ответила. — Я тебя спрашиваю, — повторил Ондин. — Зачем ты ударила ребёнка? Зачем ты швырнула его на асфальт? Зачем ты сделала это? — Он лез без очереди, — сказала Андайн. — Я его наказала. — Ты его чуть не убила, — сказал Ондин. — Он лежал в крови. Он кричал от страха. Он ребёнок, Андайн. Ребёнок. — Я знаю, — сказала Андайн. — И тебе всё равно? — спросил Ондин. — Мне не всё равно, — сказала Андайн. — Но я не могу изменить того, что сделала. — Можешь, — сказал Ондин. — Ты можешь извиниться. Ты можешь попытаться стать лучше. — Я не буду извиняться, — сказала Андайн. — Я сделала то, что считала правильным. — Ты считаешь, что бить детей — это правильно? — спросил Ондин, и его голос дрогнул. — Я считаю, что дети должны знать, что такое порядок, — сказала Андайн. — А порядок без наказания — это не порядок. — Это не наказание, — сказал Ондин. — Это жестокость. — А что ты предлагаешь? — спросила Андайн, вставая. — Читать им лекции? Гладить по головке? Говорить, что они хорошие, даже когда они поступают плохо? — Да, — сказал Ондин. — Иногда этого достаточно. — Недостаточно, — сказала Андайн. — Ты слишком мягкий, Ондин. Ты всегда был слишком мягким. — А ты слишком жестокая, — сказал Ондин. — И я устал это оправдывать. Он развернулся и пошёл прочь. — Ты куда? — крикнула Андайн. — Домой, — ответил Ондин, не оборачиваясь. — Не смей уходить! — закричала Андайн. Ондин не остановился. — Я сказала — стой! — закричала Андайн. Ондин не остановился. Тогда Андайн побежала за ним. Схватила за плечо, развернула к себе. — Ты не имеешь права меня судить, — сказала она. — Ты не знаешь, что я пережила. — Знаю, — сказал Ондин. — Я был рядом. — Тогда почему ты не понимаешь? — спросила Андайн. — Потому что я не хочу понимать жестокость, — сказал Ондин. — Потому что я не хочу быть таким, как ты. Он оттолкнул её руку. — Ты меня бьёшь? — спросила Андайн. — Нет, — сказал Ондин. — Я просто ухожу. — Не уйдёшь, — сказала Андайн. Она ударила его. Не сильно, но чувствительно. Кулак пришёлся в плечо. — Ты что, с ума сошла? — спросил Ондин. — А ты? — спросила Андайн. Он ударил в ответ — тоже не сильно, тоже в плечо. — Ты меня ударил, — сказала Андайн. — Ты первая начала, — сказал Ондин. — Я капитан королевской стражи, — сказала Андайн. — Я имею право. — А я её брат, — сказал Ондин. — И я имею право сказать, что ты не права. Они смотрели друг на друга. В их глазах была не злоба — боль. — Я ненавижу тебя, — сказала Андайн. — Я тоже тебя ненавижу, — сказал Ондин. Они дрались. Не как брат и сестра — как враги. Удары сыпались один за другим, и каждый удар был пропитан горечью, обидой, отчаянием. Кровь брызнула из разбитой губы Ондина. Кровь потекла из рассечённой брови Андайн. — Ты чудовище, — сказал Ондин. — А ты слабак, — сказала Андайн. — Я не слабак, — сказал Ондин. — Я просто не хочу быть таким, как ты. — А каким ты хочешь быть? — спросила Андайн. — Человеком, — ответил Ондин. — Ты не человек, — сказала Андайн. — Ты монстр. Как и я. — Тогда я хочу быть монстром, который не бьёт детей, — сказал Ондин. Он ударил её в последний раз — и она упала. Он стоял над ней, тяжело дыша. — Ненавижу, — сказал он. — Ненавижу, — ответила она. Он развернулся и ушёл. Она осталась лежать на траве, глядя в небо. Полицейские — Шериф, Доби и Папийон — видели всё. Они стояли в кустах, не решаясь вмешаться. — Что это было? — спросил Доби. — Семейная ссора, — ответил Шериф. — Только с кулаками. — Они ненавидят друг друга, — сказала Папийон. — Нет, — сказал Шериф. — Они любят. Просто не умеют это показывать. Они вышли из кустов. — Андайн, вы в порядке? — спросил Шериф. — Отстаньте, — сказала Андайн, поднимаясь. — Я в порядке. — Вы не в порядке, — сказала Папийон. — Мне плевать, — сказала Андайн. Она пошла прочь. — Куда вы? — крикнул Доби. — Домой, — ответила Андайн. — Приводить себя в порядок. Она ушла. Полицейские остались стоять в парке. — Странные они, — сказал Доби. — Странные, — согласилась Папийон. — Но не плохие, — сказал Шериф. Он посмотрел на небо. — Просто... сломленные. Они пошли в сторону участка. А в городе Андайн шла по улице, и её сапоги стучали по асфальту. — Идиот, — сказала она. — Ненавижу. Но в её глазах были слёзы. А Ондин сидел дома, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. — Идиотка, — сказал он. — Ненавижу. Но в его глазах тоже были слёзы. Они любили друг друга. Просто не умели это показать. И это было самое страшное. Ондин вошёл в лабораторию Альфис весь в крови. Его лицо было разбито — рассечённая бровь, разбитая губа, синяк под глазом. Футболка порвана, джинсы в пыли, и из расцарапанной руки капала кровь, оставляя на полу тёмные, зловещие пятна. Он шёл тяжело, опираясь на стену, и его дыхание было прерывистым, хриплым. Альфис сидела за столом, кормила малыша грудью. Она подняла голову, увидела Ондина, и её лицо побледнело. — Что случилось? — спросила она, вставая. — Ничего, — ответил Ондин, садясь на стул. — Поговорили с сестрой. — Поговорили? — переспросила Альфис. — Вы дрались? — Немного, — сказал Ондин. — Немного? — Альфис подошла к нему, взяла его лицо в руки, осмотрела раны. — Ты весь в крови. — Она тоже, — сказал Ондин. — Не переживай. — Я всегда переживаю, — сказала Альфис. Она достала аптечку, начала обрабатывать его раны. — Из-за чего вы поссорились? — спросила она. — Из-за Додо, — ответил Ондин. — Она ударила его. Сильно. Он упал, разбил голову. Лежал в крови. — Зачем? — спросила Альфис. — Он лез без очереди, — сказал Ондин. — Она сказала, что наказала его. — Это не наказание, — сказала Альфис. — Это жестокость. — Я ей то же сказал, — сказал Ондин. — А она сказала, что я слишком мягкий. — Ты не мягкий, — сказала Альфис. — Ты добрый. — А она жестокая, — сказал Ондин. — И я не знаю, кто прав. — А ты как думаешь? — спросила Альфис, заклеивая пластырем его бровь. — Я думаю, что бить детей нельзя, — сказал Ондин. — Даже если они лезут без очереди. — Я тоже так думаю, — сказала Альфис. — Но Андайн думает иначе. — И кто прав? — спросил Ондин. — Не знаю, — сказала Альфис. — В этом мире нет абсолютной правды. Есть только то, что мы считаем правильным. — Я считаю, что она неправа, — сказал Ондин. — Тогда ты прав, — сказала Альфис. — Для себя. — А для неё? — Для неё права она, — сказала Альфис. — И вы никогда не сойдётесь. — Значит, нам суждено враждовать? — спросил Ондин. — Нет, — сказала Альфис. — Вам суждено любить друг друга. Несмотря ни на что. — Я её ненавижу, — сказал Ондин. — Нет, — сказала Альфис. — Ты её любишь. Просто сейчас ты злишься. — А она? — спросил Ондин. — Она тоже тебя любит, — сказала Альфис. — И тоже злится. — И что нам делать? — спросил Ондин. — Помириться, — сказала Альфис. — Когда остынете. — А если не остынем? — спросил Ондин. — Остынете, — сказала Альфис. — Вы же семья. Она поцеловала его в лоб. — А теперь отдыхай. Тебе нужно заживлять раны. — Спасибо, — сказал Ондин. — Не за что, — ответила Альфис. Ондин откинулся на спинку стула, закрыл глаза. — Я устал, — сказал он. — Я знаю, — сказала Альфис. — Отдохни. Она вернулась к малышу, который спал в кроватке. — Твой папа — хороший Монстр, — сказала она. — И твоя тётя — тоже. Просто они оба... непростые. Малыш не ответил. Он спал. А за окном темнело. Наступал вечер. И никто не знал, что принесёт завтрашний день. Но все знали, что этот день изменил их. Навсегда. Палата была светлой, большой, с высокими потолками и большими окнами, за которыми виднелось серое, осеннее небо. На стенах висели рисунки — яркие, детские, нарисованные цветными карандашами и фломастерами. Кто-то нарисовал радугу, кто-то — домик с трубой, из которой шёл дым, кто-то — корабль, плывущий по синему морю. В углу стоял телевизор, но он был выключен. На подоконнике лежали игрушки — плюшевые мишки, зайцы, собаки. Обычная больничная палата. Обычные дети. Но необычные истории. Додо сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в планшет. На его голове была белая повязка, которая закрывала затылок — там, где он ударился об асфальт. Глаза его были красными, но он не плакал. Он уже выплакал все слёзы. Теперь он просто смотрел на экран, где бегали маленькие зверюшки, собирали монетки и прыгали по платформам. Рядом с ним, на соседней кровати, лежала девочка — маленькая кошка в розовом платье, с гипсом на левой лапе. Она сломала её, когда упала с горки в парке. Её звали Мила, и она была старше Додо на год. — Ты чего такой грустный? — спросила она, отрываясь от своего планшета. — Голова болит, — ответил Додо. — У меня лапа болит, — сказала Мила. — Сильнее, чем твоя голова. — Не сильнее, — сказал Додо. — Сильнее, — сказала Мила. — Спорим? — спросил Додо. — Спорим, — сказала Мила. Они не стали спорить. Просто замолчали. На кровати у окна сидел мальчик — маленький тигрёнок в зелёной кепке, который пытался пробраться без очереди к качелям. Его звали Тим, и он попал в больницу с сотрясением — упал с дерева, когда пытался достать котёнка. — А ты почему здесь? — спросил Додо. — Упал, — ответил Тим. — Сильно? — Не очень, — сказал Тим. — А ты? — Меня ударили, — сказал Додо. — Кто? — спросил Тим. — Тётя Андайн, — сказал Додо. — Синяя рыба. — Она злая? — спросил Тим. — Не знаю, — ответил Додо. — Она спасла моего дядю. А потом ударила меня. — Странная, — сказал Тим. — Странная, — согласился Додо. В углу палаты, на раскладной кровати, сидела девочка — маленькая панда с чёрными кругами вокруг глаз. Её звали Панди, и она попала в больницу с отравлением — съела слишком много сладкой ваты на фестивале. — А ты чего здесь? — спросил Додо. — Сладкой ваты переела, — сказала Панди. — Вкусно было? — спросил Тим. — Очень, — сказала Панди. — Но теперь живот болит. — У меня голова болит, — сказал Додо. — У меня лапа, — сказала Мила. — У меня сотрясение, — сказал Тим. — А у меня живот, — сказала Панди. — Все мы здесь больные, — сказал Додо. — Больные, — согласились дети. Они замолчали. За окном шёл дождь, и капли стучали по подоконнику, создавая монотонный, усыпляющий ритм. — А вы знаете, что мы тут лежим, а на улице фестиваль? — спросил Тим. — Знаем, — сказала Мила. — Нам мамы рассказывали. — А мы не можем пойти, — сказала Панди. — Потому что мы больные, — сказал Додо. — Потому что мы больные, — повторили дети. Они снова замолчали. — А ты боишься тётю Андайн? — спросил Тим. — Нет, — сказал Додо. — Я её не боюсь. Я её ненавижу. — А она тебя? — спросила Мила. — Не знаю, — сказал Додо. — Но она меня ударила. — Это нехорошо, — сказала Панди. — Нехорошо, — согласился Тим. — Она обещала моему дяде, что больше не будет, — сказал Додо. — А ты веришь? — спросила Мила. — Не знаю, — сказал Додо. — Но хочу верить. — Верь, — сказала Панди. — Вера помогает. — Помогает, — согласился Тим. Они снова замолчали. В палату вошла медсестра — старая кошка в белом халате, с добрыми, но уставшими глазами. — Как вы себя чувствуете? — спросила она. — Хорошо, — ответили дети хором. — Не хорошо, а нормально, — сказала медсестра. — Выздоравливаете. — Выздоравливаем, — согласились дети. — Через неделю выйдете, — сказала медсестра. — А пока — отдыхайте. Она вышла. Дети остались одни. — А давайте играть? — предложил Додо. — Давайте, — согласились дети. Они играли до самого вечера. В планшеты, в настольные игры, в слова. Им было весело. Им было хорошо. И они забыли о боли. А за окном всё шёл дождь. И никто не знал, что будет завтра. Но сегодня — сегодня они были вместе. И этого было достаточно. Дома у Шерифа Лабрадора было тихо. Слишком тихо для дома, где обычно звучали голоса, смех, звон посуды и шаги. Сегодня здесь висела какая-то тяжёлая, давящая тишина, которую не могли разогнать даже часы, тикавшие на стене. Мать Шерифа — старая лабрадорша в коралловой куртке, с седой мордой и добрыми, но уставшими глазами — сидела на кухне и пила чай. На столе стояла тарелка с печеньем, которое она испекла утром, но никто к нему не притронулся. Её лапы лежали на столешнице, и она смотрела в окно, где моросил холодный, осенний дождь. В комнату вошла мама Додо — невестка Шерифа, молодая лабрадорша с тревожными глазами и вечно взволнованным выражением лица. Она держала в руках телефон, и её лапы дрожали так сильно, что она едва не выронила его. Её шерсть была взлохмачена, а на глазах блестели слёзы. — Додо в больнице, — сказала она, и голос её дрогнул. Мать Шерифа отставила кружку. Чайник на плите закипел и засвистел, но она не обратила на него внимания. Её сердце заколотилось где-то в горле, и она почувствовала, как к горлу подступил ком. — Что? — переспросила она, поднимаясь. — Додо в больнице, — повторила невестка. — Мне только что позвонили из приёмного покоя. — Из-за чего? — спросила мать Шерифа, и её голос стал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Не знаю, — ответила невестка. — Сказали, что он ударился головой. Сильно. Очень сильно. — Где он? — спросила мать Шерифа, уже снимая фартук и накидывая пальто. — В городской больнице, — ответила невестка. — В детском отделении. На третьем этаже. — Едем, — сказала мать Шерифа. Она схватила ключи, сумку, натянула сапоги. Невестка последовала за ней, всё ещё сжимая телефон в дрожащих лапах. Они вышли на улицу. Дождь моросил, холодный, противный, и капли стучали по зонтам, создавая монотонный, усыпляющий ритм. Ветер гонял мокрые листья, и они прилипали к асфальту, как мокрые тряпки. Мать Шерифа села за руль — старую, потрёпанную, но надёжную машину, которая служила им верой и правдой уже много лет. Невестка села рядом, пристегнулась и уставилась в окно, за которым мелькали дома, деревья, фонари. — Он будет жить? — спросила она. — Будет, — ответила мать Шерифа. — Он сильный. Как его дядя. — А если нет? — прошептала невестка. — Не говори так, — сказала мать Шерифа. — Всё будет хорошо. Она нажала на газ, и машина рванула с места. В палате Додо было светло и тепло. Окна выходили на юг, и даже сквозь серые тучи пробивался солнечный свет, который заливал комнату мягким, золотистым сиянием. На стенах висели рисунки — яркие, детские, нарисованные цветными карандашами и фломастерами. Кто-то нарисовал радугу, кто-то — домик с трубой, из которой шёл дым, кто-то — корабль, плывущий по синему морю. В углу стоял телевизор, но он был выключен. На подоконнике лежали игрушки — плюшевые мишки, зайцы, собаки. Обычная больничная палата. Обычные дети. Но необычные истории. Додо сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел мультик на планшете. На его голове была белая повязка, которая закрывала затылок — там, где он ударился об асфальт. Глаза его были красными, но он не плакал. Он уже выплакал все слёзы. Теперь он просто смотрел на экран, где бегали маленькие зверюшки, собирали монетки и прыгали по платформам. Рядом с ним, на соседней кровати, лежала девочка — маленькая кошка в розовом платье, с гипсом на левой лапе. Она сломала её, когда упала с горки в парке. Её звали Мила, и она была старше Додо на год. — Додо! — закричала мама, вбегая в палату. Она подбежала к нему, обняла, прижала к себе. Её лапы дрожали, и она целовала его в макушку, в щёки, в лоб, стараясь не касаться повязки. — Ты как? — спросила она. — Что болит? Где болит? Скажи мне. — Голова, — ответил Додо. — Но уже не сильно. Врач сказал, что через неделю пройдёт. — А что случилось? — спросила мать Шерифа, подходя ближе. Её лицо было бледным, а глаза — полными тревоги. — Меня ударили, — сказал Додо. — Кто? — спросила мама, отстраняясь и заглядывая ему в глаза. — Тётя Андайн, — ответил Додо. — Синяя рыба. Та, которая командует стражами. — За что? — спросила мать Шерифа. — Я лез без очереди за сахарной ватой, — сказал Додо, опуская голову. — Мне было стыдно, что я не подождал. Я хотел первым. — Она тебя ударила? — переспросила мама. — Да, — сказал Додо. — Схватила за шкирку, швырнула на асфальт. Я ударился головой. Было очень больно. Я заплакал. — Она сказала что-нибудь? — спросила мать Шерифа. — Сказала, что я баран ебучий слепой, — сказал Додо. — И спросила, сдох ли я. Мама закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. — За что? — прошептала она. — За что он такое заслужил? — Он не заслужил, — сказала мать Шерифа. — Никто не заслуживает. Она подошла к Додо, погладила его по голове. — Дядя Шериф здесь? — спросил Додо. — Здесь, — ответила мать Шерифа. — Он в коридоре. Разговаривает с врачом. — Он злится? — спросил Додо. — Злится, — сказала мать Шерифа. — Но не на тебя. — На тётю Андайн? — На неё, — ответила мать Шерифа. В палату вошёл Шериф. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и он выглядел уставшим, как будто не спал несколько ночей. Но когда он увидел Додо, его лицо смягчилось. — Привет, малыш, — сказал он, садясь на край кровати. — Привет, дядя, — ответил Додо. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, — сказал Додо. — Голова уже почти не болит. — Хорошо, — сказал Шериф. — А я переживал. — Не переживай, — сказал Додо. — Я сильный. — Сильный, — согласился Шериф. Он обнял племянника, прижал к себе. — Я больше никому не дам тебя в обиду, — сказал он. — Обещаю. — А тётя Андайн? — спросил Додо. — А что Андайн? — спросил Шериф. — Она обещала, что больше не будет, — сказал Додо. — Она сказала дяде Ондину. — Не будет? — переспросил Шериф. — Не будет, — сказал Додо. — Она сказала, что это было неправильно. — Ты веришь ей? — спросила мать Шерифа. — Не знаю, — сказал Додо. — Но хочу верить. — Верь, — сказала мать Шерифа. — Иногда вера помогает. — Помогает, — согласился Шериф. Он встал, подошёл к окну. — Я поговорю с ней, — сказал он. — Когда она остынет. — Будь осторожен, — сказала мама. — Она опасна. — Знаю, — ответил Шериф. — Но я не боюсь. Он посмотрел на Додо. — Ты главное — выздоравливай. А мы тут сами разберёмся. — Хорошо, — сказал Додо. Он улыбнулся. В палату вошли другие дети — Мила, Тим и Панди. Они уже знали, что случилось, и хотели поддержать друга. — Додо, а давай играть? — предложила Мила. — Давай, — сказал Додо. Они играли до самого вечера. В планшеты, в настольные игры, в слова. Им было весело. Им было хорошо. И они забыли о боли. А за окном всё шёл дождь. И никто не знал, что будет завтра. Но сегодня — сегодня они были вместе. И этого было достаточно. Шериф Лабрадор гулял по городу без всякой цели. Ноги сами несли его вперёд, мимо закрытых магазинов, мимо пустых скамеек, мимо фонтанов, которые уже отключили на зиму. Осень вступала в свои права, и воздух был прозрачным, холодным, с лёгкой горчинкой увядающих листьев. Он шёл не спеша, засунув руки в карманы куртки, и смотрел по сторонам. В голове было пусто — он старался не думать о Додо, о больнице, об Андайн. Он просто шёл. И это помогало. Он свернул на тихую улочку, где когда-то были магазины, а теперь — одни вывески. И тут он увидел пекарню. Маленькую, с облупившейся краской на дверях и пыльными окнами. Над входом висела вывеска, на которой было написано: «Маффет. Всё для души и желудка». — Странно, — сказал Шериф. — Раньше я не замечал этого места. Он толкнул дверь. Она открылась с противным скрипом, и внутрь хлынул запах — сладкий, приторный, с нотками чего-то неуловимого, что напоминало о детстве, о бабушкиных пирогах, о чём-то тёплом и забытом. Но в этом запахе было и что-то чужое, тревожное. Внутри было темно. Свет едва пробивался сквозь запылённые окна, и в этом полумраке всё выглядело каким-то призрачным, ненастоящим. Шериф огляделся. Везде была паутина. Она свисала с потолка, покрывала стены, висела на люстрах и на витринах. Но витрины были заполнены. На них стояли пончики — розовые, с белой глазурью, посыпанные сахарной пудрой. Рядом — бутылки с сидром, янтарным, прозрачным, пузырящимся. — Паучий пончик, — прочитал Шериф на ценнике. — Паучий сидр. Он усмехнулся. — Ухуху, — раздался голос откуда-то сверху. Шериф поднял голову. В паутине, под самым потолком, висела паучиха. Не большая, не страшная — обычная, с чёрными блестящими глазами и пушистыми лапками. На ней был маленький фартук и чепчик, и она держала в лапках поднос с пончиками. — Ты кто? — спросил Шериф, попятившись назад. — Я — Маффет, — ответила паучиха, спускаясь по паутине. — Хозяйка этой пекарни. А ты, я вижу, новый клиент. Давно у нас не было новых клиентов. — Я... я просто зашёл, — сказал Шериф. — Посмотреть. — Смотри, — сказала Маффет, приземляясь на прилавок. — У нас есть всё. Пончики, сидр, печенье, пироги. Всё свежее. Всё вкусное. — А почему... почему везде паутина? — спросил Шериф. — А это декор, — ответила Маффет. — Такой стиль. Тебе не нравится? — Не знаю, — сказал Шериф. — Странно как-то. — Привыкнешь, — сказала Маффет. — Все привыкают. Она пододвинула к нему тарелку с пончиком. — Угощайся. За счёт заведения. — Спасибо, — сказал Шериф, беря пончик. Он откусил. Пончик был мягким, сладким, с начинкой, похожей на клубничный джем. — Вкусно, — сказал он. — Я знаю, — ответила Маффет. — Я лучшая в городе. — А почему я раньше тебя не видел? — спросил Шериф. — Потому что я не люблю высовываться, — сказала Маффет. — Я люблю тишину. И спокойствие. — А паутина? — А паутина — это моё всё, — сказала Маффет. — Это мой дом, моя работа, моя жизнь. Она вздохнула. — Но сейчас мало кто приходит. Все боятся. — Чего? — спросил Шериф. — Меня, — сказала Маффет. — Пауков. — Я не боюсь, — сказал Шериф. — Не боишься? — удивилась Маффет. — Нет, — сказал Шериф. — У меня племянник в больнице лежит. Вот чего я боюсь. А пауки — это ерунда. Маффет посмотрела на него. В её чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ты хороший, — сказала она. — Редкий гость. Возьми с собой пончиков. Для племянника. Бесплатно. — Спасибо, — сказал Шериф. Она собрала ему пакет — пять пончиков и бутылку сидра. — Приходи ещё, — сказала она. — Буду рада. — Приду, — сказал Шериф. Он вышел на улицу. Дождь перестал. Выглянуло солнце. — Странный день, — сказал он. Он пошёл в больницу. А в пекарне Маффет улыбнулась. — Хороший пёс, — сказала она. — Редкий. Она поднялась по паутине под потолок. — Ухуху. И исчезла в темноте. Андайн решила помириться с Ондином. Это решение не пришло в одночасье — оно зрело в ней несколько дней, с тех самых пор, как они разошлись после драки в парке, оставив друг друга в крови и обидах. Она не спала ночами, ворочалась в кровати, смотрела в потолок и думала. О том, что сказала. О том, что сделала. О том, что, может быть, была неправа. Не во всём, но во многом. И что Ондин, её брат, единственный, кто остался с ней после всего, не заслужил такого отношения. Она не умела просить прощения. Она вообще не умела говорить о чувствах — это было не в её характере. Она привыкла решать всё кулаками, копьём, угрозами. Но сейчас кулаки не помогали. Копьё было бесполезно. Угрозы только отдаляли. Она встала рано утром, когда солнце только начинало подниматься над крышами домов, и пошла к Ондину. Он жил в той же квартире, что и она, но последние дни они спали в разных комнатах и даже не завтракали вместе. Она боялась, что он не захочет её видеть. Боялась, что он скажет: «Уходи». Боялась, что он уже не её брат. Ондин сидел на кухне, пил кофе и смотрел в окно. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, щетина на подбородке отросла, и он был в старой, застиранной футболке, которую носил ещё в Подземелье. Он не обернулся, когда она вошла. Он знал, что это она. — Привет, — сказала Андайн. — Привет, — ответил Ондин, не поворачиваясь. Она подошла к столу, села напротив. — Я... — начала она и запнулась. Слова застряли в горле. — Я хочу... я хочу извиниться. Ондин повернулся к ней. Его глаза были спокойными, но в них читалась усталость. — За что? — спросил он. — За всё, — сказала Андайн. — За драку. За слова. За то, что была идиоткой. — Ты всегда была идиоткой, — сказал Ондин. — Но я тебя люблю. — Я тоже тебя люблю, — сказала Андайн. — Просто... я не умею это показывать. — Знаю, — сказал Ондин. — Я привык. Они помолчали. — Я не хочу ссориться, — сказала Андайн. — Я хочу, чтобы мы были вместе. Как раньше. — Как раньше не будет, — сказал Ондин. — Мы изменились. — Я знаю, — сказала Андайн. — Но мы можем измениться вместе. Ондин встал, подошёл к ней, обнял. — Мир, — сказал он. — Мир, — ответила она. Она обняла его в ответ, и они стояли так несколько минут, молча, чувствуя тепло друг друга. — Ты как? — спросил Ондин, отстраняясь. — Нормально, — сказала Андайн. — А ты? — Тоже, — ответил Ондин. — Переживу. — Я куплю тебе кофе, — сказала Андайн. — В твоё любимое кафе. — Ты помнишь, какое моё любимое? — спросил Ондин. — Конечно, — сказала Андайн. — Где подают круассаны с шоколадом. — Ага, — сказал Ондин. — И кофе с корицей. — Пойдём, — сказала Андайн. Она взяла его за руку. — Пойдём, — сказал Ондин. Они вышли на улицу. День был солнечным, и дождь, который шёл несколько дней, наконец-то прекратился. В воздухе пахло осенью и чем-то ещё — чем-то свежим, новым, обещающим. — Слушай, — сказала Андайн. — Я подумала... может, нам взять отпуск? Уехать куда-нибудь? На море? В горы? Просто побыть вдвоём? — А как же работа? — спросил Ондин. — А работа подождёт, — сказала Андайн. — Мы заслужили отдых. — Заслужили, — согласился Ондин. — Но куда поедем? — Не знаю, — сказала Андайн. — Предложи что-нибудь. — Может, в деревню? — спросил Ондин. — Туда, где мы сажали картошку? — Нет, — сказала Андайн. — Там мы уже были. Хочется чего-то нового. — Тогда в горы, — сказал Ондин. — Посмотрим на снег. — Снег? — Андайн усмехнулась. — Я снег видела только в Подземелье. И то — искусственный. — Тогда поедем в горы, — сказал Ондин. — Настоящие. С настоящим снегом. — Поехали, — сказала Андайн. Они зашли в кафе, заказали кофе и круассаны. — Ты простила её? — спросил Ондин, откусывая круассан. — Кого? — не поняла Андайн. — Себя, — сказал Ондин. Андайн помолчала. — Нет, — сказала она. — Но я учусь. — Я тоже, — сказал Ондин. Они допили кофе, доели круассаны. — Пойдём, — сказала Андайн. — Надо собрать вещи. — Пойдём, — сказал Ондин. Они вышли из кафе. А за окном светило солнце. И это было главное. В это время в больнице Додо играл с другими детьми. Они сидели на кроватях, кидались мягкими игрушками, смеялись и забыли о своих болячках. Мила — маленькая кошка в розовом платье — кинула плюшевого зайца, и тот приземлился прямо на голову Додо. Он рассмеялся, поймал зайца и кинул обратно. Тим — маленький тигрёнок в зелёной кепке — строил башню из кубиков, а Панди — маленькая панда с чёрными кругами вокруг глаз — рисовала что-то в альбоме. Додо чувствовал себя почти хорошо. Голова болела, но не сильно, и он почти привык к этой тупой, ноющей боли, которая не отпускала его уже несколько дней. Он не обращал на неё внимания. Ему было весело. И он почти забыл о том, что произошло. Но потом он почувствовал, что по лбу что-то течёт. Что-то тёплое, липкое, неприятное. Он не понял, что это. Подумал — может, пот? Может, вода? Может, он вспотел, когда играл? Он положил лапку на лоб. Шерсть была мокрой. Он посмотрел на лапку. Кровь. Красная, тёплая, липкая. Она текла из-под повязки, заливая его лицо, глаза, рот. — Мама, — позвал он. — Мама! Голос его был тихим, испуганным. Дети перестали играть. Мила замерла с зайцем в руках. Тим уронил кубик. Панди отложила карандаш. — Что случилось? — спросила Мила. — У меня кровь, — сказал Додо, показывая лапку. Они увидели кровь. И закричали. В палату вбежала медсестра. За ней — врачи, медбратья, санитары. Они оттеснили детей, уложили Додо на кровать, начали осматривать. — Швы отошли, — сказал врач. — Кровотечение. — Он умрёт? — спросила Мила, плача. — Не умрёт, — сказал врач. — Мы остановим. Додо лежал на кровати, сжимая лапки, и смотрел в потолок. Ему было страшно. Ему было больно. Ему хотелось домой. — Я не хочу умирать, — прошептал он. — Не умрёшь, — сказала медсестра, беря его за лапку. — Мы тебя не отдадим. Ему зашили швы заново. Долго, аккуратно, под местной анестезией. Додо не чувствовал боли — только странное, щекочущее ощущение, будто кто-то водит по его голове перышком. Когда всё закончилось, он заснул. Ему снилось что-то хорошее — солнце, море, сахарная вата. И никакой Андайн. Мама пришла вечером. Увидела сына, бледного, с новой повязкой, и заплакала. — Что случилось? — спросила она. — Швы отошли, — сказал врач. — Но мы всё исправили. Он будет жить. — Жить? — переспросила мама. — Разве он умирал? — Нет, — сказал врач. — Но могло быть хуже. Мама села на кровать, взяла Додо за лапку. — Спи, — сказала она. — Я рядом. Додо спал. И не знал, что его мама плачет. А в коридоре стоял Шериф Лабрадор и сжимал кулаки. — Я убью её, — сказал он. — Не убьёшь, — сказал Доби, стоящий рядом. — Почему? — спросил Шериф. — Потому что ты — хороший, — сказал Доби. — А хорошие не убивают. — Тогда я засажу её в тюрьму, — сказал Шериф. — Попробуй, — сказал Доби. — Но она сильнее. — Я знаю, — сказал Шериф. — Но я попробую. Он повернулся и пошёл к выходу. — Ты куда? — крикнул Доби. — К ней, — ответил Шериф. — Поговорить. — Будь осторожен. — Буду. Он вышел. А в палате Додо спал. И его мама сидела рядом и гладила его по голове. — Всё будет хорошо, — шептала она. — Всё будет хорошо. Она не знала, верит ли в это. Но она хотела верить. А это — всё, что у неё было. Шериф Лабрадор дошёл до штаба королевской стражи быстрым, решительным шагом. Он не бежал, но и не шёл — он летел, подгоняемый злостью, обидой и желанием справедливости. В голове крутились мысли о Додо, о крови, о швах, которые отошли, о том, что его племянник снова испытал боль из-за этой синей рыбы. Он не знал, что скажет ей, не знал, как поведёт себя, если она начнёт кричать или, хуже того, смеяться. Но он знал одно: он должен был это сделать. Он толкнул дверь штаба. Обычно здесь стояли стражи, но сегодня пост был пуст. В холле горел свет, на стенах висели знамёна, и где-то наверху тикали часы. Шериф поднялся на третий этаж, прошёл по коридору, мимо кабинетов, мимо комнат для совещаний, мимо столовой, где пахло кофе и выпечкой. Он подошёл к кабинету Андайн — той самой комнате, которую она заняла после того, как королевская стража захватила здание. Дверь была закрыта. Он постучал. Три раза. Коротко. Никто не ответил. Он постучал снова. Тишина. Он толкнул дверь — она открылась. Кабинет был пуст. Стол, стул, карта города на стене, игрушечный кит на подоконнике. Но Андайн не было. Её доспехи висели на вешалке, копьё стояло в углу, но её самой не было. — Где она? — спросил Шериф у пустоты. Пустота не ответила. Он вышел в коридор, подошёл к кабинету Ондина. Тоже пусто. — Куда они все делись? — спросил он. — Уехали, — раздался голос сзади. Шериф обернулся. В конце коридора стоял Королевский Страж 01 — в своих тяжёлых доспехах, с секирой за спиной. Его шлем был непроницаем, и Шериф не видел его лица, но чувствовал, что тот смотрит на него с насмешкой. — Куда? — спросил Шериф. — В отпуск, — ответил Страж. — Андайн и Ондин уехали в горы. Отдыхать. — Когда вернутся? — Не знаю, — сказал Страж. — Может, через неделю. Может, через месяц. — А кто здесь командует? — Я, — сказал Страж. — Временно. — Мне нужно поговорить с Андайн, — сказал Шериф. — Это срочно. — Не выйдет, — сказал Страж. — Они уже далеко. Связи нет. — А Альфис? — Альфис в лаборатории, — сказал Страж. — С малышом. Она не принимает посетителей. — А Папирус? — Папирус в патруле, — сказал Страж. — Но он тебе не поможет. — Я не хочу помощи, — сказал Шериф. — Я хочу справедливости. — Справедливость — понятие растяжимое, — сказал Страж. — Для одних она в тюрьме, для других — в крови. Иди домой, пёс. Тебе здесь нечего делать. Шериф сжал кулаки. — Я вернусь, — сказал он. — Знаю, — сказал Страж. — Ты всегда возвращаешься. Он развернулся и ушёл. Шериф остался стоять в коридоре. — Чёрт, — сказал он. Он пошёл к выходу. А в горах Андайн и Ондин сидели у костра и смотрели на снежные вершины. — Ты скучаешь? — спросил Ондин. — По чему? — спросила Андайн. — По городу. По работе. По Альфис. — Немного, — сказала Андайн. — Но мне здесь нравится. — Мне тоже, — сказал Ондин. Они помолчали. — Как думаешь, что там происходит? — спросил Ондин. — Не знаю, — сказала Андайн. — Но, наверное, всё хорошо. — Наверное, — сказал Ондин. Он подбросил дров в костёр. — Завтра поедем дальше? — спросил он. — Поедем, — сказала Андайн. Она откинулась на спину, посмотрела на звёзды. — Хорошо здесь, — сказала она. — Хорошо, — согласился Ондин. Они замолчали. А в городе Шериф шёл по улице, сжимая в кармане значок. — Я дождусь, — сказал он. — Я всегда жду. Он свернул за угол и скрылся из виду. А в больнице Додо спал. И его мама сидела рядом. — Всё будет хорошо, — шептала она. — Всё будет хорошо. Она не знала, верит ли в это. Но она хотела верить. А это — всё, что у неё было. Андайн отошла куда-то в сторону леса, сказав, что хочет собрать хворост для костра. Ондин остался сидеть у огня, глядя на танцующие языки пламени, которые отбрасывали на снег золотистые, дрожащие блики. Вокруг было тихо, только ветер иногда шевелил ветки деревьев, да где-то вдалеке ухал филин. Горы спали, укутанные снежными одеялами, и казалось, что весь мир замер в ожидании чего-то важного. Ондин достал телефон. Связи здесь почти не было, но галерея работала, и он начал листать фотографии, которые они сделали за последние дни. Фотки гор, фотки леса, фотки костра. И вдруг его палец замер. Он увидел фотографию Шерифа Лабрадора. Она была сделана в парке, в тот день, когда Андайн сидела на скамейке и ела яблоко. Шериф стоял у фонтана, и его профиль был освещён солнцем. На фотографии были сердечки — маленькие, красные, нарисованные от руки. Ондин пролистал дальше. Ещё один Шериф. И ещё. И ещё. Шериф в парке, Шериф на фестивале, Шериф в полицейском участке, Шериф в больнице. На каждой фотографии были сердечки. Красные, розовые, белые. На каждой фотографии Шериф улыбался. Или не улыбался — но Андайн, видимо, казалось, что улыбается. — Что за... — прошептал Ондин. Он пролистал до самых старых фотографий. Там были снимки из Подземелья — битвы, тренировки, портреты друзей. И вдруг — Шериф. Самый первый снимок, сделанный в день, когда они только вышли на поверхность. Шериф стоял у ворот города, в своей синей форме, и смотрел на них с подозрением. И на этом снимке тоже были сердечки. Ондин понял. Не сразу — сначала он просто смотрел на экран, не веря своим глазам. А потом до него дошло. И он чуть не выронил телефон. — Она... она влюблена в него, — сказал он. Голос его прозвучал глухо, будто он говорил сам с собой. Вокруг никого не было, только лес, костёр и звёзды. Он встал, прошёлся по снегу. Надо было кому-то сказать. Альфис. Альфис поймёт. Он нашёл одно место, где ловила связь — один бар, одна полоска. Набрал номер. — Алло? — голос Альфис был сонным. — Альфис, это я, — сказал Ондин. — Ты не поверишь. — Что случилось? — спросила Альфис. — Андайн... она влюблена в Шерифа Лабрадора. — Что? — переспросила Альфис. — Я листал её галерею, — сказал Ондин. — Там куча его фоток. С сердечками. С самых первых дней. — Ты уверен? — спросила Альфис. — Абсолютно, — сказал Ондин. — Она прячет это. Но я видел. Альфис замолчала. В трубке было слышно, как малыш кряхтит в кроватке. — Это многое объясняет, — сказала она наконец. — Что? — спросил Ондин. — Почему она так злится на него, — сказала Альфис. — Почему она постоянно его задирает. Почему она не может его забыть. — Она его не забывает, — сказал Ондин. — Она его любит. — А он? — спросила Альфис. — Не знаю, — сказал Ондин. — Но, может быть, тоже. — Что будем делать? — спросила Альфис. — Не знаю, — сказал Ондин. — Ничего. Пока. — А если она узнает, что мы знаем? — Тогда она нас убьёт, — сказал Ондин. — Да, — согласилась Альфис. — Убьёт. Они помолчали. — Ладно, — сказала Альфис. — Держи меня в курсе. — Держу, — сказал Ондин. Он положил трубку. Вернулся к костру. Андайн ещё не пришла. Он смотрел на огонь и думал. О сестре, о Шерифе, о том, как странно устроена жизнь. Как можно ненавидеть человека и одновременно любить его. Как можно бить его копьём, а потом рисовать сердечки на его фотографиях. — Странная ты, сестра, — сказал он. Вернулась Андайн. С охапкой хвороста. — Чего ты? — спросила она, увидев его лицо. — Ничего, — сказал Ондин. — Просто задумался. — О чём? — спросила Андайн, бросая хворост в костёр. — О любви, — сказал Ондин. — О любви? — Андайн усмехнулась. — Ты слишком много думаешь. — Может быть, — сказал Ондин. Они сели у костра. — Я люблю тебя, сестра, — сказал Ондин. — Я знаю, — ответила Андайн. — Я тоже тебя люблю. Она взяла его за руку. — Что бы ни случилось, — сказала она. — Что бы ни случилось, — повторил Ондин. Они смотрели на огонь. А где-то в городе Шериф Лабрадор сидел в своём кабинете и смотрел на значок, который лежал на столе. — Странная ты, — сказал он. Он не знал, кому это сказал. Андайн. Себе. Судьбе. Но он сказал. И ему стало легче. А за окном светило солнце. И это было главное. Альфис встретила Шерифа Лабрадора на следующий день. Она вышла из лаборатории, чтобы проветриться и купить малышу новую соску, и наткнулась на него у входа в парк. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, и смотрел на детей, которые играли на площадке. В его глазах было столько тоски, столько боли, столько невысказанных слов, что Альфис на секунду стало жаль его. — Шериф, — сказала она, подходя ближе. Он обернулся. Увидел её, и его лицо стало напряжённым. — Альфис, — сказал он. — Ты чего? — Мне нужно тебе кое-что сказать, — сказала она. — Это важно. — Говори, — сказал Шериф. — Ты знаешь, почему Андайн так злится на тебя? — спросила Альфис. — Потому что она психопатка? — предположил Шериф. — Нет, — сказала Альфис. — Потому что она в тебя влюблена. Шериф замер. Его уши прижались к голове, а лапы повисли, как плети. — Что? — переспросил он. — Она влюблена в тебя, — повторила Альфис. — Давно. С первого дня. И она не знает, как это выразить. Поэтому она злится. Поэтому она нападает. Поэтому она не может тебя забыть. — Это... это шутка? — спросил Шериф. — Нет, — сказала Альфис. — Я видела её галерею. Там полно твоих фотографий. С сердечками. Шериф покраснел. Вернее, его шерсть стала розовой. — Я... я не знал, — сказал он. — И ты не догадывался? — спросила Альфис. — Нет, — сказал Шериф. — Я думал, она меня ненавидит. — Она и ненавидит, — сказала Альфис. — Но это от любви. — Как это — от любви? — А так, — сказала Альфис. — Она не умеет любить по-нормальному. Она умеет только воевать. И она воюет с тобой, потому что ты — единственный, кто не боится её давать отпор. — Я не даю отпор, — сказал Шериф. — Я просто... не сдаюсь. — Вот, — сказала Альфис. — Это и есть отпор. И она это ценит. Шериф сел на скамейку. Его ноги не держали. — Что мне делать? — спросил он. — Для начала — подари ей цветы, — сказала Альфис. — Она их любит. Или шоколад. Или просто скажи, что она тебе нравится. — Но она меня ударила, — сказал Шериф. — Она чуть не убила меня. — Она так выражает чувства, — сказала Альфис. — Я же говорю, она не умеет по-другому. — Это ненормально, — сказал Шериф. — А ты нормальный? — спросила Альфис. — Ты тоже не умеешь говорить о чувствах. Ты тоже прячешь их за работой, за долгом, за справедливостью. — Это моя работа, — сказал Шериф. — Это твоя жизнь, — сказала Альфис. — А работу можно менять. Она встала. — Подумай, — сказала она. — У тебя есть время. Она ушла. Шериф остался сидеть на скамейке. — Цветы, — сказал он. — Шоколад. Он посмотрел на небо. — Что я делаю не так? Небо не ответило. Он встал и пошёл в цветочный магазин. Альфис вернулась в лабораторию. — Ты сделала доброе дело, — сказал Папирус, который сидел в углу и чинил свой меч. — Надеюсь, — сказала Альфис. — А то я боюсь, что она меня убьёт, когда узнает. — НЕ УБЬЁТ, — сказал Папирус. — ОНА ТЕБЯ ЛЮБИТ. — Любит, — согласилась Альфис. — Но это не мешает ей иногда быть жестокой. — ЭТО ПРАВДА, — сказал Папирус. Он подошёл к ней, обнял. — ТЫ МОЛОДЕЦ, — сказал он. — ЧТО СКАЗАЛА. — Спасибо, — сказала Альфис. Она посмотрела на малыша, который спал в кроватке. — Пусть всё будет хорошо, — сказала она. — БУДЕТ, — сказал Папирус. — Надеюсь, — сказала Альфис. А за окном светило солнце. И это было главное.