Монстры в Babybus

Утро в BabyBus было холодным. За окном ещё не рассвело по-настоящему — только бледная, едва заметная полоска света на горизонте обещала скорый восход, но пока было тихо, холодно и по-осеннему зябко. Птицы ещё не проснулись, собаки не лаяли, и даже ветер, который обычно гулял по улицам, затих, будто тоже спал. Город замер в ожидании нового дня, который, возможно, изменит всё. Андайн спала в своей постели, укрывшись тёплым одеялом, и не собиралась вставать. Ей не нужно было никуда идти — сегодня был выходной, и она могла позволить себе лежать столько, сколько захочется. Её дыхание было ровным, спокойным, и на лице застыла лёгкая, почти незаметная улыбка — ей снилось что-то хорошее. Что-то, чего она не могла вспомнить, когда просыпалась. В это время в лаборатории Альфис было светло и шумно. Светящиеся кристаллы на потолке отбрасывали мягкие, голубоватые блики на стены, где висели схемы и чертежи. На столах стояли приборы — одни гудели, другие мигали, третьи просто молчали, ожидая своей очереди. В углу работал робот-помощник, который что-то чинил в себе и тихонько попискивал. Альфис стояла у большого аппарата, который занимал половину комнаты. Он был сделан из металла и стекла, с множеством проводов, лампочек и экранов. Она что-то крутила, настраивала, проверяла, и её лицо было сосредоточенным, почти суровым. Меттатон стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с недоумением. — Что ты делаешь? — спросил он, наконец, не выдержав. — Машину, — ответила Альфис, не отрываясь от работы. — Какую машину? — Для обмена телами, — сказала Альфис. Меттатон поперхнулся. Его экран-лицо мигнул, отражая шок. — Для чего? — переспросил он. — Для обмена телами, — повторила Альфис. — Ты глухой? — Я не глухой, — сказал Меттатон. — Я просто... не очень хорошая идея. — Почему? — спросила Альфис. — Потому что это опасно, — сказал Меттатон. — Потому что это может привести к непредсказуемым последствиям. Потому что это... это безумие. — Наука — это всегда безумие, — сказала Альфис. — Пока не докажешь обратное. — А если что-то пойдёт не так? — спросил Меттатон. — Тогда мы всё исправим, — сказала Альфис. — А если не исправим? — Тогда будем жить в чужих телах, — сказала Альфис. — Это интересный опыт. Меттатон посмотрел на неё, как на сумасшедшую. — Ты ненормальная, — сказал он. — Я учёный, — ответила Альфис. — Это одно и то же. Она закончила настройку, выпрямилась. — Всё готово, — сказала она. — Осталось только протестировать. — На ком? — спросил Меттатон. — На нас, — сказала Альфис. — Нет, — сказал Меттатон, отступая назад. — Да, — сказала Альфис, хватая его за руку. — НЕТ! — ДА! Она затащила его в аппарат. — Не бойся, — сказала она. — Это безопасно. — Ты врёшь, — сказал Меттатон. — Немного, — призналась Альфис. — Но это интересно. Она нажала на кнопку. Вспышка. Яркая, белая, ослепительная. Меттатон зажмурился, Альфис — тоже. А когда свет погас, они открыли глаза. — Что? — спросил Меттатон. Голос его был другим. Более высоким, более женским. Он посмотрел на свои руки. Они были не его. Чешуйчатые, синие. — О боже, — сказал он. Альфис посмотрела на свои. Розовые, металлические. — О боже, — сказала она. — Мы поменялись телами, — сказал Меттатон. — Да, — сказала Альфис. — Это сработало. — Это ужасно, — сказал Меттатон. — Это интересно, — сказала Альфис. Она подошла к зеркалу, посмотрела на своё новое лицо — экран, мигающий огоньками. — Я всегда хотела быть звездой, — сказала она. — А я всегда хотел быть учёным, — сказал Меттатон. — Мечты сбываются, — сказала Альфис. — Не так, — сказал Меттатон. Она подошла к нему, похлопала по плечу. — Не переживай, — сказала она. — Это ненадолго. — Надолго? — спросил Меттатон. — Ну... пока не починю, — сказала Альфис. — А если не починишь? — Тогда привыкнешь, — сказала Альфис. Меттатон закрыл лицо руками. Чешуйчатыми, синими. — За что мне это? — прошептал он. — За твою гордыню, — сказала Альфис. — Шучу. Она подошла к аппарату, начала разбирать его. — Не бойся, — сказала она. — Я всё исправлю. — Когда? — спросил Меттатон. — Скоро, — сказала Альфис. — Обещаю. — Ты уже один раз обещала, — сказал Меттатон. — И сдержала, — сказала Альфис. — Не сдержала, — сказал Меттатон. — Мы всё ещё в чужих телах. — Это временно, — сказала Альфис. Она улыбнулась. — А теперь — за работу. Она начала чинить аппарат. Меттатон сел на стул, положив голову на руки. — Я ненавижу науку, — сказал он. — Наука тебя любит, — ответила Альфис. Она не обернулась. А за окном вставало солнце. Новый день начинался. И никто не знал, что он принесёт. Но все знали, что этот день будет странным. Очень странным. Она доделала аппарат, проверила все соединения, несколько раз перезагрузила систему и удовлетворённо кивнула. Всё работало. Может, не идеально, но работало. Альфис выключила машину, взяла Меттатона за руку — его новую, чешуйчатую, синюю руку — и они вышли из лаборатории. — Куда мы идём? — спросил Меттатон, его голос теперь был низким, рычащим, чужим. — Нужно протестировать аппарат в полевых условиях, — ответила Альфис. — На добровольцах. — А если добровольцы не согласятся? — спросил Меттатон. — Тогда на недобровольцах, — сказала Альфис. Она улыбнулась, и на экране-лице замигали розовые огоньки. Они ушли. Мимо проходил Ондин. Он направлялся в парк — хотел проветриться после ссоры с сестрой, подумать о жизни, о любви, о том, как странно устроен этот мир. Он увидел аппарат, стоящий посреди лаборатории, и остановился. — Что это? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Он подошёл ближе, увидел пульт — маленький, серебристый, с красной кнопкой и надписью «Обмен телами». Надпись была наклеена на скотч, криво, явно наспех. — Эксперименты, — сказал Ондин. — Альфис, ты гений. Он положил пульт в карман — на всякий случай. Мало ли, пригодится. И пошёл гулять. Он шёл по городу, смотрел по сторонам, дышал свежим воздухом и старался не думать о том, что его сестра, возможно, влюблена в пса. Он увидел офицера Папийон на другой стороне улицы. Она стояла у киоска с мороженым, выбирала пломбир и что-то говорила продавцу — старой панде в фартуке. На ней была привычная синяя рубашка, синяя юбка, фуражка на голове, а на груди блестел значок в форме лапы. Она выглядела так, будто никогда не увольнялась, будто полиция всё ещё была полицией, а монстры — просто гостями. — Интересно, — сказал Ондин. Он достал пульт, тихо, чтобы никто не заметил, направил его на Папийон и нажал кнопку. Вспышка. Яркая, белая, ослепительная. Папийон зажмурилась, Ондин — тоже. А когда свет погас, они открыли глаза. Ондин посмотрел на свои руки. Они были маленькими, пушистыми, с аккуратными коготками. На пальцах блестел маникюр — розовый, с блёстками. — Что? — сказал он. Голос его был тонким, женским, с лёгкой хрипотцой. Он подбежал к витрине, посмотрел на своё отражение. На него смотрела Папийон. Те же большие уши, те же карие глаза, та же форма. — Чёрт, — сказал он. В это время Папийон открыла глаза. Она была в теле Ондина — высокого, сильного, с красными волосами и копьём за спиной. Она посмотрела на свои руки — большие, чешуйчатые, с длинными пальцами. — Что? — спросила она. Голос её был низким, рычащим, чужим. Она подошла к витрине, посмотрела на своё отражение. На неё смотрел Ондин. Те же красные волосы, тот же шрам на брови, та же чёрная футболка. — О боже, — сказала она. Ондин подошёл к ней, в теле Папийон, и попытался нажать на пульт — но пульт не работал. Кнопка залипла, экран погас, и никакие манипуляции не помогали. — Не работает, — сказал Ондин. — Что значит — не работает? — спросила Папийон. — А то и значит, — сказал Ондин. — Альфис, видимо, не доделала. — И что теперь? — спросила Папийон. — Не знаю, — сказал Ондин. — Но я вспомнил кое-что. — Что? — Магия, — сказал Ондин. — Моя магия передалась тебе. Вместе с телом. Папийон подняла руку. В воздухе полыхнуло синим — и в её руке появилось копьё. Длинное, острое, светящееся. — Блеск, — сказала Папийон. — А у тебя?.. Ондин попытался сделать то же самое. Ничего. Только искры. — Магия не передалась, — сказал он. — Осталась у тебя. — Значит, я теперь маг, а ты — обычный полицейский? — спросила Папийон. — Похоже на то, — сказал Ондин. Он вздохнул. — Пойду к Андайн, — сказал он. — Расскажу всё. — А я — к Шерифу, — сказала Папийон. — Он должен знать. Они разошлись. Ондин подошёл к дому, где жила Андайн. Постучал. Дверь открыла Андайн — заспанная, в старой футболке, с растрёпанными волосами. Она увидела Папийон и удивилась. — Ты чего? — спросила она. — Случилось что? — Это я, Ондин, — сказал Ондин голосом Папийон. — Мы с Папийон поменялись телами. — Что? — не поняла Андайн. — Долго объяснять, — сказал Ондин. — Пусти. Андайн посторонилась. Ондин вошёл. Он рассказывал долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. Про аппарат Альфис, про пульт, про то, как он нажал на кнопку, и как они поменялись. — Ты идиот, — сказала Андайн, когда он закончил. — Знаю, — сказал Ондин. — И что теперь? — Не знаю, — сказал Ондин. — Альфис должна починить аппарат. — А если не починит? — Тогда я останусь в этом теле, — сказал Ондин. — А Папийон — в моём. Андайн усмехнулась. — Смешно, — сказала она. — Ты теперь маленькая и пушистая. — Не смешно, — сказал Ондин. — Смешно, — повторила Андайн. Она подошла к нему, потрепала по голове. — Идиот. — Я знаю. Они замолчали. А в это время Папийон, в теле Ондина, подошла к полицейскому участку. Шериф сидел за столом, пил кофе и смотрел в стену. Он поднял голову, когда она вошла. — Ондин? — спросил он. — Ты чего? — Это я, Папийон, — сказала Папийон голосом Ондина. — Мы поменялись телами. — Что? — не понял Шериф. — Долго объяснять, — сказала Папийон. — Слушай. Она рассказывала, а Шериф слушал, не перебивая. — Бред, — сказал он, когда она закончила. — Реальность, — сказала Папийон. — И что теперь? — Не знаю, — сказала Папийон. — Но я теперь маг. Она подняла руку, и в воздухе вспыхнуло копьё. Шериф присвистнул. — Внушительно, — сказал он. — Да, — сказала Папийон. — Но я хочу своё тело обратно. — Найди Альфис, — сказал Шериф. — Она должна помочь. — А ты? — А я буду ждать, — сказал Шериф. — И надеяться. Папийон кивнула и вышла. Шериф остался сидеть за столом. — Странный день, — сказал он. Он допил кофе. — Очень странный. Он встал, подошёл к окну. За окном светило солнце. И это было главное. Ондин гулял по городу в облике Папийон. Утро было солнечным, но холодным, и он кутался в её форменную куртку — синюю, с погонами и значком в форме лапы. Ему было неловко. Не потому, что он был в чужом теле — к этому он почти привык за последние несколько часов. А потому, что все вокруг здоровались с ним. Прохожие, продавцы, дети, старики — все они знали Папийон. Все они улыбались ей. Все они желали ей доброго утра. — Здравствуйте, офицер Папийон! — крикнул мальчик-тигрёнок, проезжая мимо на велосипеде. — Доброе утро, — ответил Ондин голосом Папийон, и его голос прозвучал тонко, чуть хрипловато. — Хорошего дня! — крикнула продавщица из цветочного киоска. — Спасибо, — сказал Ондин. Он шёл по улице, и люди улыбались ему. Не так, как улыбались Андайн — со страхом и почтением. Не так, как улыбались ему самому — с любопытством и настороженностью. Ему улыбались по-доброму, по-соседски, будто он был частью их семьи. — Странно, — сказал Ондин. Он свернул за угол и увидел её. Маму Папийон — старую папийоншу с большими ушами, добрыми глазами и седой шерстью. Она стояла у подъезда, держа в руках сумку с продуктами, и улыбалась. — Папийон! — закричала она, бросая сумку и бегом приближаясь к нему. — Доченька! Ондин не успел увернуться. Мама Папийон обняла его. Крепко, по-матерински, прижав к груди. Он почувствовал запах её духов — сладких, ванильных, и тепло её тела. — Как я рада тебя видеть! — сказала она, целуя его в щёку. — Я... я тоже, — сказал Ондин, чувствуя, как краснеет. — Ты давно не заходила, — сказала мама, отстраняясь. — Мы с папой волновались. — Была работа, — сказал Ондин. — Много дел. — Ты слишком много работаешь, — сказала мама. — Тебе нужно отдыхать. — Я отдыхаю, — сказал Ондин. — Плохо отдыхаешь, — сказала мама. Она взяла его за руку. — Пойдём, я напеку блинов. — Я... я не могу, — сказал Ондин. — У меня... дела. — Дела подождут, — сказала мама. — А мама — нет. Ондин не знал, что сказать. Он посмотрел на небо, на облака, на солнце. Ничего не подсказывало ему правильного ответа. — Хорошо, — сказал он. — Пойдём. Они пошли в сторону дома. Мама Папийон держала его за руку, и Ондин чувствовал себя маленьким, беспомощным, чужим. — Странно, — сказал он себе. — Что странно? — спросила мама. — Ничего, — сказал Ондин. — Просто задумался. — О чём? — О жизни, — сказал Ондин. — О том, почему взрослые дети живут с родителями. Мама Папийон засмеялась. — Потому что они нас любят, — сказала она. — И потому что мы их любим. — Но они совершеннолетние, — сказал Ондин. — У них есть работа. Они могли бы жить отдельно. — Могли бы, — согласилась мама. — Но не хотят. — Почему? — спросил Ондин. — Потому что семья — это важно, — сказала мама. — Потому что вместе легче. Потому что мы — одно целое. Ондин замолчал. Он думал о себе, об Андайн, о Подземелье, где они жили одни, без родителей, без родственников, без дома. Он думал о том, что такое семья на самом деле. И понимал, что не знает ответа. — Ты какая-то задумчивая сегодня, — сказала мама. — Просто много мыслей, — сказал Ондин. — Это хорошо, — сказала мама. — Мысли делают нас людьми. — Или монстрами, — сказал Ондин. — Или монстрами, — согласилась мама. Они подошли к дому. — Заходи, — сказала мама. — Я напеку блинов. — Хорошо, — сказал Ондин. Он зашёл. А где-то в городе Папийон, в теле Ондина, шла по улице и ловила на себе взгляды. Люди смотрели на неё с любопытством и страхом. — Что вылупились? — сказала она голосом Ондина. Люди отворачивались. — То-то, — сказала Папийон. Она улыбнулась. — Хорошо быть большим и страшным. Она пошла дальше. А за окном светило солнце. И это было главное. Андайн перегородила дорогу с ухмылкой. Она стояла, уперев руки в боки, и её единственный глаз горел тем самым холодным, жёлтым огнём, который всегда появлялся, когда она задумывала что-то недоброе. На ней не было доспехов — только чёрная майка, синие джинсы и красные сапоги, но в её позе чувствовалась такая сила, такая уверенность, что Папийон невольно попятилась. — Ну шо, Папийон... — протянула Андайн. — Щас ты опробуешь жизнь королевской стражи. Доспехи, а не форма. Папийон сглотнула. Она стояла перед ней в теле Ондина — высокая, сильная, с красными волосами и копьём за спиной. Но внутри она всё ещё была той маленькой, пушистой собачкой, которая боялась темноты и громких звуков. — Иди за мной, — сказала Андайн, разворачиваясь. Папийон пошла. Она не знала, куда они направляются, но спорить не стала — спорить с Андайн было бесполезно. Они поднялись на третий этаж, прошли по длинному коридору, мимо кабинетов, мимо комнат для совещаний, мимо столовой, где пахло кофе и выпечкой. Андайн остановилась у массивной деревянной двери, толкнула её и вошла. Гардеробная. Большая, светлая, с высокими потолками и множеством вешалок. На стенах висели доспехи — синие, зелёные, красные, золотые. На полках лежали шлемы, наплечники, нагрудники. В углу стояли копья, мечи, щиты. — Выбирай, — сказала Андайн, указывая на стойку с доспехами. — Зачем? — спросила Папийон. — Затем, — сказала Андайн. — Ты теперь в теле моего брата. А мой брат — воин. Воины носят доспехи. — Но я не воин, — сказала Папийон. — Теперь ты воин, — сказала Андайн. Она сняла со стойки комплект доспехов — синих, с золотыми вставками. — Одевай. — Здесь? — спросила Папийон, оглядываясь. — Здесь, — сказала Андайн. — Но... но я не буду раздеваться при посторонних, — сказала Папийон. Андайн усмехнулась. — Во-первых, я не посторонняя, — сказала она. — Я — капитан королевской стражи. Во-вторых, ты сейчас в теле моего брата. А брата я видела и голым, и в нижнем белье, и в чём попало. Так что... одевайся. Я посмотрю. Папийон покраснела. Её лицо — лицо Ондина — стало пунцовым. — Но... но это не моё тело, — сказала она. — Какая разница? — сказала Андайн. — Одевайся, я сказала. Папийон вздохнула. Она начала расстёгивать рубашку. Пальцы дрожали. — Не трясись, — сказала Андайн. — Я не кусаюсь. — Я знаю, — сказала Папийон. — Вы просто... пугаете. — Это моя работа, — сказала Андайн. Папийон сняла рубашку. Осталась в майке. — Дальше, — сказала Андайн. — Что? — спросила Папийон. — Доспехи надеваются на голое тело, — сказала Андайн. — Снимай майку. — Нет, — сказала Папийон. — Да, — сказала Андайн. — Нет! — Да! Папийон сняла майку. Она стояла перед Андайн в одном нижнем белье — теле Ондина, сильного, мускулистого, с кучей шрамов на теле. — Ничего, — сказала Андайн. — Выглядишь нормально. — Спасибо, — буркнула Папийон. — Одевай доспехи, — сказала Андайн. Папийон начала одеваться. Натянула штаны, застегнула нагрудник, прицепила наплечники. Доспехи были тяжёлыми, неудобными, но они сидели на теле Ондина, как влитые. — Готово, — сказала Папийон. Андайн отошла на шаг, осмотрела её. — Неплохо, — сказала она. — Даже красиво. — Я не хочу быть красивой, — сказала Папийон. — Я хочу быть собой. — Будет и собой, — сказала Андайн. — Когда Альфис починит аппарат. — А если не починит? — спросила Папийон. — Тогда привыкнешь, — сказала Андайн. Она подошла к ней, поправила наплечник. — Ты теперь воин, Папийон. Или Ондин. Не важно. Главное — не позорь моё имя. — Я постараюсь, — сказала Папийон. — Постарайся, — сказала Андайн. Она взяла её за руку. — А теперь — за работу. У нас патруль. — Какой патруль? — спросила Папийон. — Обычный, — сказала Андайн. — Идём. Они вышли из гардеробной. А где-то в городе Ондин, в теле Папийон, сидел на кухне и ел блины с вареньем. Мама Папийон сидела напротив и смотрела на него с умилением. — Ты сегодня какая-то задумчивая, — сказала она. — Просто много мыслей, — сказал Ондин. — О чём? — О жизни, — сказал Ондин. — О том, как странно она поворачивается. — Это правда, — сказала мама. — Жизнь — странная штука. Она налила ему ещё чаю. — Ешь, — сказала она. — Ты слишком худая. — Я не худая, — сказал Ондин. — Худая, — сказала мама. — Ешь. Ондин вздохнул и взял ещё один блин. А за окном светило солнце. И это было главное. Папийон шла по улице рядом с Андайн, и её сердце колотилось где-то в горле. Доспехи были тяжёлыми, неудобными, и каждый шаг отдавался в груди глухим, давящим стуком. Она чувствовала себя не в своей тарелке — не только потому, что была в чужом теле, но и потому, что это тело принадлежало воину. Воину, который умел сражаться, убивать, защищать. А она — нет. Она была полицейским. Она умела читать лекции, успокаивать детей, заполнять протоколы. Но не это. — Не отставай, — сказала Андайн, не оборачиваясь. — Я рядом, — ответила Папийон голосом Ондина. Они свернули в парк. Здесь было тихо — только ветер гонял сухие листья, да где-то вдалеке лаяла собака. Дети играли на площадке, взрослые сидели на скамейках, и всё было мирно и спокойно. — Сегодня спокойный день, — сказала Андайн. — Надеюсь, так и останется. — Надеюсь, — сказала Папийон. Она хотела сказать что-то ещё, но вдруг почувствовала, как внутри неё что-то шевельнулось. Магия. Та самая магия, которая принадлежала Ондину. Она пульсировала в её груди, как живая, и требовала выхода. — Что это? — прошептала Папийон. — Что? — спросила Андайн, оборачиваясь. — Я... я чувствую что-то, — сказала Папийон. — Магию. — Успокойся, — сказала Андайн. — Не обращай внимания. — Не могу, — сказала Папийон. Она подняла руку. В воздухе полыхнуло синим — и в её руке появилось копьё. Длинное, острое, светящееся. — О боже, — сказала Папийон. — Убери, — сказала Андайн. — Не могу, — сказала Папийон. Она попыталась разжать руку, но копьё не исчезало. Оно пульсировало, вибрировало, и его свет становился всё ярче. — Я не могу контролировать, — сказала Папийон. — Оно не слушается. — Успокойся, — повторила Андайн. — Дыши. — Не могу, — сказала Папийон. Она закричала. Копьё вырвалось из её рук и полетело прямо в Андайн. Андайн успела увернуться. Копьё пролетело в сантиметре от её головы и вонзилось в дерево, разорвав кору в щепки. — Ты что, с ума сошла? — закричала Андайн. — Я нечаянно! — закричала Папийон. — Я не хотела! Она попыталась сделать шаг назад, но её тело не слушалось. Магия вырывалась наружу, и она не могла её остановить. Новые копья появлялись в воздухе, кружились вокруг неё, как стая голодных акул. — Прекрати! — закричала Андайн. — Не могу! — закричала Папийон. Копья полетели. Они вонзались в землю, в деревья, в скамейки. Одно из них попало в фонарный столб, и тот с грохотом рухнул на асфальт. Люди закричали. Дети заплакали. Кто-то побежал, кто-то спрятался, кто-то просто стоял и смотрел, не веря своим глазам. Андайн подбежала к Папийон, схватила её за плечи. — Смотри на меня! — закричала она. — Дыши! Успокойся! — Не могу! — рыдала Папийон. — Можешь! — сказала Андайн. — Ты сильная. Ты справишься. Папийон посмотрела на неё. В её глазах — глазах Ондина — был страх. Такой же, как у неё самой. — Я не хочу никого убивать, — прошептала она. — И не убьёшь, — сказала Андайн. — Я рядом. Папийон закрыла глаза. Она дышала. Глубоко, ровно, как учили. Копья исчезли. Она открыла глаза. — Всё, — сказала она. — Всё прошло. — Молодец, — сказала Андайн. Она обняла её. — Ты справилась. — Я испугалась, — сказала Папийон. — Я знаю, — сказала Андайн. — Но ты справилась. Они стояли в парке, обнявшись, а вокруг лежали разрушенные деревья, сломанные скамейки, разбитый фонарь. — Что теперь? — спросила Папийон. — Теперь будем убирать, — сказала Андайн. — А потом — учиться контролировать магию. — Ты научишь меня? — спросила Папийон. — Да, — сказала Андайн. — Я научу. Она взяла её за руку. — Пойдём. — Пойдём. Они пошли в сторону штаба. А за окном светило солнце. И это было главное. Андайн шла по улице, сжимая кулаки, и её единственный глаз горел холодным, жёлтым огнём. Рядом, понурив голову, плелась Папийон — в теле Ондина, в доспехах, которые всё ещё были на ней, но теперь казались не защитой, а насмешкой. Люди провожали их взглядами — кто-то с ужасом, кто-то с любопытством, кто-то с откровенным презрением. — Я дура, — сказала Андайн, не оборачиваясь. — Настоящая дура. — Ты не дура, — сказала Папийон. — Ты просто хотела помочь. — Я хотела показать, что мы сильные, — сказала Андайн. — А показала, что мы неуправляемые. — Это я неуправляемая, — сказала Папийон. — Это я не справилась с магией. — Это я заставила тебя надеть доспехи, — сказала Андайн. — Это я потащила тебя в патруль. Это я думала, что будет весело. Она остановилась, повернулась к Папийон. — Люди думали, что это Ондин, — сказала она. — Они видели, как Ондин теряет контроль. Как Ондин крушит всё вокруг. Как Ондин чуть не убивает меня. — Но это была я, — сказала Папийон. — А они не знают, — сказала Андайн. — Им всё равно. Они видят только то, что снаружи. Она провела рукой по лицу. — Я опозорила брата, — сказала она. — Перед всем городом. — Ты не опозорила, — сказала Папийон. — Ты просто... ошиблась. — Ошиблась? — усмехнулась Андайн. — Я чуть не убила людей. Ты чуть не убила меня. И это называется ошибкой? — Это называется несчастным случаем, — сказала Папийон. — Несчастным случаем? — переспросила Андайн. — Это называется безответственностью. Она развернулась и пошла дальше. — Пойдём, — сказала она. — Надо убирать. Они вернулись в парк. Там уже работали коммунальщики — убирали щепки, выравнивали землю, заделывали вмятины на асфальте. Андайн подошла к фонарному столбу, который лежал на земле, и вздохнула. — Это моя вина, — сказала она. — Наша вина, — сказала Папийон. — Нет, — сказала Андайн. — Моя. Она подняла столб — одной рукой, без магии, и поставила его на место. — Я всё исправлю, — сказала она. — Обещаю. Она пошла к следующему дереву. Папийон смотрела на неё. — Ты не обязана это делать, — сказала она. — Обязана, — сказала Андайн. — Я капитан королевской стражи. Я отвечаю за всё. Она подняла дерево, поставила его на место. — И за тебя тоже, — сказала она. — Пока ты в теле моего брата. — Извини, — сказала Папийон. — Не извиняйся, — сказала Андайн. — Лучше помоги. Папийон подошла к сломанной скамейке, попыталась её поднять. Доспехи мешали, тело Ондина было сильным, но неуклюжим. — Не получается, — сказала она. — Получится, — сказала Андайн. — Ты сильная. — Я не сильная, — сказала Папийон. — Я просто... в чужом теле. — Тело не имеет значения, — сказала Андайн. — Важна душа. Папийон подняла скамейку. Поставила на место. — Получилось, — сказала она. — Видишь, — сказала Андайн. — Я же говорила. Они работали до самого вечера. А когда солнце село, сели на скамейку — ту самую, которую починили, — и смотрели на звёзды. — Я больше не буду брать тебя на работу, — сказала Андайн. — Пока ты в чужом теле. — Хорошо, — сказала Папийон. — А что я буду делать? — Учиться контролировать магию, — сказала Андайн. — У себя дома. Без свидетелей. — А если я опять не справлюсь? — Тогда я помогу, — сказала Андайн. — Я всегда помогу. Она взяла её за руку. — Ты не одна. — Спасибо, — сказала Папийон. — Не за что, — ответила Андайн. Они сидели на скамейке, и звёзды смотрели на них сверху. — Как думаешь, Ондин злится? — спросила Папийон. — Не знаю, — сказала Андайн. — Но я надеюсь, что нет. — Я тоже надеюсь, — сказала Папийон. Они замолчали. А за окном светило солнце. И это было главное. Ондин стоял рядом с Шерифом Лабрадором и чувствовал себя не в своей тарелке. Форма Папийон сидела на нём как чужое пальто — слишком узкая в плечах, слишком широкая в бёдрах, и юбка постоянно норовила задраться от малейшего ветерка. Он то и дело одёргивал её, поправлял воротник, крутил фуражку в руках. Всё было не так. — Мне не идёт эта форма!!!! — сказал Ондин, и его голос — тонкий, женский, с лёгкой хрипотцой — прозвучал жалобно. — Так непривычно... Шериф посмотрел на него и усмехнулся. — Тебе нужно быть добрым и дружелюбным, — сказал он. — Папийон всегда такая. Улыбайся, говори приятные вещи, не ругайся. — Я попытаюсь, — сказал Ондин. Он попытался улыбнуться. Получилась кривая, неестественная гримаса. — Ужас, — сказал Доби, который стоял рядом. — Ты похож на злую ведьму. — Спасибо, — сказал Ондин. — Это был не комплимент, — сказал Доби. — А я и не принял, — сказал Ондин. Он оглядел себя ещё раз. — Вы вроде собаки, — сказал он. — А хвостов у вас нет. Какого чёрта? — А где же твой хвост? — усмехнулся Доби. — На голове, — сказал Ондин, поправляя волосы. — Ты видел у меня красный конский хвост, как у Андайн. — Видел, — сказал Доби. — Но сейчас у тебя нет ни хвоста, ни волос. — Спасибо, что напомнил, — буркнул Ондин. Они пошли в патруль. Ондин шёл по центру, Шериф — слева, Доби — справа. Они прошли мимо детской площадки, мимо фонтана, мимо цветочного киоска. Ондин смотрел по сторонам, и ему было странно — он привык быть выше, сильнее, заметнее. А сейчас его почти не замечали. Только иногда кто-то из прохожих здоровался: «Доброе утро, офицер Папийон!» — и Ондин отвечал: «Доброе утро», стараясь улыбаться. — Я не привык быть с вами в команде, — сказал Ондин. — Привыкнешь, — сказал Шериф. — Не уверен, — сказал Ондин. Он достал сигарету, закурил. Выдохнул дым в сторону. — Ты что делаешь? — спросил Шериф. — Курю, — сказал Ондин. — Папийон не курит, — сказал Шериф. — Она против курения. Она всегда читает лекции о вреде никотина. — А я курю, — сказал Ондин. — И я сейчас не Папийон. Я Ондин. — А выглядишь как Папийон, — сказал Доби. — Это не мои проблемы, — сказал Ондин. Он затянулся, выпустил дым через нос. Прохожие косились на него, но никто не делал замечаний. — Странный день, — сказал Шериф. — Очень, — согласился Доби. Они дошли до магазина конфет. И тут они увидели преступника — маленького хорька в кепке, который выбежал из магазина с пакетом, полным сладостей. — Стоять! — закричал Шериф. Хорёк побежал. Ондин бросился за ним. Он бежал, размахивая руками, и пытался сделать магию — как делал тысячи раз. Он взмахнул рукой, ожидая, что в воздухе появится копьё. Ничего. Он взмахнул другой рукой. Ничего. Он попытался призвать доспехи. Ничего. — Что за... — прошептал Ондин. Хорёк уже почти скрылся за углом. Ондин побежал быстрее, споткнулся, чуть не упал. — Стой! — крикнул он, но голос прозвучал тонко, жалобно. Хорёк скрылся. Ондин остановился, упёршись руками в колени. Тяжело дышал. — Какой позор... — сказал Доби, подходя к нему. — Я не виноват, — сказал Ондин. — Я не привык к вашей жизни. Без магии. — Знаю, — сказал Шериф. — Ты не виноват. Он похлопал Ондина по плечу. — В следующий раз получится. — В следующий раз, — сказал Ондин. Он выпрямился, поправил форму. — Чёрт, — сказал он. — Не ругайся, — сказал Шериф. — Ты же в образе Папийон. — А плевать, — сказал Ондин. Они пошли дальше. И вдруг Доби остановился. — Стоп, — сказал он. — Если они поменялись телами... значит... у Папийон, которая в теле Ондина... магия? — Да, — сказал Шериф. — ОНА ЖЕ РАЗНЕСЁТ ВСЁ! — закричал Доби. — Что? — не понял Ондин. — Твоя магия, — сказал Шериф. — Она у Папийон. А Папийон не умеет ею управлять. Они переглянулись. — Чёрт, — сказал Шериф. — Чёрт, — сказал Доби. — Чёрт, — сказал Ондин. Они побежали. — Куда? — крикнул Ондин. — К Андайн! — крикнул Шериф. — Быстро! Они бежали по городу, расталкивая прохожих. — Она убьёт кого-нибудь! — кричал Доби. — Или себя! — кричал Шериф. — Или меня! — крикнул Ондин. Они бежали. А где-то в городе Папийон, в теле Ондина, сидела на скамейке и пыталась успокоиться. — Всё хорошо, — сказала она себе. — Я контролирую. В её руке пульсировало копьё. — Контролирую, — повторила она. Копьё исчезло. — Я справлюсь, — сказала она. Она встала и пошла в сторону дома. — Я справлюсь. Она не знала, что за ней бегут. И не знала, что её ждёт. Но она надеялась на лучшее. А это — всё, что у неё было. Доби остановился посреди улицы, тяжело дыша. Его лапы дрожали, но не от бега — от осознания. Он посмотрел на Шерифа, потом на Ондина, потом снова на Шерифа. — Сегодня, — сказал он. — Сегодня вечером. — Что сегодня вечером? — спросил Шериф, тоже запыхавшийся. — Ужин, — сказал Доби. — У твоей мамы. Все родственники собираются. Твои, мои, Папийон. И ещё какое-то мероприятие. Ондин замер. Его лицо — лицо Папийон — побледнело. — Какое мероприятие? — спросил он. — Не помню, — сказал Доби. — Но там будут все. И они ждут Папийон. — Папийон? — переспросил Ондин. — Да, — сказал Доби. — Твою Папийон. То есть тебя. То есть её. То есть... чёрт. Он запутался. — Короче, — сказал Шериф. — Ондину придётся идти к нам на ужин. В теле Папийон. — Что? — сказал Ондин. — Нет. — Да, — сказал Шериф. — Ты же не хочешь, чтобы твоя сестра узнала, что ты её подставил? — Она уже знает, — сказал Ондин. — Но не все, — сказал Шериф. — А если ты не придёшь, твоя мама... то есть мама Папийон... расстроится. — Она не моя мама, — сказал Ондин. — А для неё ты — её дочь, — сказал Шериф. — И она тебя ждёт. Ондин закрыл глаза. — Я не умею быть Папийон, — сказал он. — Я не умею улыбаться, говорить приятные вещи, есть блины с вареньем. — Научишься, — сказал Доби. — У тебя есть несколько часов. — А если я не справлюсь? — спросил Ондин. — Тогда мы поможем, — сказал Шериф. — Мы будем рядом. Ондин открыл глаза. — Ладно, — сказал он. — Я пойду. Но если я что-то сделаю не так... — Мы прикроем, — сказал Доби. Они пошли дальше. — Какое мероприятие? — спросил Ондин. — Кажется, день рождения, — сказал Доби. — Твоей бабушки. — Моей? — переспросил Ондин. — Папийон, — поправил Шериф. — А, да, — сказал Ондин. — Папийон. Он вздохнул. — Я не знаю, как зовут её бабушку. — Марта, — сказал Шериф. — Её зовут Марта. — Марта, — повторил Ондин. — Запомню. — И ещё, — сказал Доби. — Она не любит, когда ругаются. И не любит, когда курят. И не любит, когда говорят громко. — То есть, я должен быть тихим, вежливым и некурящим? — спросил Ондин. — Да, — сказал Шериф. — Именно. — А если я не смогу? — спросил Ондин. — Тогда мы скажем, что у тебя болит горло, — сказал Доби. — И ты не можешь говорить. — Хорошо, — сказал Ондин. — Это мой запасной план. Они подошли к дому. — Помни, — сказал Шериф. — Ты — Папийон. Добрая, милая, заботливая. И все тебя любят. — Давно меня никто не любил, — сказал Ондин. — А зря, — сказал Шериф. Он открыл дверь. — Заходи. Ондин вошёл. Внутри было тепло, пахло пирогами и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что напоминало о доме, о семье, о чём-то тёплом и забытом. — Папийон! — закричала мама Папийон, бросаясь к нему. — Ты пришла! Она обняла его. — Я так рада! — Я тоже, — сказал Ондин, стараясь улыбнуться. — А где твоя форма? — спросила мама. — Ты переоделась? — Да, — сказал Ондин. — Решила быть в домашнем. — Как мило, — сказала мама. — Проходи, садись. Скоро будем ужинать. Ондин прошёл в гостиную. Там уже сидели родственники — бабушка Марта, дедушка, тёти, дяди, кузены, кузины. Все они улыбались ему. — Папийон! — закричала бабушка. — Иди сюда, поцелуй меня. Ондин подошёл, поцеловал её в щёку. — Как ты выросла, — сказала бабушка. — И похорошела. — Спасибо, — сказал Ондин. — А где твой жених? — спросила тётя. — Какой жених? — не понял Ондин. — Ну, тот, о котором ты рассказывала, — сказала тётя. — Полицейский. — А, этот, — сказал Ондин. — Он... он занят. — Жаль, — сказала тётя. — А мы хотели на него посмотреть. — В другой раз, — сказал Ондин. Он сел на стул. — Всё хорошо? — спросил Шериф, садясь рядом. — Пока да, — сказал Ондин. — Держись, — сказал Шериф. — Держусь, — сказал Ондин. Он улыбнулся. И все вокруг улыбались ему. А за окном светило солнце. И это было главное. Андайн подошла к Папийон, которая стояла у окна в лаборатории и смотрела на заходящее солнце. В теле Ондина она выглядела внушительно — широкие плечи, красные волосы, копьё за спиной. Но в её глазах — глазах Ондина — читалась тревога. Она всё ещё не привыкла к этому телу, к этой силе, к этой магии, которая то и дело вырывалась наружу. — Слушай, — сказала Андайн, останавливаясь рядом. — У меня к тебе дело. — Какое? — спросила Папийон голосом Ондина. — У Ториэль день рождения, — сказала Андайн. — Придут монстры. Все. Азгор, Папирус, Меттатон, стражи. И ты должна пойти. — Я? — переспросила Папийон. — Зачем? — Потому что ты сейчас в теле моего брата, — сказала Андайн. — А мой брат — важная персона. Он не может пропустить такой праздник. — Но я не Ондин, — сказала Папийон. — А никто не узнает, — сказала Андайн. — Если ты будешь вести себя правильно. — А если я ошибусь? — спросила Папийон. — Тогда я скажу, что ты заболел, — сказала Андайн. — И уведу тебя. — А если я случайно кого-то убью? — спросила Папийон. — Постарайся не убивать, — сказала Андайн. — Это день рождения. А не бойня. Папийон вздохнула. — Я не умею быть Ондином, — сказала она. — Я не умею быть воином. Я не умею быть монстром. — А ты и не должна быть монстром, — сказала Андайн. — Ты должна быть собой. Просто в чужом теле. — Это не одно и то же, — сказала Папийон. — А ты представь, что это игра, — сказала Андайн. — Ты играешь роль. И твоя задача — не выдать себя. — А если меня раскроют? — Не раскроют, — сказала Андайн. — Я рядом. Она взяла её за руку. — Пойдём. Надо готовиться. Они пошли в комнату Ондина. Андайн открыла шкаф, достала чёрную рубашку, брюки, туфли. — Одевай, — сказала она. — Опять раздеваться? — спросила Папийон. — Опять, — сказала Андайн. — Не стесняйся. Я уже всё видела. Папийон разделась, надела одежду. Чёрная рубашка сидела идеально, брюки были в самый раз, туфли не жали. — Красиво, — сказала Андайн. — Как настоящий Ондин. — Я не хочу быть настоящим Ондином, — сказала Папийон. — Я хочу быть собой. — Будешь, — сказала Андайн. — Но не сегодня. Она поправила воротник. — Сегодня ты — Ондин. Мой брат. Воин. Герой. — Я не герой, — сказала Папийон. — Будешь, — сказала Андайн. — Хотя бы на один вечер. Они вышли из комнаты. — Что мне говорить? — спросила Папийон. — Говори то, что сказал бы Ондин, — сказала Андайн. — Немногословно, но по делу. Не улыбайся слишком часто. Не шути. Будь серьёзным. — А если меня спросят про Альфис? — Скажи, что она в порядке. И малыш тоже. — А если спросят про работу? — Скажи, что всё под контролем. — А если спросят про тебя? — Скажи, что я всё ещё бешу тебя, — усмехнулась Андайн. — Это будет правдой. Папийон улыбнулась. — Я попробую, — сказала она. — Попробуй, — сказала Андайн. — У тебя получится. Они пошли в сторону дома Ториэль. — Ты боишься? — спросила Андайн. — Да, — сказала Папийон. — Очень. — Я тоже, — сказала Андайн. — Но мы справимся. Она взяла её за руку. — Вместе. — Вместе, — повторила Папийон. Они шли по улице, и вечер опускался на город. А где-то в доме Ториэль уже зажигали свечи. Праздник начинался. И никто не знал, чем он закончится. Но все надеялись на лучшее. А это — всё, что у них было. В доме Ториэль было тепло и уютно. Горел камин, потрескивая дровами, и языки пламени отбрасывали на стены танцующие, золотистые тени. На столе стояли тарелки с едой, бокалы с вином, вазы с фруктами. Пахло выпечкой, корицей и чем-то ещё — тем особенным, домашним, что бывает только в праздники. Все уже собрались. Азгор сидел в кресле, читал газету. Ториэль хлопотала на кухне, раскладывая салаты. Меттатон поправлял свой розовый галстук и поглядывал в зеркало. Стражи — Королевский Страж 01, Страж 02, Догго, Догамий и Догаресса — стояли вдоль стен, как статуи. Азриэль играл на полу с игрушечным мечом, и его маленькие рожки блестели в свете камина. Папирус сидел на диване, положив ноги на журнальный столик, и вертел в руках кальян. Он принёс его с собой — новый, блестящий, с длинным шлангом и стеклянной колбой, в которой булькала вода. — А ЧТО, ЕСЛИ КУРНУТЬ? — предложил Папирус, обращаясь ко всем сразу. — ЭТО ЖЕ ПРАЗДНИК. МОЖНО И РАССЛАБИТЬСЯ. Папийон, которая всё ещё была в теле Ондина, сидела в кресле, сжавшись в комок. Она старалась не привлекать к себе внимания, но при слове «кальян» её уши — уши Ондина, которых на самом деле не было, но ей казалось, что они дёрнулись — напряглись. — Это плохо, — сказала она, и её голос — низкий, рычащий, чужой — прозвучал твёрдо. — Курение вредит здоровью. Лёгкие, сердце, сосуды. И пассивное курение тоже опасно. Вы должны подумать о детях. Она указала на Азриэля, который строил башню из кубиков и не обращал на них внимания. — О КАКИХ ДЕТЯХ? — спросил Папирус. — ОН УЖЕ БОЛЬШОЙ. — Ему семь лет, — сказала Папийон. — Это ребёнок. — НУ И ЧТО? — сказал Папирус. — МЫ НЕ БУДЕМ КУРИТЬ ПРЯМО В НЕГО. МЫ БУДЕМ КУРИТЬ В ОКНО. — Это не имеет значения, — сказала Папийон. — Дым всё равно распространяется. Андайн, сидевшая рядом, легонько ударила Папийон по плечу. — Ондин курит, — сказала она тихо, но твёрдо. — Так что давай, делай. — Но я не Ондин, — прошептала Папийон. — А никто не знает, — прошептала Андайн. — Ты сейчас Ондин. А Ондин не читает лекций. Он курит и молчит. Папийон вздохнула. Она взяла шланг кальяна, поднесла к губам. Сделала вдох. Дым попал в горло — горячий, едкий, противный. Она закашлялась, закашлялась так, что слёзы брызнули из глаз. — Всё нормально? — спросил Папирус. — Да, — сказала Папийон, вытирая слёзы. — Просто... непривычно. — ПРИВЫКНЕШЬ, — сказал Папирус. — ЭТО ПЕРВЫЙ РАЗ ВСЕГДА ТАК. Он взял шланг, сделал затяжку. Выдохнул дым кольцом. — КРАСИВО, — сказал он. — Очень, — сказал Меттатон. — Не очень, — сказала Папийон. Она отодвинулась от кальяна. — БОЛЬШЕ НЕ БУДЕШЬ? — спросил Папирус. — Не буду, — сказала Папийон. — НУ И ЛАДНО, — сказал Папирус. — БОЛЬШЕ МНЕ ДОСТАНЕТСЯ. Он затянулся снова. Андайн смотрела на Папийон. — Ты молодец, — сказала она. — Что попробовала. — Я не хотела, — сказала Папийон. — Но попробовала, — сказала Андайн. — Это главное. Она взяла её за руку. — Держись. — Держусь, — сказала Папийон. Она улыбнулась. Криво, неуверенно, но улыбнулась. — С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ТОРИЭЛЬ! — закричал Папирус. — С днём рождения! — закричали все. Ториэль вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. — Спасибо, — сказала она. — Вы такие милые. — МЫ ЗНАЕМ, — сказал Папирус. Он подошёл к ней, обнял. — ТЫ ЛУЧШАЯ. — Спасибо, — сказала Ториэль. Она посмотрела на Папийон. — Ондин, ты какой-то бледный. — Устал, — сказала Папийон. — Много работы. — Отдохни, — сказала Ториэль. — Праздник только начался. — Отдохну, — сказала Папийон. Она откинулась на спинку кресла. А за окном темнело. Праздник продолжался. И никто не знал, чем он закончится. Но все надеялись на лучшее. А это — всё, что у них было. В это время дома у Папийон было тихо. За окном уже стемнело, фонари зажигались один за другим, и их жёлтый свет проникал сквозь тонкие шторы, отбрасывая на стены полосатые, дрожащие тени. В комнате пахло цветами — на подоконнике стояла ваза с ромашками, которые Папийон поставила ещё утром, и их нежный, чуть горьковатый аромат смешивался с запахом пыли и старого дерева. Ондин сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел в телефон. Телефон был его — чёрный, без чехла, с треснувшим стеклом в левом верхнем углу. Он не любил чехлы, не любил блёстки, не любил всё то, что любила Папийон. Её телефон, розовый, с наклейками и стразами, остался у неё — в его теле. И слава богу. Потому что если бы они обменялись ещё и вещами, он бы сошёл с ума. Он открыл голосовые сообщения. Там были они — от Андайн. Он слушал их уже в третий раз, и каждый раз сердце сжималось. — Ондин, ты где? — голос Андайн был низким, рычащим, но в нём слышалась тревога. — Ответь, пожалуйста. Я волнуюсь. Ондин замер. Он уже знал это сообщение наизусть, но всё равно каждый раз останавливался, когда слышал его. — Я знаю, что ты злишься, — продолжала Андайн. — Но мы же брат и сестра. Мы должны быть вместе. Ондин слушал. В голосе Андайн не было привычной злобы, не было угроз, не было насмешек. Только боль. И одиночество. — Прости меня, — сказала Андайн. — За всё. Я была неправа. Сообщение оборвалось. Ондин сидел, сжимая телефон в руках, и не мог пошевелиться. — Она правда переживает, — сказал он. — Правда. Он открыл галерею. Там были его фотографии — его жизнь. Ондин в доспехах, Ондин с копьём, Ондин с Андайн, Ондин с Альфис. И одна фотография, которую он не помнил — Шериф Лабрадор стоит у фонтана, а на заднем плане видна Андайн, которая смотрит на него. — Она его любит, — сказал Ондин. — Она правда его любит. Он закрыл телефон, положил на тумбочку. — Странно, — сказал он. — Очень странно. Он лёг на кровать, уставился в потолок. — Что же теперь будет? Потолок не ответил. Он закрыл глаза. А за окном всё так же горели фонари, и где-то вдалеке лаяла собака. — Завтра, — сказал Ондин. — Завтра всё решится. Он уснул. Его разбудила мама Папийон. Она вошла в комнату без стука — как всегда, с чашкой горячего чая в руках и с улыбкой на морщинистом лице. Ондин уже не спал, он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, слушая, как за окном щебечут птицы и как где-то вдалеке лает собака. Утро было серым, холодным, и в комнате пахло ромашками и старым деревом. — Доброе утро, доченька! — сказала мама, ставя чашку на тумбочку. — Ты уже проснулась? — А я не сплю, мам... — ответил Ондин голосом Папийон. Он даже не заметил, как назвал её «мам». Это вырвалось само собой — может, потому что она смотрела на него с такой любовью, с какой на него самого никто никогда не смотрел. — Выспалась? — спросила мама. — Выспался, — сказал Ондин. Мама не обратила внимания на мужской род. Она привыкла, что Папийон иногда шутит, говорит странные вещи, притворяется кем-то другим. Она села на край кровати, погладила его по голове. — Завтрак готов, — сказала она. — Блины с вареньем. Твои любимые. — Спасибо, мам, — сказал Ондин. Он встал, натянул халат — розовый, с рюшами, который висел на спинке стула, — и вышел в коридор. В гостиной уже сидели родственники. Бабушка Марта, дедушка, тёти, дяди, кузены, кузины. Все они улыбались ему, кивали, желали доброго утра. — Папийон, садись с нами! — сказала бабушка. — Сейчас, — сказал Ондин. Он сел за стол, взял блин, намазал вареньем. Вкус был странным — незнакомым, чужим. Всё было чужим. Тело, дом, семья, еда. Он разговаривал с родственниками, улыбался, кивал, отвечал на вопросы. И вдруг он почувствовал, что что-то меняется. Кожа на руках начала зудеть, пальцы стали длиннее, ногти — твёрже. Он посмотрел на свои руки — они медленно, но верно превращались в его собственные. — О боже, — прошептал он. — Что ты сказала? — спросила тётя. — Ничего, — сказал Ондин. — Мне нужно отлучиться на минутку. Он встал, вышел из-за стола. — Доделаю кое-что, — сказал он. — В комнате. — Хорошо, — сказала мама. — Не долго. Он зашёл в комнату Папийон, закрыл дверь. Подошёл к зеркалу. На него смотрело лицо Папийон, но оно менялось. Черты становились острее, грубее, мужественнее. Волосы темнели, удлинялись, собирались в хвост. — Что делать? — сказал он. Он знал, что если останется здесь, его увидят. Увидят, как он превращается в Ондина. И тогда все узнают правду. А правда — это паника. А паника — это вопросы. А вопросы — это проблемы. Он открыл окно. За окном был двор — маленький, ухоженный, с клумбой и скамейкой. Высоко — второй этаж, но не смертельно. — Прости, мам, — сказал он. Он перелез через подоконник и прыгнул. Приземлился на клумбу, раздавив несколько цветов. Встал, отряхнулся. Его тело продолжало меняться — он чувствовал, как растут мышцы, как удлиняются кости, как возвращается магия. — Бежать, — сказал он. Он побежал. Через двор, через улицу, через парк. Ветки хлестали по лицу, но он не обращал внимания. Он бежал, пока не превратился в себя окончательно. Остановился у фонтана. Посмотрел на свои руки — свои, родные, с шрамами и мозолями. — Я снова я, — сказал он. Он сел на скамейку. — Теперь нужно найти Папийон. Он достал телефон — свой, чёрный, без чехла. Набрал номер. — Алло? — голос Папийон был низким, чужим. — Это я, — сказал Ондин. — Я вернулся. — Вернулся? — переспросила Папийон. — А я? — Ещё нет, — сказал Ондин. — Но скоро. — Где ты? — У фонтана, — сказал Ондин. — Приходи. — Иду, — сказала Папийон. Ондин положил телефон. — Ну вот, — сказал он. — Теперь всё будет хорошо. Он не знал, правда ли это. Но он хотел верить. А это — всё, что у него было. Папийон пришла. Она шла по аллее, и её шаги были тяжёлыми — не потому, что она устала, а потому, что тело Ондина, в котором она находилась последние часы, было большим, сильным, но чужим. Она чувствовала себя великаном, который случайно забрёл в детский мир. Люди расступались перед ней, дети плакали, собаки лаяли. Она не обращала внимания. Она видела только Ондина, который сидел на скамейке у фонтана и смотрел на неё. Ондин встал, когда она подошла. Они посмотрели друг на друга. В глазах Ондина — усталость, облегчение, надежда. В глазах Папийон — страх, тревога, нетерпение. — Ну что? — спросил Ондин. — Готова? — Готова, — сказала Папийон голосом Ондина. Ондин поднял пульт — тот самый, который всё это время лежал в кармане. Кнопка была красной, и она мигала, как будто торопилась. — На счёт три, — сказал Ондин. — Раз... — Два... — сказала Папийон. — Три. Он нажал на кнопку. Вспышка. Яркая, белая, ослепительная. Они зажмурились. А когда открыли глаза... Папийон снова стала собой. Маленькая, пушистая, розово-белая собачка с большими ушами и карими глазами. Она посмотрела на свои лапы — маленькие, аккуратные, с розовыми коготками. — Я снова я, — сказала она. Голос её был тонким, женским, родным. Ондин тоже стал собой. Высокий, сильный, с красными волосами и шрамом на брови. Он посмотрел на свои руки — большие, чешуйчатые, с длинными пальцами. — Я больше никогда не буду тобой, — сказал Ондин. — И я тобой, — сказала Папийон. Они стояли у фонтана, и вода журчала, и солнце светило, и всё было хорошо. — Спасибо, — сказала Папийон. — Что не бросил меня. — Не за что, — сказал Ондин. — Я же не зверь. — А кто? — спросила Папийон. — Монстр, — сказал Ондин. — Но не зверь. Она улыбнулась. — Ты хороший монстр. — А ты хорошая собака, — сказал Ондин. Они засмеялись. — Пойдём, — сказал Ондин. — Надо рассказать всё Андайн. — Пойдём, — сказала Папийон. Они пошли в сторону штаба. — А как ты сбежал от моей мамы? — спросила Папийон. — Через окно, — сказал Ондин. — Через окно? — удивилась Папийон. — Ты разбил его? — Нет, — сказал Ондин. — Я открыл его и прыгнул. — А цветы? — Какие цветы? — На клумбе, — сказала Папийон. — Моя мама их любит. — Я их не заметил, — соврал Ондин. — Врёшь, — сказала Папийон. — Вру, — признался Ондин. — Но я приду и посажу новые. — Обещаешь? — Обещаю, — сказал Ондин. Она взяла его за руку. — Ты хороший, — сказала она. — А ты? — спросил Ондин. — Я тоже, — сказала Папийон. Они шли по улице, и люди улыбались им. — Странный день, — сказал Ондин. — Очень, — сказала Папийон. — Но хороший, — сказал Ондин. — Да, — сказала Папийон. — Хороший. Они замолчали. А за окном светило солнце. И это было главное. Ондин вернулся домой. Дверь он открыл своим ключом — старым, ржавым, который никак не хотел поворачиваться в замке. Он возился с ним несколько секунд, чертыхаясь, пока наконец не услышал щелчок. Внутри было тихо. Где-то на кухне гудел холодильник, за стеной тикали часы, и пахло чем-то знакомым — кофе, старым деревом, домом. Он скинул ботинки у порога — тяжёлые, военные, которые носил ещё в Подземелье, — и прошёл в гостиную. Андайн сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в окно. На ней была старая футболка и треники, волосы растрёпаны, повязка на левом глазу съехала набок. Она выглядела уставшей, но спокойной. Увидела его, подняла голову. — Ондин? — спросила она. — Я, — сказал Ондин. — Я снова я. Она встала, подошла к нему, заглянула в глаза. Посмотрела на его руки, на плечи, на шрам на брови. — Точно ты? — спросила она. — Точно, — сказал Ондин. — Папийон вернулась в своё тело. Мы поменялись обратно. — Как? — спросила Андайн. — Пульт сработал, — сказал Ондин. — Видимо, Альфис всё-таки доделала его. — И где она теперь? — спросила Андайн. — Не знаю, — сказал Ондин. — Наверное, в лаборатории. Или у Ториэль. Или... — Ладно, — перебила Андайн. — Главное, что ты здесь. Она обняла его. Крепко, по-сестрински, прижавшись грудью к его груди. — Я скучала, — сказала она. — Я тоже, — сказал Ондин. Они стояли так несколько секунд, а потом отстранились. — Рассказывай, — сказала Андайн, садясь обратно на диван. — Как тебе было в шкуре Папийон? — Ужасно, — сказал Ондин, садясь рядом. — Её мама кормила меня блинами. Я чуть не задохнулся от нежности. — А Папийон? — спросила Андайн. — Как она справилась в твоём теле? — Она чуть не убила тебя, — сказал Ондин. — Помнишь? — Помню, — сказала Андайн. — Это было... весело. — Невесело, — сказал Ондин. — Она не умеет контролировать магию. Я должен научить её. — Ты? — удивилась Андайн. — Ты же не учитель. — А кто? — спросил Ондин. — Ты? — Я нет, — сказала Андайн. — Я бы убила её на первой тренировке. — Вот поэтому — я, — сказал Ондин. Андайн усмехнулась. — Ладно, — сказала она. — Учи. Но осторожно. — Буду, — сказал Ондин. Он откинулся на спинку дивана. — А ты как? — спросил он. — Нормально, — сказала Андайн. — Скучала. Думала. — О чём? — О тебе, — сказала Андайн. — О Шерифе. О том, как странно устроен этот мир. — И что ты поняла? — спросил Ондин. — Что мы не можем жить друг без друга, — сказала Андайн. — И что я, кажется, влюблена в пса. Ондин посмотрел на неё. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — сказала Андайн. — Но не говори ему. — Не скажу, — сказал Ондин. — Обещаешь? — Обещаю. Они замолчали. За окном темнело. — Пойдём, — сказала Андайн. — Я куплю тебе кофе. — Пойдём, — сказал Ондин. Они встали, оделись, вышли на улицу. День был холодным, но солнечным. — Хорошо дома, — сказал Ондин. — Хорошо, — сказала Андайн. Она взяла его под руку. — Пойдём. — Пойдём. Они пошли в сторону кафе. А за окном светило солнце. И это было главное.