Монстры в Babybus

Шериф Лабрадор решился. Это решение не пришло в одночасье — оно зрело в нём дни, недели, может быть, даже месяцы. С того самого момента, как он впервые увидел Андайн — синюю, грозную, с копьём в руке и огнём в глазах. Он боялся её. Он ненавидел её. Он восхищался ею. И только недавно, после всего, что произошло — после драк, ссор, примирений, после того, как она вылечила его и вернула значок, — он понял, что на самом деле чувствует. Любовь. Странную, нелогичную, почти безумную любовь к монстру, который чуть не убил его. Он стоял у цветочного киоска рано утром, когда солнце только начинало подниматься над крышами домов, и выбирал букет. Продавщица — старая панда в фартуке — смотрела на него с улыбкой. — Для девушки? — спросила она. — Для... — Шериф запнулся. — Для женщины. — Ромашки? Розы? Тюльпаны? — Розы, — сказал Шериф. — Красные. Много. Она собрала букет — тридцать три розы, пышные, алые, с каплями воды на лепестках. Шериф заплатил, взял букет и пошёл в кондитерскую. Там он купил коробку конфет — шоколадных, с разными начинками, в красивой красной упаковке. — Дорого, — сказал продавец. — Не важно, — ответил Шериф. Он вышел на улицу. День был солнечным, но холодным — настоящий осенний день, когда солнце ещё светит, но уже не греет. В воздухе пахло листьями и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что напоминало о начале чего-то нового. Он пошёл в парк. Тот самый, где они часто встречались — где она сидела на скамейке, ела яблоки, смотрела на детей. Он знал, что она там будет. Она всегда там была в это время. Андайн сидела на скамейке, закинув ногу на ногу, и ела яблоко. На ней была чёрная майка, синие джинсы, красные сапоги. Волосы собраны в высокий хвост, повязка на левом глазу сидит ровно. Она казалась спокойной, почти безмятежной. Но когда увидела Шерифа с букетом, её единственный глаз расширился. — Ты? — спросила она. — Я, — сказал Шериф. Он подошёл, протянул ей цветы. — Это тебе. Андайн посмотрела на букет. Потом на него. — Зачем? — спросила она. — Потому что... — Шериф замялся. — Потому что ты мне нравишься. — Нравишься? — переспросила Андайн. — Да, — сказал Шериф. — Очень. Андайн взяла цветы. Понюхала. — Красные, — сказала она. — Мои любимые. — Я знаю, — сказал Шериф. — Откуда? — Видел, как ты смотрела на них в киоске, — сказал Шериф. — Неделю назад. Андайн удивилась. — Ты следил за мной? — Нет, — сказал Шериф. — Просто заметил. Она усмехнулась. — Ты странный, — сказала она. — Я знаю, — сказал Шериф. Он протянул ей конфеты. — И это тоже тебе. Андайн взяла коробку, открыла. Внутри были шоколадные конфеты — с орехами, с марципаном, с вишнёвой начинкой. — Я люблю шоколад, — сказала она. — Я знаю, — сказал Шериф. — Ты много знаешь, — сказала Андайн. — Не так много, как хотелось бы, — сказал Шериф. Она взяла конфету, положила в рот. — Вкусно, — сказала она. — Я рад, — сказал Шериф. Он сел рядом с ней на скамейку. — Ты не боишься? — спросила Андайн. — Чего? — спросил Шериф. — Меня. — Боюсь, — честно сказал Шериф. — Но не так сильно, как раньше. — А как? — Так, что сердце колотится, — сказал Шериф. — Но я не убегаю. Андайн посмотрела на него. Долго. Тяжело. — Ты дурак, — сказала она. — Знаю, — сказал Шериф. Она взяла его за руку. Он не отдёрнул. — Пойдём гулять, — сказала она. — Пойдём, — сказал Шериф. Они встали и пошли по аллее. Андайн держала букет в одной руке, коробку конфет — в другой. Шериф шёл рядом, чувствуя, как её пальцы сжимают его лапу. — Я не умею быть нежной, — сказала Андайн. — Я не жду нежности, — сказал Шериф. — А чего ты ждёшь? — Тебя, — сказал Шериф. — Такой, какая ты есть. Она остановилась. Повернулась к нему. — Ты правда меня любишь? — Правда, — сказал Шериф. — Даже после всего? — Даже после всего, — сказал Шериф. Андайн усмехнулась. — Тогда пошли. — Куда? — Ко мне, — сказала Андайн. — Познакомлю тебя с Ондином. — Он меня убьёт, — сказал Шериф. — Не убьёт, — сказала Андайн. — Я не дам. Она взяла его за руку и потащила за собой. Шериф шёл за ней, и его сердце колотилось где-то в горле. — Это не сон? — спросил он. — Нет, — сказала Андайн. — Это реальность. — Страшная реальность, — сказал Шериф. — Но ты же не боишься, — сказала Андайн. — Уже нет, — сказал Шериф. Она улыбнулась. — Молодец. Они пошли в сторону дома. А за окном светило солнце. И это было главное. Шериф Лабрадор стоял перед Андайн, и его сердце колотилось где-то в горле. Он держал её за руку, чувствуя, как её чешуйчатые пальцы сжимают его лапу. Вокруг было тихо — только ветер шевелил листья деревьев, да где-то вдалеке играли дети. Солнце светило ярко, но не грело — осень вступала в свои права, и воздух был прозрачным, холодным, с лёгкой горчинкой увядающих листьев. — Я люблю тебя, — сказал Шериф. Голос его дрожал, но он не отводил взгляда. Он смотрел в её единственный глаз — жёлтый, горячий, полный огня. Он видел в нём не злость, не ненависть, не презрение. Он видел в нём страх. И надежду. — Любишь? — переспросила Андайн. — Да, — сказал Шериф. — Люблю. Такую, какая ты есть. Злую, агрессивную, бешеную. Со всеми твоими тараканами, копьями и доспехами. — Ты ненормальный, — сказала Андайн. — Знаю, — сказал Шериф. Он шагнул ближе. Положил свою лапу на её щеку. Провёл большим пальцем по скуле, по чешуе, по шраму под глазом. — Я знаю, что ты можешь меня убить, — сказал он. — Знаю, что ты уже пыталась. Знаю, что ты не умеешь любить. Но я всё равно люблю тебя. Андайн смотрела на него. Её глаз расширился, и в нём отражалось небо — голубое, бесконечное, чистое. — Ты дурак, — сказала она. — Дурак, — согласился Шериф. Он наклонился и поцеловал её. В губы. Нежно, осторожно, будто боялся, что она исчезнет, превратится в дым, в пыль, в воспоминание. Её губы были сухими, горячими, и пахли яблоками. Андайн не отстранилась. Она замерла на секунду, а потом ответила. Неловко, неумело, будто делала это впервые. А может, так и было. Они стояли посреди парка, обнявшись, и целовались, как два подростка, которые не знают, что будет завтра. Им было всё равно. Папирус шёл по аллее. Он возвращался с патруля, нёс в руках пакет с пончиками — купил в пекарне Маффет, решил побаловать себя. Он увидел Шерифа и Андайн издалека. Увидел, как они стоят, обнявшись. Увидел, как он целует её в губы. Увидел, как она отвечает. — НЕ ОЖИДАЛ, — сказал Папирус. Он остановился на секунду, смотря на них. Его пустые глазницы не выражали ничего, но в его голосе слышалось удивление. — ОНА МУТИТ С ВРАГОМ, — сказал он. Он покачал головой, развернулся и пошёл дальше. Что-то ворча себе под нос — не то ругательство, не то молитву, не то просто бессвязный набор слов. — ВСЕ С УМА ПОСХОДИЛИ, — бурчал он. — СНАЧАЛА ЭТА МАШИНА ДЛЯ ОБМЕНА ТЕЛАМИ, ПОТОМ ПАПИЙОН В ТЕЛЕ ОНДИНА, ПОТОМ ОНДИН В ТЕЛЕ ПАПИЙОН, А ТЕПЕРЬ ВОТ ЭТО. ЧТО ДАЛЬШЕ? КОШКИ С СОБАКАМИ ЖЕНИТЬСЯ БУДУТ? Он ушёл, и его голос затих вдалеке. Андайн и Шериф отстранились друг от друга. — Кто это был? — спросила Андайн. — Папирус, — сказал Шериф. — Он всё видел? — Кажется, да, — сказал Шериф. — Чёрт, — сказала Андайн. Она провела рукой по лицу. — Теперь все узнают. — И что? — спросил Шериф. — Ты боишься? — Нет, — сказала Андайн. — Но мне будет неловко. — Привыкнешь, — сказал Шериф. — Ты всё говоришь «привыкнешь», — сказала Андайн. — Потому что это правда, — сказал Шериф. Она взяла его за руку. — Пойдём. — Куда? — Ко мне, — сказала Андайн. — Познакомлю тебя с Ондином. Он должен знать. — Он меня убьёт, — сказал Шериф. — Не убьёт, — сказала Андайн. — Я не дам. Они пошли по аллее. — Странный день, — сказал Шериф. — Очень, — сказала Андайн. — Но хороший, — сказал Шериф. — Да, — сказала Андайн. — Хороший. Она улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, легко, без боли. — Пойдём. — Пойдём. Они шли, и ветер играл с их волосами. А за окном светило солнце. И это было главное. Ондин сидел на диване, когда Андайн и Шериф вошли в дом. Он не спал — он ждал. Знал, что они придут. Чувствовал. Или просто догадался. Андайн выглядела растерянной — впервые за долгое время. Она держала Шерифа за руку, и это было так странно, так нелепо, так не похоже на неё, что Ондин едва не рассмеялся. — Ондин, — сказала Андайн. — Мы... — Я знаю, — перебил Ондин. — Что? — не поняла Андайн. — Я всё знаю, — сказал Ондин. — Про тебя и Шерифа. Про твои чувства. Андайн замерла. Её глаз расширился. — Как? — спросила она. — Я лазил в твоём телефоне, — сказал Ондин. — Когда мы были в горах. Ты оставила его на столике, а я взял посмотреть время. И увидел фотки. Твои фотки Шерифа. С сердечками. — Ты... ты лазил в моём телефоне? — переспросила Андайн, и её голос дрогнул. — Да, — сказал Ондин. — И я рассказал Альфис. — Ты рассказал Альфис? — Андайн побледнела. — Когда мы были в горах, — сказал Ондин. — Я позвонил ей. Сказал, что ты влюблена в Шерифа. Андайн закрыла лицо руками. — Боже, — прошептала она. — Какой позор. — Не позор, — сказал Ондин. — Это нормально. Любить — это нормально. — Но ты не должен был лезть в мой телефон, — сказала Андайн. — Не должен, — согласился Ондин. — Но я рад, что сделал это. — Почему? — спросила Андайн. — Потому что теперь ты счастлива, — сказал Ондин. — Я вижу. Андайн опустила руки. Посмотрела на Шерифа. Тот стоял рядом, сжимая её лапу, и улыбался. — Ты не злишься? — спросила Андайн. — Нет, — сказал Ондин. — Я рад за тебя. — Даже после того, как я чуть не убила его? — спросила Андайн. — Даже после этого, — сказал Ондин. — Он живой. И ты живая. И это главное. Он встал, подошёл к Шерифу, протянул руку. — Береги её, — сказал он. — Она непростая. — Знаю, — сказал Шериф. — Постараюсь. — Не старайся, — сказал Ондин. — Делай. Они пожали руки. — А ты не боишься, что я тебя убью? — спросил Шериф. — Нет, — сказал Ондин. — Ты не такой. — А какой? — Добрый, — сказал Ондин. — Слишком добрый для этого мира. Но Андайн нужен именно такой. Он повернулся к сестре. — Я люблю тебя, — сказал он. — Даже когда ты бесишь. — Я знаю, — сказала Андайн. — И я всегда буду рядом, — сказал Ондин. — Я знаю, — повторила Андайн. Она обняла его. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответил Ондин. Они отстранились. — Ну что, — сказал Ондин. — Будем знакомиться официально? Шериф, это моя сестра. Андайн, это твой парень. — Парень? — переспросила Андайн. — А кто? — спросил Ондин. — Не знаю, — сказала Андайн. — Ещё не привыкла. — Привыкнешь, — сказал Ондин. — Ты всё говоришь «привыкнешь», — сказала Андайн. — Потому что это правда, — сказал Ондин. Они засмеялись. — Пойдём, — сказал Ондин. — Я куплю пиццу. Отметим. — Отметим? — спросил Шериф. — Да, — сказал Ондин. — Твоё появление в нашей семье. — Я ещё не в семье, — сказал Шериф. — Будешь, — сказал Ондин. — Куда ты денешься. Они вышли на улицу. День был холодным, но солнечным. — Хороший день, — сказал Ондин. — Хороший, — согласилась Андайн. — Лучший, — сказал Шериф. Они пошли в сторону пиццерии. А за окном светило солнце. И это было главное. Альфис сидела в своей лаборатории, укачивая малыша на руках. В комнате было тихо, только приборы гудели, да за окном шуршал дождь — мелкий, осенний, бесконечный. Малыш спал, прижимаясь к её груди, и его маленькое, розовое личико было спокойным, почти безмятежным. Альфис смотрела на него и улыбалась — той особенной, усталой, но счастливой улыбкой, которая бывает только у молодых матерей. Она сидела в кресле, укутавшись в плед, и тихонько напевала колыбельную — старую, подземельную, которую когда-то пела ей мать. Малыш шевелился, вздыхал, но не просыпался. Дверь распахнулась. В лабораторию влетел Папирус. Его доспехи гремели, шарф развевался, а пустые глазницы горели таким светом, что Альфис невольно вздрогнула. — АЛЬФИС! — закричал он, задыхаясь. — ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ! — Тише, — сказала Альфис, прижимая малыша к груди. — Разбудишь. — ПРОСТИТЕ, — шёпотом сказал Папирус, но в его шёпоте всё равно слышалось возбуждение. — НО НОВОСТЬ СРОЧНАЯ! — Какая? — спросила Альфис. — АНДАЙН И ШЕРИФ... ОНИ... ОНИ ВМЕСТЕ! — выпалил Папирус. — Я ВИДЕЛ! ОНИ ЦЕЛОВАЛИСЬ! В ПАРКЕ! ПРЯМО ПРИ ВСЕХ! Альфис замерла. Её глаза за очками расширились. — Что? — переспросила она. — ОНИ ЦЕЛОВАЛИСЬ! — повторил Папирус. — Я ШЁЛ МИМО, УВИДЕЛ, И ОНИ... ОНИ... — он не мог подобрать слов. — ОНИ МУТЯТ! Альфис молчала несколько секунд. Потом улыбнулась. — Наконец-то, — сказала она. — ЧТО? — не понял Папирус. — Я знала, — сказала Альфис. — Давно. Ондин рассказывал. Ещё в горах. — ОНДИН ЗНАЛ? — удивился Папирус. — Знал, — сказала Альфис. — И я знала. И все знали. Кроме, кажется, них самих. — НО ЭТО ЖЕ ШЕРИФ! — сказал Папирус. — ОН ЖЕ ИХ ВРАГ! — Был врагом, — сказала Альфис. — А теперь... теперь он часть семьи. Папирус сел на стул, обхватив голову руками. — НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ, — сказал он. — СНАЧАЛА ОБМЕН ТЕЛАМИ, ПОТОМ ПАПИЙОН В ТЕЛЕ ОНДИНА, ПОТОМ ОНДИН В ТЕЛЕ ПАПИЙОН, А ТЕПЕРЬ ЭТО. ЧТО ДАЛЬШЕ? КОШКИ С СОБАКАМИ ЖЕНИТЬСЯ БУДУТ? — Может быть, — сказала Альфис. — Мир меняется, Папирус. И мы меняемся вместе с ним. — НО ЭТО СТРАННО, — сказал Папирус. — Это жизнь, — сказала Альфис. — Она всегда странная. Она посмотрела на малыша, который спал у неё на руках. — Твой дядя нашёл любовь, — сказала она. — Это хорошо. — НО ОН НАШЁЛ ЕЁ С ВРАГОМ, — сказал Папирус. — Врагов больше нет, — сказала Альфис. — Есть только люди, которые любят друг друга. Папирус замолчал. Он смотрел на Альфис, на малыша, на приборы, которые мигали в полумраке. — ТЫ ПРАВА, — сказал он наконец. — НАВЕРНОЕ. — Я всегда права, — сказала Альфис. — НЕ ВСЕГДА, — сказал Папирус. — Но в этот раз — да, — сказала Альфис. Она улыбнулась. — А теперь иди, — сказала она. — Мне нужно уложить малыша. — ХОРОШО, — сказал Папирус, вставая. Он подошёл к двери, обернулся. — АЛЬФИС? — Что? — ТЫ РАДА ЗА НЕЁ? — Да, — сказала Альфис. — Очень. — Я ТОЖЕ, — сказал Папирус. — ХОТЯ ВСЁ ЕЩЁ НЕ ПОНИМАЮ. — И не надо, — сказала Альфис. — Главное — любить. Папирус кивнул и вышел. Альфис осталась одна. Она посмотрела на малыша. — Слышал? — сказала она. — Твоя тётя влюбилась. Малыш не ответил. Он спал. — Это хорошо, — сказала Альфис. — Это очень хорошо. Она поцеловала его в лоб. А за окном всё шёл дождь. Но ей было тепло. И это было главное. В это время дома у Ториэль было тепло и уютно. На плите что-то шипело, пахло выпечкой, корицей и чем-то ещё — тем особенным, домашним, что бывает только в такие дни, когда за окном холодно, а внутри — тепло и безопасно. Ториэль хлопотала у плиты, помешивая тесто деревянной ложкой, и улыбалась. Сегодня она пекла ирисковый пирог — тот самый, который любил Азриэль. Сладкий, тягучий, с хрустящей корочкой. Азриэль стоял у плиты, приподнявшись на цыпочки, и смотрел, как пирог поднимается, становится румяным, аппетитным. Ему не терпелось попробовать. Он уже представлял, как отламывает кусочек, как ириска тянется, липнет к пальцам, как вкусно пахнет. — Скоро, — сказала Ториэль. — Потерпи. — Я терплю, — сказал Азриэль. Он положил руку на плиту. Плита была горячей. Очень горячей. Азриэль не успел вскрикнуть. Он отдёрнул руку, но было поздно. Кожа на ладони покраснела, вздулась, и боль — острая, обжигающая — пронзила его до самого сердца. — Мама, — прошептал он. Ториэль обернулась. Увидела его лицо — бледное, испуганное — и его руку, которую он прижимал к груди. — Что случилось? — спросила она, бросая ложку. — Плита, — сказал Азриэль. — Я обжёгся. Ториэль подбежала к нему, взяла его за руку, осмотрела. Ожог был серьёзным — красный, пузырящийся, на всю ладонь. — Боже, — сказала она. — Что же ты наделал? — Я не хотел, — сказал Азриэль. — Я просто... положил руку. — Зачем? — спросила Ториэль, ведя его к раковине. — Хотел проверить, горячая ли она, — сказал Азриэль сквозь слёзы. — Она горячая, — сказала Ториэль. — Очень горячая. Не трогай плиту никогда. — Я понял, — сказал Азриэль. Ториэль включила холодную воду, подставила его руку под струю. Азриэль зашипел от боли, но не отдёрнул. — Терпи, — сказала Ториэль. — Сейчас станет легче. — Я терплю, — сказал Азриэль. Вода текла, и боль постепенно утихала. — Нужно позвонить Альфис, — сказала Ториэль. — У неё есть мазь. — Не надо, — сказал Азриэль. — Я потерплю. — Не терпи, — сказала Ториэль. — Надо лечить. Она достала телефон, набрала номер. — Алло? — голос Альфис был сонным. — Азриэль обжёг руку, — сказала Ториэль. — Сильно. — Я сейчас, — сказала Альфис. Она положила трубку. — Иди в комнату, — сказала Ториэль. — Я принесу аптечку. — Хорошо, — сказал Азриэль. Он пошёл в комнату, сел на кровать. Смотрел на свою руку — красную, опухшую, больную. — Дурак, — сказал он себе. — Какой же я дурак. Вошла Ториэль с аптечкой. Села рядом, начала обрабатывать ожог. — Будешь знать, как трогать горячее, — сказала она. — Буду, — сказал Азриэль. — Это на всю жизнь запомнится, — сказала Ториэль. — Запомнится, — сказал Азриэль. Она заклеила рану пластырем. — Готово, — сказала она. — Теперь жди. — Чего? — спросил Азриэль. — Пока заживёт, — сказала Ториэль. Она обняла его. — Не плачь, — сказала она. — Всё пройдёт. — Я не плачу, — сказал Азриэль. Но слёзы текли по его щекам. Вошла Альфис с малышом на руках. — Покажи, — сказала она. Азриэль протянул руку. — Ничего страшного, — сказала Альфис. — Заживёт. — А пирог? — спросил Азриэль. — Пирог испекся, — сказала Ториэль. — Я принесу. Она вышла. — Ты молодец, — сказала Альфис. — Что не заплакал. — Заплакал, — сказал Азриэль. — Но немного. — Это нормально, — сказала Альфис. Она погладила его по голове. Вернулась Ториэль с пирогом. — Держи, — сказала она, отрезая кусочек. — Остывший. Азриэль взял пирог здоровой рукой. Откусил. — Вкусно, — сказал он. — Я знаю, — сказала Ториэль. Она улыбнулась. — Ешь. Азриэль ел. А за окном всё шёл дождь. Но в доме было тепло. И это было главное. Ондин сидел в своём кабинете и смотрел документы. На столе лежали бумаги — рапорты, заявки, протоколы. Всё то, что он ненавидел, но должен был делать. Он перебирал листы, ставил подписи, иногда откладывал ручку и смотрел в окно, где уже темнело. День был тяжёлым, но он привык. Он привык ко всему. В дверь постучали. — Войдите, — сказал Ондин. Андайн вошла. На ней была чёрная майка, синие джинсы, красные сапоги. Волосы собраны в высокий хвост, повязка на левом глазу сидит ровно. Она выглядела спокойной, почти безмятежной. Но Ондин знал — она пришла не просто так. — Привет, — сказала она, садясь на стул напротив. — Привет, — ответил Ондин. — Что случилось? — Ничего, — сказала Андайн. — Просто хотела поговорить. — О чём? — О будущем, — сказала Андайн. Ондин отложил ручку. — О каком будущем? — О нашем, — сказала Андайн. — О моём. О Шерифе. Ондин посмотрел на неё. — Вы поженитесь? — спросил он. — Возможно, — сказала Андайн. — Когда-нибудь. — Когда-нибудь, — повторил Ондин. Он откинулся на спинку кресла. — Значит, когда-то нашими родственниками станут антропоморфные собаки? — Похоже на то, — сказала Андайн. — Его отец, — начал перечислять Ондин. — Его мать. Его брат. Жена брата. И племянник Шерифа Лабрадора — Додо. — Да, — сказала Андайн. — Все они. Ондин усмехнулся. — Странно, — сказал он. — Ещё год назад мы не знали, кто они. А теперь они — наша семья. — Жизнь странная, — сказала Андайн. — Странная, — согласился Ондин. Он встал, подошёл к окну. — Ты не боишься? — спросил он. — Чего? — спросила Андайн. — Что они не примут тебя? — Примут, — сказала Андайн. — Или не примут. Мне всё равно. — А Шериф? — спросил Ондин. — Шериф меня принял, — сказала Андайн. — А остальные — не важно. Ондин повернулся к ней. — Ты изменилась, — сказал он. — Я? — удивилась Андайн. — Да, — сказал Ондин. — Ты стала мягче. — Не мягче, — сказала Андайн. — Просто... спокойнее. — Это одно и то же, — сказал Ондин. — Нет, — сказала Андайн. — Мягкость — это слабость. А спокойствие — это сила. Ондин посмотрел на неё. — Ты права, — сказал он. — Как всегда. Она улыбнулась. — Я знаю. Он вернулся к столу, сел. — Я рад за тебя, — сказал он. — Правда. — Спасибо, — сказала Андайн. — Но если он сделает тебе больно, — сказал Ондин, — я убью его. — Знаю, — сказала Андайн. — Поэтому он не сделает. Она встала. — Пойду, — сказала она. — У меня дела. — Какие? — спросил Ондин. — Свидание, — сказала Андайн. — С Шерифом? — С ним, — сказала Андайн. — Идите, — сказал Ондин. — Не опаздывайте. Она вышла. Ондин остался один. — Странно, — сказал он. — Очень странно. Он взял ручку, продолжил подписывать документы. А за окном темнело. — Но, наверное, это правильно, — сказал он. Он улыбнулся. — Наверное. Он работал до самого вечера. А за окном зажигались звёзды. И это было главное. Утром Андайн проснулась от того, что за окном кто-то громко разговаривал. Не кричал, нет — просто говорил на повышенных тонах, будто спорил сам с собой. Она села на кровати, потёрла лицо ладонями, зевнула. В комнате было тихо — только за окном щебетали птицы, да где-то вдалеке лаяла собака. Солнце светило ярко, но не грело — осень вступала в свои права, и воздух был прозрачным, холодным. Она посмотрела на тумбочку. Там лежала записка — сложенный втрое листок бумаги, который она не заметила вчера вечером. Она взяла его, развернула. Почерк был знакомым — корявый, с нажимом, буквы прыгали, как будто писали на бегу. «Уехал с Альфис и сыном в отпуск. На 2 недели. Не скучай. Ондин.» Андайн перечитала записку два раза. Потом три. — Уехали, — сказала она. — В отпуск. Она отложила листок. — А я? — спросила она у пустоты. Пустота не ответила. Она встала, натянула джинсы, футболку, сапоги. Прошла на кухню, заварила кофе. Села за стол. — Они хотят семейный отпуск, — сказала она. — А я? Я не вхожу в эту семью? Она сделала глоток. Кофе был горьким — она забыла положить сахар. — Или вхожу, но они не позвали? Она поставила кружку. — Или позвали, но я не поняла? Она посмотрела на телефон. Ни одного сообщения. — Не позвали, — сказала она. — Точно не позвали. Она допила кофе, помыла кружку. — Ладно, — сказала она. — Поживу одна. Не привыкать. Она надела доспехи, взяла копьё. — Пойду в патруль, — сказала она. — Работа не ждёт. Она вышла на улицу. День был холодным, но солнечным. — Хорошо, что я не одна, — сказала она. — У меня есть Шериф. Она улыбнулась. — И это главное. Она пошла в сторону парка. А где-то на поезде Ондин сидел у окна, держал Альфис за руку, и смотрел на проплывающие мимо поля и леса. Малыш спал в переноске, укрытый пледом. — Ты не хочешь позвонить ей? — спросила Альфис. — Кому? — спросил Ондин. — Андайн. — Не сейчас, — сказал Ондин. — Пусть отдохнёт от меня. — Она будет скучать, — сказала Альфис. — Пусть скучает, — сказал Ондин. — Это полезно. Альфис улыбнулась. — Ты жесток, — сказала она. — Я заботлив, — сказал Ондин. — Это разные вещи. Он поцеловал её в лоб. — Отдыхай, — сказал он. — Скоро приедем. — Хорошо, — сказала Альфис. Она закрыла глаза. А за окном светило солнце. И это было главное. Поезд медленно тащился по рельсам, покачиваясь из стороны в сторону, как уставший великан, который давно забыл, что такое быстрая езда. За окном проплывали поля, леса, деревни — всё серое, осеннее, присыпанное первым снегом, который выпал ночью и ещё не растаял. Небо было низким, тяжёлым, и казалось, что вот-вот пойдёт снег — не тот, пушистый и белый, а мелкий, колючий, который забивается под воротник и заставляет зябко кутаться в куртки. Вагон был почти пустым. Только они — Ондин, Альфис и малыш, — да старушка-кошка в углу, которая дремала, укрывшись пледом, да молодой пёс в наушниках, который смотрел в окно и не обращал ни на кого внимания. Ондин сидел у окна, положив голову на руку, и смотрел на проплывающие мимо деревья. Альфис сидела рядом, прижимая к груди малыша, который спал в слинге, и иногда поправляла одеяло, чтобы ему было теплее. — Скучно, — сказал Ондин, нарушая тишину. — Нормально, — ответила Альфис, не открывая глаз. — Нормально? — переспросил Ондин. — Мы едем уже три часа. За окном ничего не меняется. Те же деревья, те же поля, те же серые дома. — Это и есть нормально, — сказала Альфис. — Спокойно. Без драк. Без криков. Без угроз. — Скучно, — повторил Ондин. — Привыкай, — сказала Альфис. — Теперь у нас будет много таких дней. Ондин вздохнул. Откинулся на спинку сиденья. — Я не привык к тишине, — сказал он. — А ты попробуй, — сказала Альфис. — Это полезно. Она открыла глаза, посмотрела на него. — Мы едем в отпуск, Ондин. Отдыхать. Не воевать. — Я знаю, — сказал Ондин. — Но всё равно скучно. Он достал телефон, посмотрел на экран. Связи не было — только одна полоска, которая то появлялась, то исчезала. — Даже интернета нет, — сказал он. — Это хорошо, — сказала Альфис. — Отдохнёшь от гаджетов. — Не хочу отдыхать от гаджетов, — сказал Ондин. — А надо, — сказала Альфис. Она погладила его по руке. — Потерпи. Скоро приедем. — Когда? — спросил Ондин. — Через четыре часа, — сказала Альфис. — Четыре часа? — Ондин застонал. — Мы не выдержим. — Выдержим, — сказала Альфис. — Мы сильные. Ондин усмехнулся. — Сильные, — повторил он. — Но скучающие. Он снова посмотрел в окно. — Ладно, — сказал он. — Буду терпеть. — Молодец, — сказала Альфис. Она закрыла глаза. А за окном всё так же проплывали поля, леса, деревни. В это время в городе было не так спокойно. Королевская стража патрулировала улицы — КС 01, КС 02, Догго, Догамий, Догаресса. Они шли ровным строем, их доспехи блестели на солнце, и копья сверкали. Люди расступались перед ними, но уже без страха — скорее, с уважением. — Скучно, — сказал КС 01. — Что? — спросил КС 02. — Скучно, — повторил КС 01. — Ни краж, ни драк, ни преступлений. Только спокойствие. — Это хорошо, — сказал Догго. — Хорошо, но скучно, — сказал КС 01. — Ты как Ондин, — сказал Догамий. — Вечно недовольный. — Я не недовольный, — сказал КС 01. — Я просто привык к работе. — Вот и работай, — сказала Догаресса. — Патрулируй. Смотри по сторонам. — Смотрю, — сказал КС 01. — Но не вижу ничего. Они прошли мимо парка, мимо фонтана, мимо детской площадки. Дети играли, взрослые сидели на скамейках, и всё было мирно и спокойно. — Может, зайдём в кафе? — предложил Догго. — Выпьем кофе. — Нельзя, — сказал КС 01. — Мы на работе. — Ничего не случится, — сказал Догго. — Мы же в центре. — Нельзя, — повторил КС 01. — Устав. — Ты зануда, — сказал Догамий. — Я дисциплинированный, — сказал КС 01. Они продолжали патруль. — Скучно, — снова сказал КС 01. — Заткнись, — сказал КС 02. — Сам заткнись, — сказал КС 01. Они замолчали. А где-то в городе, в пекарне Маффет, Шериф Лабрадор сидел за столиком и пил кофе. Напротив него сидела Андайн, и они смотрели друг на друга. — Как думаешь, они справятся? — спросил Шериф. — Кто? — спросила Андайн. — Стражи, — сказал Шериф. — Без Ондина. — Справятся, — сказала Андайн. — Они взрослые. — А ты не скучаешь? — спросил Шериф. — Немного, — сказала Андайн. — Но привыкну. — Ты всё говоришь «привыкну», — сказал Шериф. — Потому что это правда, — сказала Андайн. Она взяла его за руку. — У нас есть друг друг. И это главное. — Главное, — согласился Шериф. Он улыбнулся. — Пойдём гулять? — спросил он. — Пойдём, — сказала Андайн. Они вышли из кафе. А за окном светило солнце. И это было главное.