Монстры в Babybus

Ровно в семь утра Ториэль вошла в комнату Азриэля и мягко потрясла его за плечо. Он спал, свернувшись калачиком, его белая шерсть блестела в свете утреннего солнца, которое пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы. Маленькие рожки торчали в разные стороны, и он что-то бормотал во сне — наверное, догонял кого-то или убегал. — Азриэль, просыпайся, — сказала Ториэль. — Сегодня твой первый день в школе. Азриэль открыл глаза. Сначала мутные, сонные, они постепенно фокусировались на лице матери, которая улыбалась ему с той особенной, чуть тревожной улыбкой, которая бывает у всех матерей, когда отпускают своих детей в большой мир. — Школа? — переспросил он, садясь на кровати. — Школа, — подтвердила Ториэль. — Ты же хотел. — Хотел, — сказал Азриэль, протирая глаза. — Но волнуюсь. — Это нормально, — сказала Ториэль. — Все волнуются. Она помогла ему одеться. На нём была синяя форма — рубашка, брюки, жилетка. Ториэль причесала его, поправила рожки, которые вечно топорщились, и поцеловала в макушку. — Ты выглядишь отлично, — сказала она. — Правда? — спросил Азриэль. — Правда, — сказала Ториэль. Они спустились на кухню, где на столе уже стоял завтрак — каша, бутерброды, стакан молока. Азриэль ел не спеша, но Ториэль видела, что он торопится — ему не терпелось увидеть школу, детей, учителей. — Не торопись, — сказала она. — Успеешь. — Я не тороплюсь, — сказал Азриэль, но жевал быстрее. Он доел, вытер рот салфеткой. — Я готов, — сказал он. Ториэль взяла ключи от машины — старой, но надёжной, которая служила им верой и правдой уже много лет. Они вышли на улицу. День был солнечным, но холодным — настоящий осенний день, когда солнце ещё светит, но уже не греет. В воздухе пахло листьями и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что напоминало о начале чего-то нового. Машина тронулась. Азриэль сидел на заднем сиденье, смотрел в окно и молчал. Ториэль поглядывала на него в зеркало заднего вида. — Ты как? — спросила она. — Нормально, — сказал Азриэль. — Немного страшно. — Не бойся, — сказала Ториэль. — Ты найдёшь друзей. — А если не найду? — спросил Азриэль. — Найдёшь, — сказала Ториэль. — Ты добрый. А добрых все любят. Азриэль улыбнулся. Они подъехали к школе. Здание было большим, светлым, с высокими окнами и широкими дверьми. Над входом висела вывеска: «Школа BabyBus». Во дворе уже стояли машины — родители привозили своих детей. Ториэль остановилась у входа. Повернулась к Азриэлю. — Получай больше пятёрок, — сказала она. — И слушайся учителей. — Хорошо, мам, — сказал Азриэль. — И не дерись. — Не буду. — И не обижайся. — Постараюсь. Она поцеловала его в лоб. — Я люблю тебя. — И я тебя, — сказал Азриэль. Он вылез из машины. Ториэль уехала. Азриэль остался стоять у входа, сжимая в руке рюкзак — синий, с изображением звезды. — Ну, — сказал он себе. — Вперёд. Он вошёл в школу. Внутри было шумно. Дети — антропоморфные животные — стояли группами, разговаривали, смеялись, играли. Кто-то бегал по коридору, кто-то сидел на скамейке, кто-то просто смотрел по сторонам, как и он сам. Азриэль огляделся. Везде были звери — кошки, собаки, кролики, утята, цыплята. Все разные, все яркие, все говорят, смеются, жестикулируют. Он увидел девочку-кролика с белой шерстью и фиолетовым бантиком на ухе. На ней было розовое платье с белой отделкой и чёрные туфельки. Она стояла у окна и что-то рассказывала своей подруге — маленькой уточке с жёлтым оперением и красным бантом на шее . — Привет, — сказал Азриэль, подходя. Крольчиха обернулась. Её глаза были большими, карими, и в них читалось любопытство. — Привет, — ответила она. — Ты новенький? — Да, — сказал Азриэль. — Меня зовут Азриэль. — А меня — Лили, — сказала крольчиха. — А это моя подруга — Утя. — Привет, — сказала Утя. — Привет, — ответил Азриэль. — Ты монстр? — спросила Лили. — Да, — сказал Азриэль. — Но я не страшный. — Я знаю, — сказала Лили. — Монстры бывают добрыми. — Ты так думаешь? — спросил Азриэль. — Уверена, — сказала Лили. Она улыбнулась. — Хочешь, познакомлю тебя с остальными? — Хочу, — сказал Азриэль. Они пошли по коридору. Лили показывала ему классы, столовую, спортзал. Утя рассказывала о правилах, о учителях, о том, кто с кем дружит, а кто с кем нет. Азриэль смотрел по сторонам и чувствовал, как страх уходит. — Здесь хорошо, — сказал он. — Здесь очень хорошо, — сказала Лили. Они подошли к классу. — Это наш класс, — сказала Утя. — Первый «А». — А кто учитель? — спросил Азриэль. — Мисс Кошка, — сказала Лили. — Она добрая. Они вошли в класс. Там уже сидели дети — за партами, на стульях, на подоконниках. Азриэль увидел маленького цыплёнка с жёлтым пухом и оранжевым клювом . Он сидел за первой партой и что-то рисовал. Рядом с ним — маленького утёнка, который смотрел в окно и, казалось, о чём-то думал. — Это Цыпа, — сказала Утя. — А это его брат — Утёнок. — Они всегда вместе, — добавила Лили. Азриэль кивнул. Он сел за свободную парту — вторую от окна. Положил рюкзак на стол, достал тетрадь, ручку. — Ты готов? — спросила Лили. — Готов, — сказал Азриэль. Он улыбнулся. — Тогда начнём, — сказала Лили. В класс вошла учительница — старая кошка в очках, с добрыми, но уставшими глазами. Она улыбнулась детям. — Доброе утро, — сказала она. — Садитесь. Дети сели. — Сегодня у нас новый ученик, — сказала она, глядя на Азриэля. — Представься, пожалуйста. Азриэль встал. — Меня зовут Азриэль, — сказал он. — Я монстр. Но я не страшный. Дети засмеялись. — Мы верим, — сказала учительница. — Садись. Азриэль сел. Урок начался. А за окном светило солнце. И это было главное. Мисс Кошка подошла к доске и мягким, но уверенным жестом пригласила Азриэля встать. В классе стало тихо — даже самые шумные дети, которые ещё минуту назад перешёптывались и кидались бумажками, замерли, уставившись на новенького. Кто-то с любопытством, кто-то с опаской, кто-то с лёгкой насмешкой. Азриэль чувствовал на себе десятки взглядов — карих, голубых, зелёных, чёрных, — и его сердце заколотилось где-то в горле. Он сжал край парты, глубоко вздохнул и встал. — Ребята, — сказала мисс Кошка, поправляя очки. — Это Азриэль. Он новенький. Давайте познакомимся с ним поближе. Азриэль, расскажи нам о себе. О своей семье, о друзьях. Кто они, чем занимаются. Не стесняйся. Азриэль посмотрел на неё. Её глаза — добрые, с морщинками в уголках — ободряюще блестели. — Хорошо, — сказал он. Он повернулся к классу. Дети ждали. Кто-то подпёр голову рукой, кто-то скрестил лапы на груди, кто-то просто смотрел, открыв рот. — Меня зовут Азриэль Дримурр, — начал он. — Мне семь лет. Я монстр. Но не страшный. — Мы уже поняли, — сказал кто-то с задней парты. Дети захихикали. Мисс Кошка строго посмотрела в ту сторону. — Продолжай, Азриэль, — сказала она. — Моя мама — Ториэль, — сказал Азриэль. — Она королева. Но она не сидит на троне — она любит готовить, вязать и заботиться о всех. Она добрая и никогда не кричит. — А папа? — спросила девочка-кошка с первой парты. — Папа — Азгор, — сказал Азриэль. — Он король. Но он тоже не только правит — он любит читать, сажать цветы и разговаривать с друзьями. Он сильный, но спокойный. — А кто ещё в твоей семье? — спросил мальчик-тигрёнок. — Ещё есть тётя Андайн, — сказал Азриэль. — Она капитан королевской стражи. Она очень сильная и строгая, но она меня защищает. У неё есть копьё, и она умеет им пользоваться. — Она страшная? — спросил кто-то. — Немного, — честно сказал Азриэль. — Но она добрая. Просто не показывает. — А кто ещё? — спросила девочка-белочка. — Дядя Ондин, — сказал Азриэль. — Он помощник капитана. Он спокойный и умный. Он любит читать книги и тренироваться. Ещё он недавно стал папой — у него родился сын. — Как его зовут? — спросил кто-то. — Ещё не придумали, — сказал Азриэль. — Но я предлагал назвать его Рыбкой. Дети засмеялись. Мисс Кошка улыбнулась. — А тётя Альфис? — спросил мальчик-пёс. — Тётя Альфис — королевский учёный, — сказал Азриэль. — Она очень умная. Она изобретает разные приборы и лечит всех. И она тоже недавно стала мамой. — А кто твои друзья? — спросила Лили, которая сидела через парту от него. — Мои друзья — это Папирус, — сказал Азриэль. — Он скелет. Он очень громкий и весёлый. Он мечтает стать королевским стражем. И Фриск — она человек. Она добрая и всегда меня слушает. И Чара — она тоже человек. Она тихая, но с ней интересно. — А среди монстров есть ещё? — спросил кто-то. — Есть Меттатон, — сказал Азриэль. — Он звезда. У него свой телеканал. Он любит выступать и наряжаться в розовое. И есть стражи — КС 01, КС 02, Догго, Догамий, Догаресса. Они охраняют город. — А из животных? — спросил мальчик-кролик. — Я знаю Шерифа Лабрадора, — сказал Азриэль. — Он полицейский. Он строгий, но справедливый. И его племянника Додо — он маленький и смешной. Мы с ним иногда играем. — А ты с ними всеми дружишь? — спросила девочка-ежиха. — Да, — сказал Азриэль. — Они моя семья. Не по крови, но по духу. В классе стало тихо. Дети переглядывались. Кто-то улыбался, кто-то задумался, кто-то смотрел на Азриэля с уважением. — Ты молодец, — сказала мисс Кошка. — Рассказал очень хорошо. — Спасибо, — сказал Азриэль. Он сел. — А теперь, — сказала мисс Кошка, — давайте начнём урок. Дети открыли тетради. Азриэль смотрел в окно, где светило солнце, и улыбался. Он нашёл друзей. И это было главное. Они стали писать. В классе воцарилась тишина — та особенная, рабочая тишина, когда слышно только, как скрипят ручки, шелестят страницы, да где-то на улице, за толстыми школьными стёклами, проезжают редкие машины. За окном светило солнце, и его лучи, проходя сквозь запотевшие окна, ложились на парты золотистыми, дрожащими прямоугольниками. В воздухе пахло мелом, деревом и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что напоминало о детстве, о школе, о том времени, когда мир кажется простым и понятным. Азриэль склонился над тетрадью. Его рука — маленькая, белая, с едва заметными коготками — выводила буквы старательно, даже слишком старательно. Он писал медленно, потому что хотел, чтобы получилось красиво. Рядом с ним сидела девочка-кролик Лили в розовом платье. Она писала быстро, почти не глядя в тетрадь, и её аккуратные уши то и дело подрагивали, когда она обдумывала очередное предложение. Её подруга Утя — маленькая уточка с жёлтым оперением и красным бантом на шее — сидела через парту и что-то рисовала на полях, иногда поглядывая на учительницу, чтобы та не заметила. На первой парте сидел маленький цыплёнок с жёлтым пухом и оранжевым клювом — его, кажется, звали Цыпа. Он писал, высунув язык от усердия, и иногда останавливался, чтобы подуть на промокшие чернила. Рядом с ним его брат-утёнок, такой же жёлтый, но с клювом поменьше, смотрел в окно и мечтал о чём-то своём. Азриэль поднял голову и оглядел класс. Детей было много — человек двадцать, не меньше. Все разные, все яркие, все со своими характерами и привычками. Кто-то сидел ровно, положив руки на парту, кто-то ёрзал, кто-то рисовал на полях, кто-то уже закончил и теперь скучал, глядя на доску. Он увидел девочку-белочку с пушистым хвостом и зелёным бантиком на ухе. Её звали, кажется, Соня. Она писала аккуратно, но то и дело поглядывала на своего соседа — маленького ёжика в очках, который сидел, сжавшись в комок, и старался быть незаметным. Ежика звали Тимоти, и он очень стеснялся. Азриэль перевёл взгляд на заднюю парту. Там сидела группа ребят, которые явно не собирались учиться. Маленький волчонок с серой шерстью и вечно недовольным лицом что-то шептал своему другу — лисёнку с рыжим хвостом и хитрыми глазами. Они иногда поглядывали на Азриэля, но он не обращал на них внимания. — Не смотри на них, — прошептала Лили. — Они просто балуются. — Я и не смотрю, — ответил Азриэль. Он вернулся к тетради. Задание было простым — написать о своей семье. Азриэль уже начал, но слова не складывались. Он хотел написать о маме, о папе, о тёте Андайн и дяде Ондине, но их было так много, а места в тетради — мало. — У тебя большая семья? — спросила Лили, заглядывая в его тетрадь. — Большая, — сказал Азриэль. — Очень. — Расскажешь на перемене? — спросила она. — Расскажу, — сказал Азриэль. Он улыбнулся. — Договорились, — сказала Лили. Она вернулась к своей тетради. Учительница, мисс Кошка, прошла между рядами, заглядывая в тетради, поправляя ошибки, подбадривая тех, кто отставал. Увидев рисунки на полях у Ути, она строго посмотрела на неё, но ничего не сказала — только покачала головой. Азриэль писал. Слова складывались в предложения, предложения — в абзацы. Он писал о том, как его мама печёт пироги, как папа читает ему сказки, как тётя Андайн учит его драться, а дядя Ондин — читать книги. Он писал о том, что у него есть маленький друг — сын Ондина и Альфис, который ещё не умеет ходить, но уже улыбается. Он писал о том, что его семья — это не только кровные родственники, но и те, кто стал ему близким по духу. Закончив, он перечитал написанное, исправил пару ошибок и закрыл тетрадь. — Готово, — сказал он. — Молодец, — сказала мисс Кошка, проходя мимо. — Садись ровно. Азриэль сел ровно. За окном по-прежнему светило солнце. Урок подходил к концу. В это время Андайн проходила мимо школы. Она шла по улице, засунув руки в карманы джинсов, и её красные сапоги гулко стучали по асфальту. День был холодным, но солнечным — настоящий осенний день, когда солнце ещё светит, но уже не греет. В воздухе пахло листьями и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что напоминало о школе, о детстве, о том времени, когда она сама была маленькой и не знала, что такое война. Она не планировала заходить в школу. Она просто шла в патруль, как обычно, и вдруг увидела знакомое здание — большое, светлое, с высокими окнами и широкими дверьми. Над входом висела вывеска: «Школа BabyBus». Из открытых окон доносились голоса детей — смех, крики, шум перемены. — Азриэль здесь, — сказала она себе. Она остановилась у входа. Посмотрела на дверь, на ступеньки, на клумбу с засохшими цветами. Вспомнила, как Ториэль говорила, что сегодня первый день Азриэля в школе. Вспомнила, как он волновался, как перебирал рубашки, как спрашивал, понравится ли он другим детям. — Малыш, — сказала она. — Ты справишься. Она хотела уйти, но в этот момент дверь открылась, и из школы выбежали дети. Они неслись по ступенькам, обгоняя друг друга, кричали, смеялись, размахивали рюкзаками. Кто-то бежал к родителям, кто-то — к игровой площадке, кто-то просто стоял и смотрел по сторонам. Андайн отступила в сторону, чтобы её не сбили. Она не любила толпу, не любила шум, не любила, когда вокруг много детей. Но сегодня она чувствовала что-то другое. Что-то тёплое, почти нежное. И тут она увидела Азриэля. Он шёл по ступенькам, держа за руку девочку-кролика в розовом платье. Рядом с ним бежала маленькая уточка с красным бантом на шее, а сзади, чуть поодаль, плёлся мальчик-ёжик в очках. Они о чём-то говорили, смеялись, и Азриэль выглядел счастливым — таким, каким она его никогда не видела. — Тётя Андайн! — закричал он, увидев её. Он отпустил руку девочки и побежал к ней. Обнял, прижался. — Ты пришла! — Пришла, — сказала Андайн, обнимая его в ответ. — Как дела? — Хорошо, — сказал Азриэль. — У меня есть друзья! Он указал на девочку-кролика и уточку. — Это Лили и Утя. Они хорошие. — Приятно познакомиться, — сказала Андайн, стараясь улыбнуться. — Вы тётя Андайн? — спросила Лили. — Та, которая капитан королевской стражи? — Да, — сказала Андайн. — Вы страшная? — спросила Утя. — Немного, — честно сказала Андайн. — Но вы добрая? — спросила Лили. — Не знаю, — сказала Андайн. — Но Азриэль говорит, что да. — Значит, да, — сказала Лили. Она улыбнулась. — Вы можете научить нас драться? — спросила Утя. — Нет, — сказала Андайн. — Идите лучше учитесь. — А когда вырастем? — спросила Лили. — Тогда приходите, — сказала Андайн. — Научу. — Договорились! — закричали девочки. Азриэль засмеялся. — Ты останешься? — спросил он. — Нет, — сказала Андайн. — У меня работа. — Жалко, — сказал Азриэль. — Но я зайду завтра, — сказала Андайн. — Хорошо? — Хорошо, — сказал Азриэль. Он обнял её ещё раз. — Спасибо, что пришла. — Не за что, — сказала Андайн. Она погладила его по голове. — Будь умницей. — Буду, — сказал Азриэль. Она развернулась и пошла прочь. — Андайн! — крикнул Азриэль. Она обернулась. — Я тебя люблю! — крикнул он. — Я знаю, — сказала Андайн. — Я тебя тоже. Она улыбнулась и пошла дальше. Азриэль остался стоять на ступеньках, глядя ей вслед. — Она классная, — сказала Лили. — Да, — сказал Азриэль. — Она классная. Они пошли играть. А за окном светило солнце. И это было главное. В гостиничном номере было тепло и уютно. За окном уже стемнело, и в тёмном небе зажигались первые звёзды, редкие и робкие, будто боялись, что их кто-то увидит. Внизу, под окнами, шумел незнакомый город — огни, машины, голоса. Но здесь, в номере, было тихо. Только часы тикали на стене, да малыш иногда кряхтел в своей переноске, укрытый пушистым пледом. Ондин сидел на краю кровати, обхватив голову руками, и смотрел в пол. Альфис лежала рядом, положив голову ему на колени, и её глаза были закрыты. Она почти спала, но не спала — слушала, как тикают часы, как дышит малыш, как бьётся сердце Ондина. — Я придумал имя, — сказал Ондин. Альфис открыла глаза. — Какое? — спросила она. — Альдин, — сказал Ондин. — Объединим наши имена. — Альдин? — переспросила Альфис. — Да, — сказал Ондин. — Ты возьмёшь «Аль», а я «Дин». И получится Альдин. — Альдин, — повторила Альфис, пробуя имя на вкус. — Звучит... необычно. — Но красиво, — сказал Ондин. — Красиво, — согласилась Альфис. Она села, посмотрела на малыша. — Альдин, — сказала она. — Как тебе? Малыш не ответил. Он спал. — Молчит, значит, нравится, — сказал Ондин. — Или не нравится, но сказать не может, — сказала Альфис. — Не придирайся, — сказал Ондин. Он взял её за руку. — Альдин Дримурр. Звучит гордо. — Альдин Дримурр, — повторила Альфис. — А если он вырастет и захочет сменить имя? — Тогда сменит, — сказал Ондин. — Но я надеюсь, что не захочет. Он встал, подошёл к переноске. Наклонился, поцеловал малыша в лоб. — Привет, Альдин, — сказал он. — Добро пожаловать в нашу семью. Малыш открыл глаза — синие, как у Ондина, и жёлтые, как у Андайн. Странные, но красивые. Он посмотрел на отца, на мать, на потолок, где кружились тени от уличных фонарей. — Он смотрит на меня, — сказал Ондин. — Он смотрит на всех, — сказала Альфис. — Нет, — сказал Ондин. — На меня. Он улыбнулся. — Как и его мать. — Я смотрю на тебя, потому что ты говоришь, — сказала Альфис. — А он — потому что ты его разбудил. — Всё равно приятно, — сказал Ондин. Он вернулся на кровать, лёг рядом. — Альдин, — сказал он. — Хорошее имя. — Хорошее, — согласилась Альфис. Она прижалась к нему. — Завтра скажем всем. — Завтра, — сказал Ондин. Он закрыл глаза. — Спокойной ночи, Альдин, — сказал он. — Спокойной ночи, — сказала Альфис. Малыш вздохнул и снова уснул. А за окном зажигались звёзды. И это было главное. Перемена была в самом разгаре. В коридоре стоял шум — дети бегали, смеялись, играли, кто-то громко разговаривал по телефону, кто-то делился бутербродами, кто-то просто сидел на подоконнике и смотрел в окно. Азриэль сидел на скамейке у стены, рядом с ним — Лили, Утя, Цыпа и ёжик Тимоти. Они ели печенье, которое Ториэль положила ему в рюкзак, и болтали. Лили откусила кусочек, прожевала, а потом посмотрела на Азриэля своими большими карими глазами. — Слушай, — сказала она. — А почему они ваши родственники? Ты монстр, они монстры, но вы же разные. У тебя белая шерсть и рожки, а у тёти Андайн — синяя чешуя и плавники. У дяди Ондина — красные волосы и копья. У тёти Альфис — лабораторный халат и очки. Вы же совсем не похожи. Азриэль задумался. Он никогда не задавался этим вопросом — для него они всегда были семьёй. С самого детства. С того момента, как он себя помнил. — Они сводные, — сказал он. — Мои родители усыновили их, когда они были маленькими. — Усыновили? — переспросила Утя, перестав жевать. — Да, — сказал Азриэль. — У них не было родителей. Точнее, они были, но их не стало. И тогда мои мама и папа взяли их к себе. С тех пор они — моя семья. — А как же их настоящие родители? — спросил Цыпа. — Не знаю, — сказал Азриэль. — Они не говорят об этом. Наверное, им больно вспоминать. — Это грустно, — сказал Тимоти, поправляя очки. — Грустно, — согласился Азриэль. — Но теперь у них есть мы. — А ты знал, что они не родные? — спросила Лили. — Знал, — сказал Азриэль. — Мне мама рассказывала. Но для меня это не важно. Они мои. Я их люблю. — Это правильно, — сказала Лили. — Семья — это не кровь. Семья — это те, кто тебя любит. — Точно, — сказал Азриэль. Он откусил печенье. — А ещё, — сказал он, жуя, — дядя Ондин женился на тёте Альфис. — На той, которая учёная? — спросила Утя. — Да, — сказал Азриэль. — Они поженились, и у них родился малыш. — А по логике, — сказал Цыпа, задумчиво глядя в потолок, — они же сводные брат и сестра? — Нет, — сказал Азриэль. — Они не родные. Они просто выросли вместе. Это как... как если бы ты жил с другом, а потом вы поженились. Это не запрещено. — Но странно, — сказала Лили. — Немного, — согласился Азриэль. — Но они счастливы. И это главное. — Ты прав, — сказала Утя. — Главное — чтобы все были счастливы. Она взяла ещё одно печенье. — А можно я попробую твоё печенье? — спросил Тимоти. — Бери, — сказал Азриэль. — Мама много положила. Они ели, болтали, смеялись. А за окном светило солнце. — Как думаешь, — спросила Лили. — Твои родители тоже когда-нибудь усыновят кого-то ещё? — Не знаю, — сказал Азриэль. — Но если увидят, что кому-то нужна помощь — помогут. — Они хорошие, — сказала Утя. — Да, — сказал Азриэль. — Они лучшие. Прозвенел звонок. — Всё, — сказала Лили, вставая. — Пора на урок. Они пошли в класс. Азриэль шёл последним, думая о том, что сказал. О семье, о любви, о том, что даже если вы не похожи — вы можете быть одной семьёй. — Это главное, — сказал он себе. Он вошёл в класс и сел за парту. Урок начался. После звонка коридор наполнился гомоном — дети высыпали из классов, кто-то бежал в столовую, кто-то к шкафчикам, кто-то просто стоял у стенки и листал телефон. Азриэль вышел из кабинета вместе с Лили и Утей, но в толпе они разошлись — Лили побежала за тетрадкой, Утя осталась поболтать с одноклассницами. Азриэль остался один. Он не заметил их сразу. Они стояли у окна в конце коридора — трое. Волчонок с серой шерстью и вечно недовольным лицом, лисёнок с рыжим хвостом и хитрыми глазами и барсучонок в кепке, надвинутой на глаза. Азриэль знал их — они учились в параллельном классе и вечно лезли куда не надо. Волчонок отлепился от стены и пошёл навстречу. Лисёнок и барсучонок двинулись следом, загородив проход. — Слышь, рогатый, — сказал волчонок, ухмыляясь. — Ты это, новенький, да? — Да, — спокойно ответил Азриэль. — И что? — Ничего, — волчонок скрестил руки на груди. — Просто знай: здесь главные мы. А ты — никто. — Понятно, — сказал Азриэль. Его спокойствие, казалось, раздражало хулиганов ещё больше. — Ты хоть знаешь, кто мой отец? — спросил волчонок, подавшись вперёд. — Мой отец — самый опасный преступник в этом городе. Все его боятся. Даже монстры. Азриэль посмотрел на него. В его зелёных глазах не было страха. Только усталость. — Ага, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Самый опасный преступник. Которого поймали мои брат и сестра и заточили его банду в темницу. Волчонок замер. — Очень «опасный», — продолжил Азриэль, и в его голосе зазвенел металл. — Он даже руку себе сломал два месяца назад. А Андайн даже не пришлось стараться. — Ты... — Молчи, — перебил Азриэль. — Твой отец сгниёт в тюрьме. И дай бог, чтобы его Андайн растерзала нахуй! Он выкрикнул это так громко, что эхо разнеслось по всему коридору. Дети замерли. Кто-то открыл рты, кто-то зажал уши, кто-то просто смотрел, не веря своим ушам. Никто никогда не слышал таких слов в стенах школы. Даже учителя, выглянувшие из классов, замерли в дверях. Волчонок побледнел. Лисёнок попятился. Барсучонок сдвинул кепку на затылок и вытаращил глаза. — Ты... ты не имеешь права... — прошептал волчонок. — Имею, — сказал Азриэль. — А теперь уйди с дороги. Он шагнул вперёд, и хулиганы расступились. Не потому, что испугались — потому что поняли: с этим лучше не связываться. Азриэль пошёл по коридору, не оглядываясь. На улице, у ворот школы, стояла Андайн. Она слышала всё. Её единственный глаз горел. — Моя школа, — сказала она с усмешкой. Она развернулась и пошла прочь. — Молодец, малыш, — сказала она, хотя Азриэль не мог её слышать. — Растешь. Она улыбнулась и скрылась за углом. В классе было тихо. Настолько тихо, что слышно было, как за окном, на старом клёне, шуршат последние листья, не желая расставаться с ветками. Осень давно вступила в свои права, и за окном было серое, низкое небо, которое, казалось, давило на стекло, пытаясь пробраться внутрь и нарушить ту особую, почти домашнюю атмосферу, которая царила в классе. На доске мелом были написаны примеры — длинные, с дробями и скобками, которые нужно было решать по порядку, не торопясь, внимательно, как учила мисс Кошка. Пахло мелом, деревом и чем-то ещё — тем неуловимым, что напоминает о детстве, о школе, о времени, когда мир кажется простым и понятным, а все проблемы решаются до звонка. Мисс Кошка стояла у доски, держа в лапе мел, и смотрела на класс поверх очков. Её глаза — добрые, с морщинками в уголках — скользили по лицам учеников, останавливаясь на каждом на секунду. Она проверяла, кто понял тему, а кто нет. Кто готов отвечать, а кто прячет глаза, надеясь, что её не спросят. — Азриэль, — сказала она, и её голос прозвучал мягко, но уверенно. — Ты готов? Выходи к доске. Азриэль поднялся из-за парты. Он чувствовал себя нормально — ну, почти нормально. Голова немного кружилась, но он списывал это на волнение. В конце концов, это его первый урок в новой школе, первое выступление перед классом, первая возможность доказать, что он не просто «новенький», не просто «монстр», а такой же ученик, как все. Он поправил рубашку, одёрнул жилетку, взял мел со стола. Сзади кто-то шёпотом пожелал удачи. Кажется, Лили. Азриэль не обернулся — он боялся, что если обернётся, то увидит насмешливые глаза хулиганов, которые на перемене пытались его задеть. Он не хотел думать о них. Он хотел думать о примерах. — Начинай, — сказала мисс Кошка. Азриэль написал на доске первую строчку. Цифры получались ровными, аккуратными — он старался. Потом вторую. Потом третью. Он решал не спеша, проговаривая действия про себя, как учила мама. Сложение, вычитание, умножение — всё шло как по маслу. Он почти забыл о головокружении, о том, что утром ему было нехорошо, о том, что мама хотела оставить его дома, но он настоял. — Молодец, — сказала мисс Кошка, заглядывая в его записи. — Продолжай. Азриэль взялся за четвёртый пример. Он был с дробями — сложными, с разными знаменателями. Он помнил, как объясняла Альфис: нужно привести к общему знаменателю, потом сложить числители, потом сократить. Он начал писать, но вдруг почувствовал, что что-то не так. Голова закружилась сильнее, перед глазами поплыли разноцветные круги — красные, синие, зелёные, как у старого телевизора, который ловит помехи. В ушах зашумело, будто кто-то включил радио на полную мощность и крутит ручку настройки. — Азриэль? — голос мисс Кошки донёсся будто сквозь вату. — Ты в порядке? Он хотел ответить, хотел сказать, что всё нормально, что просто устал, что сейчас допишет и сядет. Но язык не слушался. Мел выпал из его пальцев и покатился по полу, оставляя за собой белую, извилистую линию. Азриэль схватился за край доски, но не удержался. Его ноги подкосились, и он рухнул на пол — прямо на спину, раскинув руки в стороны, как падает солдатик, у которого оторвало ноги. — Азриэль! — закричала мисс Кошка, бросая мел и бросаясь к нему. Дети закричали. Кто-то вскочил с места, кто-то заплакал, кто-то просто смотрел, не веря своим глазам. Лили закрыла лицо лапами. Утя забилась под парту. Цыпа замер с открытым ртом, забыв даже моргнуть. Тимоти, маленький ёжик в очках, тихонько всхлипывал, уткнувшись в плечо соседа. Учительница опустилась на колени рядом с Азриэлем, пощупала пульс на его шее. Слабый, но есть. Дыхание прерывистое, но есть. Глаза закрыты, лицо бледное, почти белое, как бумага. — Вызовите скорую! — крикнула она. — Быстро! Лили выскочила из класса. Утя побежала за учительским телефоном, спотыкаясь и чуть не падая. Мисс Кошка взяла Азриэля за руку — холодную, безжизненную — и начала что-то шептать. Молитву? Слова утешения? Сама не знала. Она просто не могла молчать. Через десять минут, которые показались вечностью, приехала скорая. Медицинская сестра — молодая кошка в белом халате — сделала Азриэлю укол, и он на секунду открыл глаза. Мутные, невидящие. Закрыл снова. Его погрузили на носилки, унесли в машину. Мисс Кошка поехала с ним — она держала его за руку и всё так же что-то шептала, хотя он не слышал. Или слышал, но не мог ответить. В больнице его сразу увезли в палату. Врачи надели маски, подключили аппараты, сделали ещё уколы. Мисс Кошку попросили ждать в коридоре. Она села на пластиковый стул, сжала руки на коленях и уставилась в одну точку на стене. — Всё будет хорошо, — сказала медсестра, проходя мимо. — Он в надёжных руках. Мисс Кошка кивнула, но не ответила. Она не могла говорить. Азриэль очнулся через несколько часов. Первое, что он увидел, — белый потолок. Белый, высокий, с люминесцентной лампой, которая мерно гудела, разгоняя темноту. Второе — запах. Запах лекарств, антисептиков, стерильных простыней — тот особенный, больничный запах, который невозможно забыть, если хоть раз его вдохнул. Третье — тишину. Не ту школьную, звонкую, наполненную голосами и смехом, а больничную — тягучую, давящую, будто кто-то накрыл мир одеялом из ваты и забыл его снять. Он попытался сесть, но тело не слушалось. Руки были тяжёлыми, как свинец, ноги — ватными, будто их накачали лекарствами. Он сдался, откинулся на подушку. — Где я? — прошептал он, и его голос прозвучал чужим, хриплым. — В больнице, — раздался голос сбоку. Азриэль повернул голову. На стуле у кровати сидела медсестра — старая кошка в белом халате, с добрыми, но уставшими глазами. Она улыбнулась. — Ты потерял сознание на уроке, — сказала она. — Тебя привезли сюда. — А мама? — спросил Азриэль. — Мы позвонили ей, — сказала медсестра. — Она скоро будет. И отец. И все остальные. Азриэль кивнул. Он смотрел в потолок и думал о том, что случилось. Почему ему стало плохо? Он же здоров. Он всегда был здоров. Он никогда не болел. Ну, почти никогда. Только когда был маленьким, у него была температура, но мама говорила, что это ерунда. — Что со мной? — спросил он. — Врачи пока не знают, — сказала медсестра. — Но они делают всё возможное. Анализы, обследования. Скоро скажут. — Я не хочу умирать, — сказал Азриэль. — Не умрёшь, — сказала медсестра. — Ты сильный. Я вижу. Она взяла его за руку — маленькую, белую, с едва заметными коготками. — Отдыхай, — сказала она. — Скоро придут твои родные. Азриэль закрыл глаза. — Хорошо, — сказал он. Он уснул. И ему снилось что-то хорошее — солнце, трава, мама, которая печёт пирог, и папа, который читает книгу. И никаких больниц. А за окном темнело. Наступал вечер. Ближе к вечеру. Палата была белой, стерильной, пахло лекарствами. Азриэль лежал на кровати, бледный, с капельницей в руке. Глаза закрыты. Дышит. Ториэль сидела рядом, сжимала его лапу. Не плакала. Но глаза красные. — Всё будет хорошо, — сказала она. Себе. Ему. Не важно. Азгор стоял у окна, смотрел на закат. Молчал. Дверь открылась. Андайн вошла, за ней Шериф. — Что с ним? — спросила Андайн. — Не знаем, — ответил Азгор. — Врачи придут через час. — Чёрт, — сказала Андайн. Она подошла к кровати, посмотрела на Азриэля. — Ты чего, мелкий? Слабо? — Не говори так, — сказала Ториэль. — Я по-своему, — ответила Андайн. Шериф стоял в дверях, не решаясь войти. — Заходи, — сказала Андайн. — Не бойся. — Я не боюсь, — сказал Шериф. — Просто... — Просто? — спросила Андайн. — Ничего, — сказал Шериф. Он вошёл, встал рядом. Прибежал Папирус. Гремя доспехами. — КАК ОН?! — Тише, — сказала Ториэль. — ПРОСТИТЕ, — прошептал Папирус. Меттатон зашёл следом, поправляя галстук. — Я прервал съёмку, — сказал он. — И правильно, — сказала Андайн. Через час приехали Ондин и Альфис. Альфис держала малыша на руках. Ондин был злой. — Что случилось? — спросил он. — Не знаем, — ответил Азгор. — Как не знаете? — Ондин сжал кулаки. — Ждём врачей, — сказала Андайн. — Успокойся. — Не могу, — сказал Ондин. Альфис положила руку ему на плечо. — Он очнётся, — сказала она. — Должен, — сказал Ондин. Врач пришёл через полчаса. Старый, уставший, с бородой. — Предварительный диагноз, — сказал он. — Истощение. Нервное перенапряжение. И возможно, что-то с сердцем. — С сердцем? — переспросила Ториэль. — Не паникуйте, — сказал врач. — Мы сделаем ещё обследования. Пока он будет в больнице. — На сколько? — спросил Азгор. — Дней на пять, — сказал врач. — Может, больше. — Он будет жить? — спросила Андайн. — Да, — сказал врач. — С сердцем шутки плохи, но мы вылечим. — Спасибо, — сказала Ториэль. Врач ушёл. Азриэль открыл глаза. — Мам? — прошептал он. — Я здесь, — сказала Ториэль. — Голова болит, — сказал Азриэль. — Пройдёт, — сказала Ториэль. — Я напугался, — сказал Азриэль. — Все напугались, — сказала Андайн. Она усмехнулась. — Даже я. — Неправда, — сказал Азриэль. — Правда, — сказала Андайн. — Но я не показываю. — Я знаю, — сказал Азриэль. Он посмотрел на Ондина. — Ты приехал? — Приехал, — сказал Ондин. — Отпуск подождёт. — А малыш? — спросил Азриэль. — Малыш здесь, — сказала Альфис. Она подошла, показала ему сына. — Как его зовут? — спросил Азриэль. — Альдин, — сказал Ондин. — Красивое имя, — сказал Азриэль. Он улыбнулся. — Отдыхай, — сказала Ториэль. — Мы все здесь. — Хорошо, — сказал Азриэль. Он закрыл глаза. В палате было тихо. Только капельница капала. И кто-то плакал в коридоре. Азриэль уснул. Не просто закрыл глаза — вырубился, будто кто-то выключил рубильник. Дыхание стало ровным, лицо расслабилось, бледность уже не такая страшная, но всё равно мерзкая. Ториэль сидела рядом, сжимала его лапу. Не отпускала. Азгор стоял у окна, смотрел на улицу. Фонари уже зажглись, на улице темно, холодно, ветер гоняет мусор. Андайн сидела на стуле у стены, скрестив ноги. Не смотрела на Азриэля — смотрела в пол. Её единственный глаз пустой. Шериф стоял рядом, положил руку ей на плечо. Не говорил — просто был рядом. — Вы все можете идти, — сказала Ториэль. — Я останусь. — Я тоже останусь, — сказал Азгор. — И я, — сказала Андайн. — И я, — сказал Ондин. — И я, — сказала Альфис. — И Я, — сказал Папирус. — И я, — сказал Меттатон. — И я, — сказал Шериф. Ториэль посмотрела на них. — Здесь не хватит места. — Мы постоим, — сказал Ондин. — В коридоре, — сказала Андайн. — Нам не привыкать, — сказал Шериф. Ториэль вздохнула. — Ладно. Они вышли в коридор. Сели на пластиковые стулья. Стулья скрипят, холодные, неудобные. Ондин прислонился к стене, закрыл глаза. Альфис держала малыша на руках, тот спал, завернутый в плед. Папирус сидел на полу, прислонившись к батарее. Меттатон сидел ровно, боялся испачкать костюм. Андайн сидела, скрестив ноги, и смотрела в одну точку. Шериф рядом. — Расскажи что-нибудь, — сказала Андайн. — О чём? — спросил Шериф. — О чём угодно. Чтобы не думать. — Я не умею рассказывать, — сказал Шериф. — А ты попробуй, — сказала Андайн. Шериф задумался. Минуту. Две. — Когда я был маленьким, — начал он. — Я боялся темноты. Спал с ночником. — А сейчас? — спросила Андайн. — Сейчас тоже, — сказал Шериф. — Но никому не говорю. — Я никому не скажу, — сказала Андайн. — Знаю, — сказал Шериф. — А я боялся воды, — сказал Папирус. — КОГДА БЫЛ МАЛЕНЬКИМ. НО ПОТОМ ПЕРЕСТАЛ. — Ты и сейчас боишься, — сказал Меттатон. — НЕТ, — сказал Папирус. — Боишься, — сказал Меттатон. — Я видел, как ты в бассейн не заходил. — Я ПРОСТО НЕ ХОТЕЛ МОЧИТЬ ДОСПЕХИ, — сказал Папирус. — Врёшь, — сказал Меттатон. — ВРУ, — признался Папирус. Андайн усмехнулась. Недолго. Грустно. Вошла медсестра. Старая, уставшая, с седыми усами. — Вы ещё здесь? — спросила она. — Здесь, — сказал Ондин. — Идите домой, — сказала медсестра. — Ему нужен покой. И вам тоже. — Мы не уйдём, — сказала Андайн. — Тогда хотя бы не шумите, — сказала медсестра. — У нас другие больные. — Мы тихо, — сказал Шериф. Медсестра покачала головой, ушла. Тишина. Только часы тикают на стене. Только где-то вдалеке плачет ребёнок. Через час Азриэль проснулся. Не открыл глаза — просто сказал: — Мам. Ториэль вскочила. — Я здесь. — Пить, — сказал Азриэль. Ториэль налила воды из кувшина. Поднесла к его губам. — Пей. Азриэль пил медленно. Сделал три глотка. — Всё. — Ещё? — спросила Ториэль. — Нет. Она поставила стакан. — Как ты? — Голова не болит, — сказал Азриэль. — Но слабо. — Это пройдёт, — сказала Ториэль. — А где все? — спросил Азриэль. — В коридоре, — сказала Ториэль. — Ждут. — Пусть заходят, — сказал Азриэль. Ториэль вышла. Поманила их рукой. Они зашли. Встали вокруг кровати. Тесно, но никто не жаловался. — Ты как? — спросил Ондин. — Нормально, — сказал Азриэль. — Жить буду. — Будешь, — сказала Андайн. — Куда ты денешься. — Я хочу домой, — сказал Азриэль. — Скоро, — сказал Азгор. — Врач сказал, дней пять. — Долго, — сказал Азриэль. — Потерпи, — сказала Альфис. — А вы не уйдёте? — спросил Азриэль. — Нет, — сказала Андайн. — Мы здесь. — Все? — спросил Азриэль. — Все, — сказал Папирус. — ДАЖЕ МЕТТАТОН. — Я важная персона, — сказал Меттатон. — Но ради тебя я останусь. — Спасибо, — сказал Азриэль. Он улыбнулся. Слабо, но улыбнулся. — А теперь идите, — сказала Ториэль. — Ему нужно отдыхать. — Мы в коридоре, — сказал Ондин. — Мы рядом, — сказала Андайн. Они вышли. Ториэль осталась. Поправила одеяло, подоткнула простыню. — Мам? — Что? — Я люблю тебя. — Я тебя тоже, — сказала Ториэль. Она поцеловала его в лоб. — Спи. — Сплю, — сказал Азриэль. Он закрыл глаза. Через минуту заснул. Ториэль сидела рядом. Гладила его по руке. В коридоре все молчали. Кто-то дремал, кто-то смотрел в потолок, кто-то просто сидел с пустыми глазами. Ондин не спал. Он смотрел на дверь палаты и думал. О том, как он сам был маленьким. О том, как боялся потерять Андайн. О том, как они выживали в Подземелье. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — спросила Альфис. — Знаю, — сказал Ондин. — Должно быть. Альфис взяла его за руку. — Должно, — повторила она. Малыш заворочался, закряхтел. — Хочешь есть? — спросила Альфис. Малыш не ответил. Он умел только кряхтеть. — Ладно, — сказала Альфис. — Пойду покормлю. Она встала, пошла в конец коридора. Села на скамейку, расстегнула кофту. Андайн смотрела на неё. — Она хорошая мать, — сказала она. — Да, — сказал Ондин. — Ты lucky, — сказала Андайн. — Знаю, — сказал Ондин. Шериф сидел рядом, молчал. Не лез. — Ты чего молчишь? — спросила Андайн. — Не о чем говорить, — сказал Шериф. — Всегда есть о чём, — сказала Андайн. — Например? — спросил Шериф. — Например, о том, как ты боишься темноты, — сказала Андайн. — Я пожалел, что сказал, — сказал Шериф. — Поздно, — сказала Андайн. Она усмехнулась. — Теперь я буду дразнить тебя. — Дразни, — сказал Шериф. — Я потерплю. — Ты терпеливый, — сказала Андайн. — Я полицейский, — сказал Шериф. — Это моя работа. — А моя работа — защищать, — сказала Андайн. — И сейчас я защищаю Азриэля. — Он в безопасности, — сказал Шериф. — Врачи знают, что делают. — Знаю, — сказала Андайн. — Но всё равно страшно. — Я тоже боюсь, — сказал Шериф. — Не ври, — сказала Андайн. — Не вру, — сказал Шериф. — Я всегда боюсь, когда дети болеют. — У тебя есть дети? — спросила Андайн. — Нет, — сказал Шериф. — Но я работаю с ними. — Ты хороший, — сказала Андайн. — Я стараюсь, — сказал Шериф. Она взяла его за руку. — Знаю. Они сидели в коридоре, держась за руки. А за окном уже светало. Ночь прошла. Новый день начинался. Врачи вышли из палаты через час. Дверь открылась, и оттуда вышел главный врач — старый пёс в белом халате, с уставшими глазами и седой бородой. За ним — две медсестры с планшетами в руках. Все в коридоре замерли. Ондин перестал смотреть в пол. Андайн встала со стула. Шериф поднял голову. Папирус замер с открытым ртом. Меттатон перестал поправлять галстук. Ториэль вышла из палаты следом за врачами, её глаза были красными, но она не плакала. — Ну что? — спросил Азгор. Голос его был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение. Главный врач посмотрел на него, потом на остальных. — Просто переутомление, — сказал он. — Ничего страшного. — Что? — переспросила Андайн. — Переутомление, — повторил врач. — Нервное истощение. Организм не справился с нагрузкой. Новая школа, новые люди, новые правила. Плюс домашние дела. Плюс переживания. — И всё? — спросил Ондин. — И всё, — сказал врач. — Сердце в порядке. Анализы хорошие. Просто ему нужен отдых. — А почему он упал? — спросила Ториэль. — Потому что организм не выдержал, — сказал врач. — Сработала защитная реакция. Лучше упасть в обморок, чем получить инфаркт. — Инфаркт? — переспросила Альфис, прижимая малыша к груди. — Не пугайтесь, — сказал врач. — Я образно. С сердцем у него всё хорошо. Но если не отдыхать, можно довести до проблем. — Сколько ему нужно отдыхать? — спросил Азгор. — Дня три-четыре в больнице, — сказал врач. — Под наблюдением. Потом дома ещё неделю. Без школы. Без нагрузок. — А потом? — спросила Андайн. — А потом — как пойдёт, — сказал врач. — Если будет соблюдать режим, всё будет нормально. — Спасибо, — сказала Ториэль. — Не за что, — сказал врач. Он кивнул и ушёл. Медсестры за ним. В коридоре повисла тишина. — Переутомление, — сказал Ондин. — Серьёзно? — Серьёзно, — сказала Альфис. — А я думал, что-то серьёзное, — сказал Папирус. — Это и есть серьёзное, — сказала Андайн. — Если не обращать внимания, можно довести до беды. — Но он будет жить? — спросил Меттатон. — Будет, — сказал Азгор. — Слава богам. — Каким богам? — спросил Папирус. — Всем, — сказал Азгор. Ториэль зашла в палату. Азриэль сидел на кровати, поджав ноги. Он был бледным, но глаза уже не мутные, а ясные. — Ну что? — спросил он. — Всё хорошо, — сказала Ториэль. — Просто переутомление. — А я говорил, — сказал Азриэль. — Я просто устал. — Ты должен был сказать нам, — сказала Ториэль. — Мы бы оставили тебя дома. — Я не хотел пропускать школу, — сказал Азриэль. — Здоровье важнее, — сказала Ториэль. — Теперь я знаю, — сказал Азриэль. Вошли остальные. — Ты нас напугал, — сказала Андайн. — Простите, — сказал Азриэль. — Не извиняйся, — сказал Ондин. — Ты не виноват. — Я сам не знал, что так устал, — сказал Азриэль. — Теперь знаешь, — сказал Шериф. — Теперь знаю, — сказал Азриэль. — В следующий раз говори сразу, — сказала Альфис. — Не молчи. — Буду, — сказал Азриэль. Он посмотрел на малыша, который спал на руках у Альфис. — А он как? — Нормально, — сказала Альфис. — Тоже устал. От жизни. — Он ещё маленький, — сказал Азриэль. — Он не может уставать. — Может, — сказал Ондин. — Он же растёт. — Растёт, — согласился Азриэль. Он улыбнулся. — А можно мне его подержать? — Позже, — сказала Альфис. — Когда поправишься. — Я уже поправился, — сказал Азриэль. — Нет, — сказала Ториэль. — Врач сказал, три-четыре дня в больнице. — Долго, — сказал Азриэль. — Потерпишь, — сказала Андайн. — А вы будете приходить? — спросил Азриэль. — Каждый день, — сказал Азгор. — Обещаете? — спросил Азриэль. — Обещаем, — сказали все хором. Азриэль засмеялся. Слабо, но засмеялся. — Я люблю вас, — сказал он. — Мы тебя тоже, — сказала Ториэль. Она обняла его. — Отдыхай. — Я и так отдыхаю, — сказал Азриэль. — Тогда спи, — сказала Андайн. — Не хочу, — сказал Азриэль. — А надо, — сказал Шериф. — Вы как мама, — сказал Азриэль. — Мы заботимся, — сказал Меттатон. — Спасибо, — сказал Азриэль. Он лёг на подушку, закрыл глаза. — Ладно, — сказал он. — Посплю. — Спокойной ночи, — сказала Ториэль. — Утро уже, — сказал Азриэль. — Тогда спокойного утра, — сказала Андайн. Азриэль улыбнулся. Он уснул. Ториэль сидела рядом, гладила его по голове. Остальные вышли в коридор. — Я устал, — сказал Папирус. — Все устали, — сказал Ондин. — Идите домой, — сказала Андайн. — Я здесь побуду. — Я с тобой, — сказал Шериф. — И я, — сказал Ондин. — И я, — сказал Азгор. — Нет, — сказала Андайн. — Идите. Выспитесь. Потом меня смените. — Хорошо, — сказал Азгор. Он поцеловал Ториэль, пожал руку Ондину, кивнул остальным и ушёл. Ондин, Альфис, Папирус и Меттатон тоже ушли. Андайн и Шериф остались. Они сидели в коридоре, держась за руки. — Он будет жить, — сказала Андайн. — Будет, — сказал Шериф. — А я боялась. — Я знаю. — Не показывала, но боялась. — Я видел. — И ничего не сказал? — Зачем? — спросил Шериф. — Ты бы не призналась. — Не призналась бы, — сказала Андайн. — Ты прав. Она прислонилась к его плечу. — Ты хороший, — сказала она. — Я знаю, — сказал Шериф. — Скромный, — сказала Андайн. — Нет, — сказал Шериф. — Просто правдивый. Они замолчали. В коридоре было тихо. Только капельница капала в палате. Только за окном вставало солнце. Новый день начинался. На следующий день в школе было шумно, как всегда. Дети бегали по коридорам, смеялись, играли, кто-то громко разговаривал по телефону, кто-то делился бутербродами, кто-то просто сидел на подоконнике и смотрел в окно. Перемена была в самом разгаре, и никто не обращал внимания на то, что одна парта в классе пустует. Мисс Кошка вошла в класс, когда прозвенел звонок. Она была в своём обычном костюме — синем пиджаке, белой блузке, длинной юбке. Очки сидели на кончике носа, и она то и дело поправляла их привычным жестом. В руках она держала журнал и указку. — Садитесь, — сказала она, и дети сели. В классе стало тихо. Только скрипнула парта, да кто-то кашлянул в заднем ряду. — Сегодня Азриэля не будет, — сказала мисс Кошка. — Несколько дней. Он в больнице. Лили, сидевшая за первой партой, подняла руку. — Что с ним? — спросила она. — Переутомление, — сказала мисс Кошка. — Ничего страшного. Но ему нужен отдых. — А когда он вернётся? — спросила Утя. — Через неделю, — сказала мисс Кошка. — Может, раньше. Всё зависит от того, как быстро поправится. — А мы можем его навестить? — спросил Тимоти, маленький ёжик в очках. — Пока нет, — сказала мисс Кошка. — Врачи не разрешают. Но вы можете нарисовать ему открытки или написать письма. Я передам. — Хорошо, — сказала Лили. Она взяла листок бумаги и начала рисовать. Другие дети тоже потянулись за карандашами. — А что с ним случилось? — спросил мальчик-волчонок с задней парты. Тот самый, который на перемене пытался задирать Азриэля. Его голос был наглым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Переутомление, — повторила мисс Кошка. — Он слишком много занимался и мало отдыхал. — А я думал, он заболел чем-то серьёзным, — сказал волчонок. — Нет, — сказала мисс Кошка. — Но если не следить за своим здоровьем, даже небольшое переутомление может привести к серьёзным последствиям. — Понятно, — сказал волчонок. Он отвернулся к окну. Лили рисовала солнце, цветы и большую радугу. Внизу подписала: «Азриэль, выздоравливай!» Утя рисовала утку — себя, наверное, — и написала: «Скучаю!» Тимоти нарисовал ёжика с книгой и написал: «Прочитаю тебе, когда вернёшься». Цыпа, маленький цыплёнок, нарисовал цыплёнка и написал: «Поправляйся быстрее!» Другие дети тоже рисовали. Кто-то — машинки, кто-то — домики, кто-то — просто сердечки. Мисс Кошка ходила между рядами, смотрела на рисунки, улыбалась. — Молодцы, — сказала она. — Азриэль будет рад. — А можно я передам ему конфету? — спросила девочка-белочка. — Нельзя, — сказала мисс Кошка. — В больнице нельзя приносить еду без разрешения врача. — А цветы? — спросил мальчик-кролик. — Цветы можно, — сказала мисс Кошка. — Но лучше открытки. Их точно пропустят. — Хорошо, — сказал мальчик. Он достал цветной картон и начал вырезать сердечки. Урок начался. Дети писали, решали примеры, читали вслух. Но все то и дело поглядывали на пустую парту Азриэля. Лили смотрела на неё и думала о том, как он упал. Как его уносили на носилках. Как он был бледным. Ей было страшно. Но она не показывала. Утя тоже смотрела. Она вспоминала, как Азриэль рассказывал о своей семье. О тёте Андайн, о дяде Ондине, о малыше Альдине. Она думала о том, что он, наверное, сейчас лежит в больнице и скучает. Тимоти поправлял очки и писал письмо. Длинное, на пол-листа. Он писал о школе, о погоде, о том, что котлеты в столовой стали вкуснее. Он писал, что ждёт Азриэля и что они пойдут гулять, когда тот вернётся. Волчонок сидел на задней парте и ничего не рисовал. Он смотрел в окно и думал. О том, что сказал Азриэль. О том, что его отец сидит в тюрьме. О том, что он, наверное, тоже устал. Но не показывал. — Ты чего? — спросил его сосед, лисёнок. — Ничего, — сказал волчонок. — Тоже переживаешь? — Нет, — сказал волчонок. — Просто думаю. — О чём? — О жизни, — сказал волчонок. Лисёнок не стал спрашивать. Мисс Кошка объявила перемену. Дети выбежали в коридор. Лили, Утя и Тимоти остались в классе. — Пойдём к нему? — спросила Утя. — Нельзя, — сказала Лили. — Врачи не разрешают. — А если тайком? — спросила Утя. — Не надо, — сказал Тимоти. — Ему нужен покой. — Мы просто посмотрим, — сказала Утя. — Нет, — сказала Лили. — Подождём, когда разрешат. Они сели за парту. — Скучно без него, — сказала Утя. — Скучно, — сказала Лили. — Скучно, — сказал Тимоти. Они замолчали. За окном светило солнце. Азриэль лежал в больнице, смотрел в потолок и тоже скучал. — Мам, — сказал он. — Что? — спросила Ториэль. — А меня кто-нибудь вспоминает? — Конечно, — сказала Ториэль. — Твои друзья уже рисуют тебе открытки. — Правда? — спросил Азриэль. — Правда, — сказала Ториэль. Азриэль улыбнулся. — Хорошо, — сказал он. Он закрыл глаза и представил, как Лили рисует радугу, а Утя — утку, а Тимоти пишет письмо. Ему стало теплее. Он уснул с улыбкой. Дома у Ториэль было тихо. За окном уже стемнело, фонари зажигались один за другим, и их жёлтый свет проникал сквозь тонкие шторы, отбрасывая на стены полосатые, дрожащие тени. В гостиной горел камин, потрескивая дровами, и языки пламени отбрасывали на потолок золотистые, танцующие блики. Пахло деревом, сухими травами и чем-то ещё — тем особенным, домашним, что бывает только в этом доме. Андайн сидела на диване, положив ноги на журнальный столик. На ней была чёрная майка, синие джинсы, красные сапоги. Волосы собраны в высокий хвост, повязка на левом глазу сидит ровно. Она смотрела в одну точку на стене и не двигалась. Шериф сидел рядом, держал её за руку. Ториэль хлопотала на кухне, готовила чай. Азгор читал газету в кресле. Папирус сидел на полу, чинил свой костяной меч. Меттатон поправлял галстук перед зеркалом. Телефон зазвонил. Резко, противно, так, что все вздрогнули. Андайн посмотрела на экран — незнакомый номер. Она взяла трубку. — Алло? — сказала она. — Это врач из больницы, — сказал голос в трубке. — Мы проводили дополнительные обследования Азриэля. Андайн выпрямилась. Шериф посмотрел на неё. — И что? — спросила Андайн. — Обнаружили ещё опухоль, — сказал врач. — Доброкачественную. — Что? — переспросила Андайн. — Доброкачественную, — повторил врач. — Не рак. Не опасна. Но её нужно удалить. — Когда? — спросила Андайн. — В ближайшее время, — сказал врач. — Операция несложная. Но нужна. — И что делать? — спросила Андайн. — Приезжайте завтра утром, — сказал врач. — Обсудим детали. И не паникуйте. Это не смертельно. — Хорошо, — сказала Андайн. Она положила трубку. — Что случилось? — спросил Шериф. — У Азриэля нашли опухоль, — сказала Андайн. — Доброкачественную. — Опухоль? — переспросила Ториэль, выходя из кухни. — Доброкачественную, — сказала Андайн. — Врач сказал, не опасно. — Тогда почему операция? — спросил Азгор. — Чтобы удалить, — сказала Андайн. — Чтобы не росла. — Когда? — спросила Ториэль. — Завтра утром, — сказала Андайн. — Надо приехать, обсудить. — Я поеду, — сказала Ториэль. — Я тоже, — сказал Азгор. — И я, — сказала Андайн. — И я, — сказал Шериф. — И Я, — сказал Папирус. — И я, — сказал Меттатон. — Не все, — сказала Андайн. — Кто-то должен остаться с малышом. — Альфис останется, — сказал Азгор. — Она и так устала. — Хорошо, — сказала Андайн. Она встала, подошла к окну. — Чёрт, — сказала она. — Не ругайся, — сказала Ториэль. — Я имею право, — сказала Андайн. — Имеешь, — сказала Ториэль. — Но не при детях. — Здесь нет детей, — сказала Андайн. — Азриэль не здесь, но он всё равно слышит, — сказала Ториэль. — Веришь или нет, материнское сердце чувствует. — Ладно, — сказала Андайн. Она вернулась на диван, взяла Шерифа за руку. — Ты боишься? — спросил Шериф. — Нет, — сказала Андайн. — Но переживаю. — Это нормально, — сказал Шериф. — Знаю, — сказала Андайн. — Я тоже переживаю, — сказал Шериф. — Ты не его родственник, — сказала Андайн. — Но я его друг, — сказал Шериф. — И твой парень. — Парень? — переспросила Андайн. — А кто? — спросил Шериф. — Не знаю, — сказала Андайн. — Но звучит неплохо. — Я рад, — сказал Шериф. — Не радуйся раньше времени, — сказала Андайн. — Я всегда радуюсь, когда ты рядом, — сказал Шериф. — Ты слишком романтичный, — сказала Андайн. — Я правдивый, — сказал Шериф. — Ладно, — сказала Андайн. — Завтра едем. — Завтра, — согласился Шериф. Ториэль разлила чай по чашкам. Поставила на стол. — Пейте, — сказала она. — Успокойтесь. — Я спокоен, — сказал Азгор. — Ты никогда не спокоен, — сказала Ториэль. — Ты просто не показываешь. — Это моя работа, — сказал Азгор. — Твоя работа — быть королём, — сказала Ториэль. — А дома ты просто муж и отец. — Знаю, — сказал Азгор. Он взял чашку, сделал глоток. — Вкусно, — сказал он. — Я знаю, — сказала Ториэль. Она села в кресло, обхватила чашку руками. — Азриэль сильный, — сказала она. — Он справится. — Справится, — сказал Папирус. — ОН МОЙ ДРУГ. — Наш друг, — сказал Меттатон. — Наш, — согласился Папирус. Они замолчали. За окном шёл дождь. Капли стучали по подоконнику, и этот звук успокаивал. — Ложись спать, — сказал Азгор Ториэль. — Завтра рано вставать. — Я не усну, — сказала Ториэль. — А ты попробуй, — сказал Азгор. — Попробую, — сказала Ториэль. Она встала, поставила чашку на стол. — Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной ночи, — ответили все. Она ушла в спальню. Андайн сидела на диване, сжимая руку Шерифа. — Ты иди, — сказала она. — Отдыхай. — А ты? — спросил Шериф. — Я посижу, — сказала Андайн. — Я с тобой, — сказал Шериф. — Не надо, — сказала Андайн. — Ты устал. — Я не устал, — сказал Шериф. — Врёшь, — сказала Андайн. — Немного, — признался Шериф. — Иди, — сказала Андайн. — Я позвоню, если что. — Хорошо, — сказал Шериф. Он поцеловал её в щёку, встал. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, — сказала Андайн. Он ушёл. Андайн осталась одна. Она смотрела в огонь, и её единственный глаз блестел. — Всё будет хорошо, — сказала она. — БУДЕТ, — сказал Папирус, который сидел на полу. — Ты ещё здесь? — спросила Андайн. — Я ВСЕГДА ЗДЕСЬ, — сказал Папирус. — Спасибо, — сказала Андайн. — НЕ ЗА ЧТО, — сказал Папирус. Он встал, подошёл к ней, положил костяную лапу на плечо. — ОН СПРАВИТСЯ, — сказал он. — ОН СИЛЬНЫЙ. — Знаю, — сказала Андайн. — ТЫ ТОЖЕ СИЛЬНАЯ, — сказал Папирус. — Знаю, — сказала Андайн. — НО ТЫ ИМЕЕШЬ ПРАВО БОЯТЬСЯ, — сказал Папирус. — Знаю, — сказала Андайн. Она закрыла глаза. — Я боюсь, — сказала она. — ЭТО НОРМАЛЬНО, — сказал Папирус. Она открыла глаза. — Спасибо, — сказала она. — НЕ ЗА ЧТО, — сказал Папирус. Он ушёл. Андайн осталась одна. Она сидела у камина и ждала утра. Андайн сидела на диване, сжимая телефон в руке. Шериф сидел рядом, держал её за руку. Ториэль стояла у окна, смотрела на улицу, но не видела ничего — мысли были далеко. Азгор сидел в кресле, сжимая подлокотники так, что костяшки пальцев побелели. Папирус сидел на полу, прислонившись к стене. Меттатон стоял у зеркала, но не смотрел на себя — смотрел в пол. Телефон зазвонил снова. Андайн подняла трубку. — Алло? — сказала она. — Это врач, — сказал голос в трубке. — Операция уже сделана. — Что? — переспросила Андайн. — Так быстро? — Мы решили не ждать, — сказал врач. — Опухоль небольшая, операция несложная. Всё прошло успешно. — А Азриэль? — спросила Андайн. — Он в палате, — сказал врач. — Спит. Проснётся через пару часов. — Спасибо, — сказала Андайн. — Не за что, — сказал врач. Он положил трубку. Андайн опустила руку. — Что? — спросил Шериф. — Операция уже сделана, — сказала Андайн. — Всё прошло успешно. — Уже? — удивился Азгор. — Уже, — сказала Андайн. — Как так быстро? — спросила Ториэль, оборачиваясь. — Не знаю, — сказала Андайн. — Врач сказал, опухоль небольшая, операция несложная. — Но мы даже не успели приехать, — сказал Азгор. — Не успели, — сказала Андайн. — А откуда у него вообще опухоль в семь лет? — спросил Ондин, который вошёл в комнату. Он только что вернулся из больницы, куда ездил с Альфис, но они опоздали. — Врач сказал, доброкачественная, — сказала Андайн. — Я слышал, — сказал Ондин. — Но откуда она взялась? — Не знаю, — сказала Андайн. — Надо спросить у врача. — Я позвоню, — сказал Ондин. Он достал телефон, набрал номер. — Алло? — сказал он. — Это Ондин, брат Андайн. Хочу спросить про Азриэля. — Слушаю, — сказал врач. — Откуда у него опухоль? — спросил Ондин. — В семь лет? — Причины могут быть разные, — сказал врач. — Генетика, экология, стресс. Но это не опасно. Мы удалили её. — Но почему она появилась? — спросил Ондин. — Трудно сказать точно, — сказал врач. — Но я рекомендую наблюдаться у онколога раз в год. — Спасибо, — сказал Ондин. Он положил трубку. — Что? — спросила Андайн. — Причины разные, — сказал Ондин. — Генетика, экология, стресс. — Стресс? — переспросил Азгор. — У него был стресс? — Новая школа, — сказала Ториэль. — Новые люди. Переживания. — Но он не жаловался, — сказал Азгор. — Он никогда не жалуется, — сказала Андайн. — Как и все мы. — Это плохо, — сказал Ондин. — Жаловаться иногда полезно. — Ты сам не жалуешься, — сказала Андайн. — Я идиот, — сказал Ондин. — Но Азриэль не должен быть таким. — Он будет, — сказала Ториэль. — Он наш сын. — Тогда надо менять подход, — сказал Ондин. — Как? — спросила Ториэль. — Говорить с ним, — сказал Ондин. — Объяснять, что бояться — нормально. Что жаловаться — нормально. Что просить о помощи — нормально. — Он знает, — сказала Ториэль. — Знает, но не делает, — сказал Ондин. — Потому что видит нас. — Мы не подаём пример, — сказала Андайн. — Не подаём, — сказал Ондин. Они замолчали. За окном шёл дождь. — Ладно, — сказал Азгор. — Сейчас не время для самокритики. Надо ехать в больницу. — Поехали, — сказала Андайн. Они собрались за пять минут. Ториэль накинула пальто, Азгор взял ключи от машины. Андайн надела куртку, Шериф — свою форму. Папирус поправил шарф, Меттатон — галстук. Они вышли на улицу. Дождь моросил, холодный, противный. — Поехали, — сказал Азгор. Они сели в машину. Азгор за рулём, Ториэль рядом. Андайн, Шериф, Папирус и Меттатон сзади. Тесно, но никто не жаловался. Машина тронулась. В больнице было тихо. Коридоры пустовали, только медсестры иногда пробегали мимо. Они поднялись на третий этаж, прошли в палату. Азриэль лежал на кровати, бледный, но спокойный. Глаза закрыты, дыхание ровное. На голове белая повязка. Ториэль подошла к нему, села на край кровати, взяла за руку. — Сынок, — сказала она. Азриэль не ответил. Он спал. — Мы здесь, — сказала она. — Мы рядом. Азгор встал у окна. Андайн села на стул. Шериф рядом. Папирус и Меттатон в дверях. — Он будет жить? — спросил Меттатон. — Будет, — сказал врач, который вошёл в палату. — Операция прошла успешно. Через неделю забудет. — Спасибо, — сказал Азгор. — Не за что, — сказал врач. Он посмотрел на Азриэля, на его родителей. — Вы можете остаться на ночь, — сказал он. — Но не шумите. — Мы тихо, — сказала Андайн. Врач ушёл. В палате стало тихо. Только капельница капала. Азриэль открыл глаза через час. — Мам? — прошептал он. — Я здесь, — сказала Ториэль. — Голова болит, — сказал Азриэль. — Пройдёт, — сказала Ториэль. — Я пить хочу. Ториэль налила воды, поднесла к его губам. — Пей. Азриэль сделал три глотка. — Всё, — сказал он. — Как ты? — спросил Азгор. — Нормально, — сказал Азриэль. — Спать хочется. — Спи, — сказала Андайн. — А вы останетесь? — спросил Азриэль. — Останемся, — сказал Шериф. — Все? — спросил Азриэль. — Все, — сказал Папирус. — Хорошо, — сказал Азриэль. Он закрыл глаза и снова уснул. В палате было тихо. Только дождь стучал по стеклу. Только капельница капала. Только сердца бились.