Монстры в Babybus

Ондин проснулся от того, что за окном кто-то громко разговаривал. Не кричал, нет — просто говорил на повышенных тонах, будто спорил сам с собой. Он открыл глаза, посмотрел на потолок. Серая краска, потрескавшаяся в углах, люстра с одной перегоревшей лампочкой. Обычное утро в обычной квартире. Но сегодня не совсем обычное — сегодня выходной. Альфис спала рядом, уткнувшись носом в его плечо. Её дыхание было ровным, спокойным, и она иногда вздыхала во сне, будто ей что-то снилось. Ондин не стал её будить. Она заслужила отдых — малыш ночью просыпался три раза, и Альфис вставала каждый раз, кормила, укачивала, пела колыбельные. Ондин тоже вставал, но не так быстро. Он осторожно выскользнул из-под одеяла, чтобы не разбудить её, натянул старые джинсы, футболку и пошёл в детскую. Малыш уже не спал — лежал в кроватке, смотрел в потолк и пускал пузыри. Увидел отца, улыбнулся беззубым ртом. — Привет, Альдин, — сказал Ондин. Малыш закряхтел. — Сам знаю, что голодный. Он взял его на руки, пошёл на кухню. На плите стояла кастрюля с кашей — Альфис сварила с вечера. Ондин разогрел, покормил сына. Тот ел не спеша, иногда отворачивался, иногда тянул ручки к ложке. — Не балуйся, — сказал Ондин. Малыш не слушался. — Как хочешь, — сказал Ондин. Он поставил кашу на стол, взял малыша на руки, походил по кухне. Альдин успокоился, прижался к отцу. — То-то, — сказал Ондин. Через полчаса малыш заснул. Ондин уложил его в кроватку, укрыл одеялом, поправил подушку. Постоял, посмотрел на него. Маленький, розовый, с синими глазами — как у него. И с жёлтыми — как у Андайн. Странные, но красивые. — Расти большой, — сказал Ондин. Он вышел из детской, закрыл дверь. На кухне он налил себе кофе, выпил залпом. Поставил кружку в раковину, надел куртку — чёрную, кожаную, потрёпанную, которую носил ещё в Подземелье. Сунул в карман телефон, ключи, немного денег. Альфис всё ещё спала. Он не стал её будить. Вышел на улицу. День был холодным, но солнечным. Настоящий осенний день, когда солнце ещё светит, но уже не греет. Ветер гонял по асфальту сухие листья, и они шуршали под ногами, как старые газеты. Люди шли по своим делам — кто-то в магазин, кто-то на работу, кто-то просто гулял с собаками. Обычный день в обычном городе. Ондин не знал, куда идти. Ноги сами несли его вперёд. Он свернул в парк, прошёл мимо фонтана, мимо детской площадки, мимо скамеек, где старики играли в домино. Всё было мирно и спокойно. Он сел на скамейку, достал телефон. Ни одного сообщения. Он не жаловался — иногда тишина лучше, чем сотня слов. — Привет, — сказал кто-то сзади. Ондин обернулся. За ним стоял Папирус. В доспехах, с красным шарфом, с костяным мечом за спиной. — Привет, — сказал Ондин. — ЧТО ДЕЛАЕШЬ? — спросил Папирус. — Сижу, — сказал Ондин. — Думаю. — О ЧЁМ? — О жизни, — сказал Ондин. — СКУЧНО, — сказал Папирус. — Скучно, — согласился Ондин. — МОЖЕТ, ПОЙДЁМ КУДА-НИБУДЬ? — спросил Папирус. — Куда? — спросил Ондин. — НЕ ЗНАЮ, — сказал Папирус. — В КАФЕ? В КИНО? НА КОНЦЕРТ? — На концерт? — переспросил Ондин. — МЕТТАТОН СЕГОДНЯ ВЫСТУПАЕТ, — сказал Папирус. — В ПАРКЕ. — Не хочу, — сказал Ондин. — ПОЧЕМУ? — Не люблю толпу, — сказал Ондин. — ТАМ НЕ ТОЛПА, — сказал Папирус. — ТАМ НЕСКОЛЬКО ЧЕЛОВЕК. — Всё равно, — сказал Ондин. — ТЫ СКУЧНЫЙ, — сказал Папирус. — Знаю, — сказал Ондин. — НО Я ТЕБЯ ВСЁ РАВНО ЛЮБЛЮ, — сказал Папирус. — Я тебя тоже, — сказал Ондин. Они замолчали. Затем Папирус сел рядом. — АЛЬДИН КАК? — спросил он. — Нормально, — сказал Ондин. — Растёт. — УЖЕ ГОВОРИТ? — Нет, — сказал Ондин. — Только кряхтит. — СКОРО ЗАГОВОРИТ, — сказал Папирус. — ДЕТИ БЫСТРО РАСТУТ. — Знаю, — сказал Ондин. — ТЫ СЧАСТЛИВ? — Да, — сказал Ондин. — А ты? — ТОЖЕ, — сказал Папирус. — НО СКУЧАЮ. — По ком? — спросил Ондин. — ПО САНСУ, — сказал Папирус. Ондин положил руку ему на плечо. — Он бы гордился тобой. — ДУМАЕШЬ? — Уверен, — сказал Ондин. — СПАСИБО, — сказал Папирус. — Не за что, — сказал Ондин. Они сидели на скамейке, смотрели на прохожих и молчали. — Пойдём кофе пить, — сказал Папирус. — Пойдём, — сказал Ондин. Они встали и пошли в сторону кафе. А за окном светило солнце. И это было главное. Они пришли в кафе. Маленькое, уютное, с деревянными столами и запахом корицы. За окном моросил дождь — мелкий, осенний, бесконечный, который начался ещё утром и, казалось, не собирался заканчиваться. Внутри было тепло, пахло кофе и свежей выпечкой. На стойке разложены пирожные — шоколадные, с кремом, с ягодами. За соседним столиком сидела молодая кошка с ноутбуком, что-то печатала и то и дело отпивала из кружки. У окна — старый пёс в кепке, читает газету, шуршит страницами. Обычное утро в обычном кафе. Но для них — особенное. Потому что они здесь вместе. Ондин заказал два капучино — себе и Папирусу, — и два круассана с шоколадной начинкой. Папирус заказал спагетти. Он всегда заказывал спагетти, даже в кафе, где их не было. Пришлось объяснять официанту, что такое спагетти. — ЭТО ТАКИЕ МАКАРОНЫ, — сказал Папирус. — ДЛИННЫЕ. С ТОМАТНЫМ СОУСОМ. — У нас нет макарон, — сказал официант. — ТОГДА ПРИНЕСИТЕ ТО, ЧТО ЕСТЬ, — сказал Папирус. Официант принёс лапшу. Папирус съел, не поморщился. — НЕПЛОХО, — сказал он. — НО НЕ СПАГЕТТИ. — В следующий раз пойдём в итальянский ресторан, — сказал Ондин. — ПОЙДЁМ, — согласился Папирус. Они ели, болтали о всякой ерунде. О том, что Альдин уже держит голову. О том, что Азриэль скоро выписывается. О том, что Меттатон готовит новое шоу. Обычные разговоры. Такие, которые не запоминаются, но именно из них и состоит счастье. Дверь кафе открылась. Вошёл Шериф Лабрадор. В синей форме, с медалью на груди, с фуражкой в руке. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, форма мятая, но он держался прямо. Он заказал кофе и бутерброд. Сел за столик у окна, достал телефон. Смотрел в экран, но не видел. Ондин заметил его. — Шериф! — крикнул он. — Иди к нам! Шериф поднял голову. Увидел Ондина и Папируса. Помялся секунду, потом встал, взял свой заказ и подошёл. — Привет, — сказал он. — ПРИВЕТ, — сказал Папирус. — Садись, — сказал Ондин. Шериф сел. — Ты чего такой грустный? — спросил Ондин. — Не грустный, — сказал Шериф. — Задумчивый. — О чём? — спросил Папирус. — О жизни, — сказал Шериф. — ВСЕ О НЕЙ ДУМАЮТ, — сказал Папирус. — НАДО ПРОСТО ЖИТЬ. — Легко сказать, — сказал Шериф. — А ТЫ ПОПРОБУЙ, — сказал Папирус. Шериф усмехнулся. — Попробую. Он отпил кофе. — Как Азриэль? — спросил Ондин. — Нормально, — сказал Шериф. — Ториэль сказала, что завтра выписывают. — Хорошо, — сказал Ондин. — А операция? — Успешно, — сказал Шериф. — Врач сказал, через неделю забудет. — Слава богам, — сказал Ондин. — Каким? — спросил Папирус. — Всем, — сказал Ондин. Они замолчали. — А ты как? — спросил Шериф. — Нормально, — сказал Ондин. — Живу. — Счастлив? — Да, — сказал Ондин. — А ты? — Тоже, — сказал Шериф. — Но переживаю. — Из-за чего? — спросил Папирус. — Из-за всего, — сказал Шериф. — Из-за работы, из-за семьи, из-за Андайн. — А что с Андайн? — спросил Ондин. — Ничего, — сказал Шериф. — Она просто... сложная. — Это ты ещё не знаешь её, — сказал Ондин. — Она может быть ещё сложнее. — Спасибо, успокоил, — сказал Шериф. — Не за что, — сказал Ондин. Они засмеялись. — ТЫ ЕЁ ЛЮБИШЬ? — спросил Папирус. — Да, — сказал Шериф. — Очень. — ТОГДА ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО, — сказал Папирус. — Ты думаешь? — спросил Шериф. — УВЕРЕН, — сказал Папирус. Шериф посмотрел на него. — Спасибо, — сказал он. — НЕ ЗА ЧТО, — сказал Папирус. Они доели, допили. — Пойдём, — сказал Ондин. — Я угощаю. — Не надо, — сказал Шериф. — Я сам. — Я сказал — угощаю, — сказал Ондин. — Ладно, — сказал Шериф. Ондин расплатился. Они вышли на улицу. Дождь кончился. Выглянуло солнце. — Хороший день, — сказал Шериф. — Хороший, — согласился Ондин. — ЛУЧШИЙ, — сказал Папирус. Они пошли в сторону парка. — Ты домой? — спросил Шериф. — Да, — сказал Ондин. — Надо к сыну. — А я на работу, — сказал Шериф. — А Я В ПАТРУЛЬ, — сказал Папирус. Они разошлись. Ондин шёл по улице, и ветер играл с его волосами. — Хороший день, — сказал он. Он улыбнулся. — Очень хороший. Он свернул за угол и скрылся из виду. В это время дома у Ториэль было тихо. За окном уже стемнело, и на улице начинался дождь — сначала мелкий, едва заметный, будто кто-то распылил воду из пульверизатора. Капли стучали по подоконнику, оставляя на стекле мокрые дорожки. Потом дождь усилился. Он барабанил по крыше, по стенам, по листьям деревьев, которые ещё не успели опасть. Ветер завывал в трубах, и где-то вдалеке хлопала неприкрытая дверь. Альдин спал в своей кроватке. Маленький, розовый, укрытый пушистым одеялом. Его дыхание было ровным, спокойным, и он иногда вздыхал во сне, будто ему что-то снилось. Рядом с кроваткой на стуле сидел плюшевый кит — подарок Андайн. Кит смотрел на малыша пуговичными глазами и улыбался. Азгор сидел за столом в гостиной. На нём были очки — старые, в металлической оправе, которые он надевал только когда писал документы. Обычно он не носил очки, но бумаги были мелкие, глаза уставали, и он сдавался. Перед ним лежали стопки бумаг — рапорты, заявки, протоколы. Всё то, что он ненавидел, но должен был делать. Он писал медленно, выводя каждую букву. Подпись, дата, печать. Подпись, дата, печать. Однообразно, скучно, но нужно. Вдруг за окном сверкнула молния. Яркая, белая, ослепительная. Азгор поднял голову. Через секунду грянул гром. Такой громкий, что стёкла в окнах задребезжали, а люстра на потолке качнулась. Альдин проснулся. Не заплакал — просто открыл глаза, посмотрел в потолок, заморгал. Потом нахмурился, будто пытался понять, что за шум. Потом всё-таки заплакал. Не сильно, не надрывно — скорее удивлённо. Азгор встал, подошёл к кроватке. — Тихо, — сказал он. — Это просто гром. Альдин не успокаивался. Азгор взял его на руки. Малыш был лёгким, тёплым, пах молоком и чем-то ещё — тем особенным, детским запахом, который невозможно забыть. — Не бойся, — сказал Азгор. — Я здесь. Он походил по комнате, покачивая малыша. Гром гремел снова, но уже не так страшно. Альдин всхлипывал, но постепенно затихал. — Ты как Андайн, — сказал Азгор. — Тоже не любишь грозу. Малыш не ответил. Он умел только кряхтеть. — Вырастешь — будешь сильным, — сказал Азгор. — Как твой отец. Альдин зевнул. — И умным, — добавил Азгор. — Как мать. Малыш закрыл глаза. — Спи, — сказал Азгор. Он постоял ещё немного, потом положил его в кроватку. Альдин вздохнул и затих. Азгор вернулся к столу, сел. Посмотрел на бумаги, на очки, на лампу, которая мигала от перепадов напряжения. — Чёрт, — сказал он. Он снял очки, протёр их краем рубашки. Надел обратно. Взял ручку. Подпись, дата, печать. Подпись, дата, печать. За окном всё ещё шёл дождь. Гром гремел, но уже реже. Молнии сверкали, но уже не так ярко. Вошла Ториэль. — Ты ещё не спишь? — спросила она. — Не могу, — сказал Азгор. — Бумаги. — Они подождут до утра, — сказала Ториэль. — Не подождут, — сказал Азгор. — А что случилось? — спросила Ториэль. — Ничего, — сказал Азгор. — Просто много работы. — Ты слишком много работаешь, — сказала Ториэль. — Кто-то должен, — сказал Азгор. — Ты король, — сказала Ториэль. — Ты можешь делегировать. — Не люблю делегировать, — сказал Азгор. — Тогда не жалуйся, — сказала Ториэль. — Я не жалуюсь, — сказал Азгор. — Жалуешься, — сказала Ториэль. Она подошла к нему, поцеловала в макушку. — Иди спать. — Позже, — сказал Азгор. Ториэль вздохнула, покачала головой. — Упрямый, — сказала она. Она вышла. Азгор остался один. Он посмотрел на кроватку, где спал Альдин. — Ради вас, — сказал он. Он снова взял ручку. Подпись, дата, печать. За окном дождь стихал. Гром замолк. Молнии погасли. Альдин спал. Азгор работал. Ночь тянулась медленно. Но она была тихой. И это было главное. Дождь прекратился. Не сразу — сначала он стал тише, потом затих совсем, и только капли срывались с крыш и листьев, падая в лужи с тихим, звонким звуком. Небо очистилось, и в просветах между тучами показались первые звёзды. Воздух стал свежим, прозрачным, и пахло мокрой землёй, листвой и чем-то ещё — тем особенным, осенним, что бывает только после дождя. В центре города, на главной площади, уже вовсю шёл концерт Меттатона. Сцена была яркой, с разноцветными огнями, дымом и лазерами. Колонки гремели так, что стёкла в ближайших домах дребезжали. Меттатон в розовых доспехах, с сияющим экраном-лицом и микрофоном в руке, носился по сцене, как угорелый. Его шарф развевался, каблуки сверкали, и он пел — громко, надрывно, иногда фальшивя, но с таким энтузиазмом, что это прощалось. На площади было много народу. Антропоморфные животные — кошки, собаки, кролики, ежи, белки — стояли, сидели, танцевали, хлопали. Кто-то принёс стулья, кто-то сидел на плечах у друзей, кто-то просто стоял и смотрел. Дети бегали между взрослыми, размахивая светящимися палочками. Продавцы торговали сахарной ватой, попкорном и воздушными шарами. Родственники полицейских тоже были здесь. Мать Шерифа — старата лабрадорша в коралровой куртке — сидела на скамейке, рядом с ней отец Шерифа, брат, его жена и Додо. Додо смотрел на сцену и улыбался. Мать Доби — старая доберманша — стояла с отцом Доби и младшей сестрой Доби. Родители Папийон сидели чуть поодаль, держась за руки. Они улыбались, но в их глазах была тревога — Папийон не было с ними. Ондин сидел на лавочке в стороне от сцены. Недалеко, чтобы слышать, но достаточно далеко, чтобы не толкаться. На нём была чёрная куртка, джинсы, кроссовки. Волосы распущены, ветер играет с ними. Он смотрел на сцену, но не видел. Он слушал песни, но не слышал. — Дурацкие песни, — сказал он. Меттатон пел про любовь, про звёзды, про то, как он крут. Ондин усмехнулся. — Дурак, — сказал он. К нему подошёл Шериф. — Можно? — спросил он. — Садись, — сказал Ондин. Шериф сел. — Ты чего один? — Думаю, — сказал Ондин. — О чём? — О жизни, — сказал Ондин. — О семье. О том, как всё сложно. — Сложно, — согласился Шериф. — Но интересно. — Интересно, — сказал Ондин. — Но трудно. — А ты хотел лёгкой жизни? — спросил Шериф. — Не знаю, — сказал Ондин. — Может, да. — Лёгкой жизни не бывает, — сказал Шериф. — Знаю, — сказал Ондин. — Но иногда хочется. — Хочется, — согласился Шериф. Они замолчали. Меттатон запел новую песню. Про то, как он звезда, и как все его любят. — Он правда верит в это? — спросил Шериф. — Не знаю, — сказал Ондин. — Может, да. Может, просто играет. — Он хороший актёр, — сказал Шериф. — Он хороший друг, — сказал Ондин. — Это главное. — Главное, — согласился Шериф. К ним подошёл Папирус. — ЧТО СИДИТЕ? — спросил он. — ПОЙДЁМ ТАНЦЕВАТЬ. — Не хочу, — сказал Ондин. — НЕ ХОЧУ, — сказал Шериф. — ВЫ СКУЧНЫЕ, — сказал Папирус. — Знаем, — сказал Ондин. Папирус сел рядом. — МНЕ НРАВИТСЯ, — сказал он. — ПЕСНИ ВЕСЁЛЫЕ. — Весёлые, — согласился Шериф. — НО ГЛУПЫЕ, — добавил Папирус. — Очень, — сказал Ондин. Они засмеялись. Меттатон закончил песню, поклонился. Толпа зааплодировала. Он побежал за кулисы, схватил бутылку воды, выпил. Вытер пот с экрана-лица. — Спасибо! — крикнул он. — Вы лучшие! — ДУРАК, — сказал Папирус. — Но талантливый, — сказал Шериф. — Это да, — сказал Ондин. Они сидели на скамейке, слушали музыку, смотрели на людей. — Как думаешь, — сказал Шериф. — Они когда-нибудь примут нас? — Кого? — спросил Ондин. — Монстров, — сказал Шериф. — И полицейских. Всех вместе. — Не знаю, — сказал Ондин. — Может, да. Может, нет. — А ты веришь? — спросил Шериф. — Верю, — сказал Ондин. — Но не знаю, когда это случится. — Главное — верить, — сказал Папирус. — Главное, — согласился Ондин. Меттатон запел новую песню. Про то, что нужно улыбаться, несмотря ни на что. — Хорошая песня, — сказал Шериф. — Неплохая, — сказал Ондин. — ОЧЕНЬ ХОРОШАЯ, — сказал Папирус. Они сидели на скамейке, слушали, и им было хорошо. — Пойдём, — сказал Ондин. — Я угощу вас кофе. — Пойдём, — сказал Шериф. — ПОЙДЁМ, — сказал Папирус. Они встали и пошли в сторону кафе. Концерт продолжался. Меттатон пел, танцевал, и его голос разносился по площади. А где-то в толпе стояла Андайн, смотрела на сцену и улыбалась. — Дурак, — сказала она. Но в её глазах была нежность. Она любила их всех. И это было главное. В темнице было сыро, темно и пахло плесенью. Каменные стены, покрытые мхом, уходили вверх, теряясь в темноте, где даже магические кристаллы не могли разогнать мрак. В воздухе пахло железом и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, что напоминало о крови, пролитой здесь давным-давно. Камеры были маленькими, тесными, с узкими лежаками, набитыми соломой, и тяжёлыми дверями, которые закрывались с глухим, давящим стуком. Время здесь тянулось медленно. Очень медленно. Каждый день был похож на предыдущий, и они уже перестали считать дни, недели, месяцы. Волк сидел на лежаке, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. Его сломанная рука давно зажила, но он всё равно иногда потирал её, будто надеялся, что боль вернётся и напомнит, что он ещё жив. Мамба свернулась в клубок в углу камеры и, казалось, спала. Но её красноватые глаза были открыты — они блестели в темноте, как два уголька. Антел сидела на лежаке, поджав колени к груди, и смотрела в потолок. Она не считала дни. Она просто ждала. Чего — не знала. — Скучно, — сказал Волк. — Скучно, — согласилась мамба. — Скучно, — добавила Антел. Они замолчали. В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, мерные — такие, которые не спутаешь с шагами обычного тюремщика. Волк поднял голову, мамба зашипела, Антел оторвала взгляд от потолка. Они знали эти шаги. Королевский Страж 02 — тот самый, который водил их на допросы, который стоял у двери, когда Азгор выносил приговор, который смотрел на них без жалости, но и без злобы. Просто делал свою работу. Он появился из темноты, его доспехи блестели в свете магических кристаллов, копьё за спиной сверкало. Он остановился у решётки, посмотрел на них. Его шлем был непроницаем, но они чувствовали его взгляд — холодный, оценивающий. — Пришёл поглазеть? — спросил Волк. — Нет, — ответил Страж 02. — Пришёл сказать. — Что? — спросила мамба. — Пока вы сидите здесь, — сказал Страж 02, — Альфис уже родила. Мальчик. Здоровый. Волк усмехнулся. — Поздравляю. — А ещё, — продолжил Страж 02, — Андайн встречается с Шерифом Лабрадором. — С кем? — переспросила Антел. — С Шерифом Лабрадором, — повторил Страж 02. — С полицейским. Тем самым, который вас ловил. — Она с ним встречается? — не поверил Волк. — Она же его чуть не убила. — И тем не менее, — сказал Страж 02. — Они вместе. — Странные они, — сказала мамба. — Странные, — согласился Волк. — А мы? — спросила Антел. — Мы здесь сидим. И ничего не знаем. — Теперь знаете, — сказал Страж 02. Он развернулся. — Погоди, — сказал Волк. — Зачем ты нам это рассказал? Страж 02 остановился. — Потому что вы должны знать, что жизнь продолжается. Даже без вас. — Без нас, — повторила Антел. — Без вас, — сказал Страж 02. Он ушёл. Шаги затихли. Волк смотрел на решётку. — Она родила, — сказал он. — А мы здесь. — А мы здесь, — сказала мамба. — А мы здесь, — сказала Антел. Они замолчали. — Как думаешь, — сказал Волк. — Они нас когда-нибудь выпустят? — Не знаю, — сказала мамба. — Может, да. Может, нет. — А если выпустят? — спросил Волк. — Тогда придётся жить дальше, — сказала Антел. — А если не выпустят? — Тогда умрём здесь, — сказала Антел. Волк усмехнулся. — Весело. — Не очень, — сказала мамба. — Не очень, — согласился Волк. Они замолчали. Где-то вдалеке капала вода. Где-то скрежетал металл. Волк лёг на лежак, закрыл глаза. — Скучно, — сказал он. — Скучно, — сказала мамба. — Скучно, — сказала Антел. Темница молчала. Она всегда молчала. Спустя некоторое время дома у Ториэль было тихо. За окном уже стемнело, и в комнате горел только настольный светильник — старый, с зелёным абажуром, который Ториэль привезла из Подземелья. Его мягкий, тёплый свет ложился на страницы книги, которую она держала в руках. Книга была старой, потрёпанной, с пожелтевшими страницами и выцветшей обложкой. Когда-то её читал Азгор, потом Ториэль, потом они читали её Азриэлю перед сном. Теперь она читала её сама. Для себя. Азгор сидел в кресле у камина, смотрел на огонь и думал о своём. В доме было тихо — только дрова потрескивали в камине, да за окном иногда проезжала машина. Азриэль спал в своей комнате, укрытый пушистым одеялом. Альдин спал в кроватке рядом с его кроватью — Альфис попросила побыть с ним пару часов, пока они с Ондином сходят в магазин. Ториэль перевернула страницу. Книга была о любви — о той самой, которая не умирает, даже когда всё вокруг рушится. О такой, как у неё с Азгором. Она читала и улыбалась. — О чём книга? — спросил Азгор, не поворачивая головы. — О любви, — ответила Ториэль. — Это хорошо, — сказал Азгор. — О любви нужно читать. — И говорить, — добавила Ториэль. — И говорить, — согласился Азгор. Он встал, подошёл к ней, поцеловал в макушку. — Я люблю тебя. — Я знаю, — сказала Ториэль. Она взяла его за руку. — Садись. Посиди со мной. Азгор сел рядом. — О чём думаешь? — спросила Ториэль. — О сыне, — сказал Азгор. — О внуке. О том, как быстро растут дети. — Растут, — сказала Ториэль. — И это хорошо. — Хорошо, — согласился Азгор. — Но грустно. — Почему? — Потому что скоро они станут взрослыми и уйдут. — Не уйдут, — сказала Ториэль. — Они всегда будут рядом. — Ты думаешь? — Уверена. Она перевернула страницу. — Как там Альдин? — спросил Азгор. — Спит, — сказала Ториэль. — Как и Азриэль. — Они похожи, — сказал Азгор. — Да, — сказала Ториэль. — Оба упрямые. — В кого бы? — усмехнулся Азгор. — В тебя, — сказала Ториэль. — И в тебя, — сказал Азгор. Они засмеялись. Вошла Альфис. — Мы вернулись, — сказала она. Ондин стоял за ней, с пакетами в руках. — Купили всё, — сказал он. — Молодцы, — сказала Ториэль. Она отложила книгу, встала. — Чай будете? — Будем, — сказала Альфис. Ториэль пошла на кухню. Ондин поставил пакеты на стол. — Как малыш? — спросил он. — Спит, — сказал Азгор. — Не беспокойтесь. — Хорошо, — сказал Ондин. Он сел на диван. Альфис села рядом. — Устала? — спросил Ондин. — Немного, — сказала Альфис. — Но это приятная усталость. — Знаю, — сказал Ондин. Он взял её за руку. Ториэль принесла чай. Разлила по чашкам. — Пейте, — сказала она. — Отдыхайте. — Спасибо, — сказала Альфис. Она взяла чашку, сделала глоток. — Вкусно. — Я знаю, — сказала Ториэль. Она села в кресло, взяла книгу. — О чём ты читаешь? — спросила Альфис. — О любви, — сказала Ториэль. — Это хорошая тема, — сказал Ондин. — Лучшая, — сказал Азгор. Они пили чай, болтали о всякой ерунде. О том, что Азриэль скоро выписывается. О том, что Альдин уже держит голову. О том, что Меттатон готовит новое шоу. Обычные разговоры. Такие, которые не запоминаются, но именно из них и состоит счастье. В комнате было тепло и уютно. За окном зажигались звёзды. Ночь обещала быть спокойной. Андайн сидела в своём кабинете и писала документы. На столе лежали бумаги — рапорты, заявки, протоколы. Всё то, что она ненавидела, но должна была делать. Она перебирала листы, ставила подписи, иногда откладывала ручку и смотрела в окно, где уже темнело. День был тяжёлым, но она привыкла. Она привыкла ко всему. В кабинете было тихо. Только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. На подоконнике стоял игрушечный кит — маленький Санс, который смотрел на неё пуговичными глазами. Она иногда поглядывала на него, но не улыбалась. Она работала. Вошёл Ондин. Без стука. Он никогда не стучался. — Ты занята? — спросил он. — Как видишь, — ответила Андайн, не поднимая головы. — Могу подождать. — Жди. Ондин сел на стул, положил ноги на стол. Андайн посмотрела на него. — Убери ноги. — Не хочу, — сказал Ондин. — Я сказала — убери. Ондин убрал. — Ты сегодня злая. — Я всегда злая, — сказала Андайн. — Нет, — сказал Ондин. — Сегодня особенно. — Просто устала, — сказала Андайн. — От чего? — От всего, — сказала Андайн. — От работы, от бумаг, от того, что я должна быть здесь, когда хочу быть там. — Где? — спросил Ондин. — Дома, — сказала Андайн. — С Шерифом. С Азриэлем. С вами. — Так иди, — сказал Ондин. — Не могу, — сказала Андайн. — Надо доделать. — Работа не волк, — сказал Ондин. — В лес не убежит, — закончила Андайн. Они замолчали. Андайн дописала, отложила ручку. — Всё, — сказала она. — Молодец, — сказал Ондин. — Знаю. Она встала, потянулась. — Пойдём. — Куда? — спросил Ондин. — Домой, — сказала Андайн. — Я хочу спать. — А ужин? — спросил Ондин. — Поедим дома. Она надела куртку, взяла ключи. — Ты идёшь? — Иду, — сказал Ондин. Они вышли. На улице было холодно. Ветер гонял сухие листья, и они шуршали под ногами, как старые газеты. Фонари горели, отбрасывая на асфальт жёлтые круги. — Как Альфис? — спросила Андайн. — Нормально, — сказал Ондин. — Устала. — А малыш? — Растёт, — сказал Ондин. — Скоро заговорит, — сказала Андайн. — Скоро, — согласился Ондин. Они дошли до дома. Андайн открыла дверь. Внутри было темно. Она включила свет. — Шериф? — позвала она. Никто не ответил. — Наверное, ещё на работе, — сказал Ондин. — Наверное, — сказала Андайн. Она разулась, прошла на кухню. — Есть хочешь? — Не очень, — сказал Ондин. — А я хочу, — сказала Андайн. Она открыла холодильник, достала яйца, хлеб, сыр. — Будешь? — Давай, — сказал Ондин. Андайн сделала яичницу. Села за стол. — Вкусно, — сказал Ондин. — Нормально, — сказала Андайн. Она ела молча, глядя в окно. — Ты скучаешь по нему? — спросил Ондин. — По ком? — спросила Андайн. — По Шерифу. — Немного, — сказала Андайн. — Но он скоро придёт. — Откуда знаешь? — спросил Ондин. — Знаю, — сказала Андайн. Она доела, убрала тарелки. — Пойду спать. — Иди, — сказал Ондин. — Я ещё посижу. Андайн ушла в спальню. Легла на кровать, закрыла глаза. Через час пришёл Шериф. — Ты спишь? — спросил он. — Нет, — сказала Андайн. Он разделся, лёг рядом. — Как дела? — спросил он. — Нормально, — сказала Андайн. — А у тебя? — Тоже, — сказал Шериф. — Додо скучает по тебе. — Я тоже по нему, — сказала Андайн. — Приходи в гости, — сказал Шериф. — Приду, — сказала Андайн. Она взяла его за руку. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — сказал Шериф. Они уснули. За окном светила луна. Утро было серым, холодным, с низкими облаками, которые висели над городом, как мокрое одеяло. За окном моросил дождь — мелкий, противный, который начался ещё ночью и, казалось, не собирался заканчиваться. Ветер гонял по асфальту мокрые листья, и они прилипали к лужам, как мокрые тряпки. Но для Азриэля этот день был особенным — его выписывали из больницы. Ондин проснулся рано. Альфис ещё спала, укрывшись одеялом с головой. Малыш спал в своей кроватке, и было тихо — не плакал, не кряхтел, просто лежал и смотрел в потолок своими сине-жёлтыми глазами. Ондин встал, натянул джинсы, футболку, накинул куртку. На кухне он заварил кофе, выпил залпом, поставил кружку в раковину. — Я в больницу, — сказал он, заглядывая в спальню. — Хорошо, — сонно ответила Альфис. — Передай привет. — Передам. Он вышел. Улица встретила его холодом и сыростью. Ондин застегнул куртку, поднял воротник. Дождь моросил в лицо, но он не обращал внимания. Он дошел до остановки, сел в автобус. Внутри было тепло, пахло мокрой одеждой и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что напоминало о утре, о дороге, о том, что скоро он увидит Азриэля. Автобус ехал долго. Останавливался на каждой остановке, впуская и выпуская людей. Ондин смотрел в окно, на мокрые улицы, на людей, которые спешили по своим делам. Ему некуда было спешить. Он просто ждал. В больнице было тихо. Коридоры пустовали, только медсестры иногда пробегали мимо. Ондин поднялся на третий этаж, прошёл в палату. Азриэль сидел на кровати, одетый — в джинсах, свитере, кроссовках. Его белая шерсть была чистой, рожки аккуратно причёсаны. Рядом стояла Ториэль, держала в руках пакет с вещами. Азгор стоял у окна, скрестив руки на груди. — Дядя Ондин! — закричал Азриэль, увидев его. — Привет, — сказал Ондин. Он подошёл, потрепал его по голове. — Ты как? — Нормально, — сказал Азриэль. — Голова не болит. — Хорошо, — сказал Ондин. — Тогда поехали домой. — Поехали, — сказал Азриэль. Он спрыгнул с кровати, обнял Ондина. — Спасибо, что пришёл. — Не за что, — сказал Ондин. Они вышли из палаты. Ториэль и Азгор следом. В коридоре их встретил врач — старый пёс в белом халате, с усталыми глазами и седой бородой. — Азриэль, — сказал он. — Ты молодец. Слушайся родителей и не болей. — Спасибо, — сказал Азриэль. Он пожал врачу лапу. — Выздоравливай, — сказал врач. Он ушёл. Они спустились на первый этаж, вышли на улицу. Дождь всё ещё моросил. — Садитесь в машину, — сказал Азгор. — Я подгоню. — Хорошо, — сказала Ториэль. Они стояли под козырьком, ждали. Азриэль смотрел на небо, на тучи, на мокрые деревья. — Скучно, — сказал он. — Потерпи, — сказал Ондин. — Сейчас поедем. — Я знаю, — сказал Азриэль. Азгор подогнал машину. Они сели. Ториэль на переднее сиденье, Ондин и Азриэль сзади. Машина тронулась. — Как Альдин? — спросил Азриэль. — Растёт, — сказал Ондин. — Уже голову держит. — Сильный, — сказал Азриэль. — Как ты, — сказал Ондин. Азриэль улыбнулся. Они ехали молча. За окном мелькали дома, деревья, фонари. Дождь постепенно стихал. — Я скучал по дому, — сказал Азриэль. — Дом скучал по тебе, — сказала Ториэль. — Правда? — спросил Азриэль. — Правда, — сказала Ториэль. Она повернулась к нему, улыбнулась. — Все скучали. — Даже тётя Андайн? — спросил Азриэль. — Даже она, — сказал Ондин. — Но не признается. — Я знаю, — сказал Азриэль. Он засмеялся. Машина остановилась у дома. — Приехали, — сказал Азгор. Они вышли. Азриэль побежал к двери. — Я первый! — Беги, — сказала Ториэль. Он открыл дверь, забежал внутрь. — Я дома! В гостиной сидели Альфис с малышом на руках. Она улыбнулась. — Привет, Азриэль. — Привет, — сказал Азриэль. Он подошёл, посмотрел на Альдина. — Он вырос, — сказал он. — Немного, — сказала Альфис. — Можно его подержать? — Позже, — сказала Альфис. — Сначала вымой руки. Азриэль побежал в ванную. Ториэль прошла на кухню, поставила чайник. Азгор сел в кресло. Ондин сел на диван. — Устал? — спросила Альфис. — Немного, — сказал Ондин. — Но это приятная усталость. — Знаю, — сказала Альфис. Азриэль вернулся, сел рядом с Ондином. — А где тётя Андайн? — спросил он. — На работе, — сказал Ондин. — Вечером придёт. — Жалко, — сказал Азриэль. — Она придёт, — сказала Ториэль. — Обязательно. — Я знаю, — сказал Азриэль. Он откинулся на спинку дивана. — Хорошо дома. — Хорошо, — сказал Ондин. Они сидели в гостиной, пили чай, болтали. За окном выглянуло солнце. Дождь кончился.