Монстры в Babybus

Азриэль сидел на диване, листал телефон и скучал. За окном уже темнело, и в комнате горел только настольный светильник — старый, с зелёным абажуром, который Ториэль привезла из Подземелья. Его мягкий, тёплый свет ложился на стены, на ковёр, на игрушки, разбросанные по полу. Азриэль ждал ужина, но есть не хотелось — хотелось чего-то другого. Чего-то весёлого, шумного, с друзьями. Телефон завибрировал. Он открыл сообщение. От Лили. «Азриэль, привет! Мы с классом хотим прийти к тебе в гости. С ночёвкой. Все. Можно?» Азриэль прочитал сообщение два раза. Потом три. Сердце заколотилось. Он вскочил с дивана, побежал на кухню. — Мам! — закричал он. Ториэль стояла у плиты, помешивала суп. Она обернулась. — Что случилось? — Лили написала! Они хотят прийти ко мне в гости! С ночёвкой! Все! — Все? — переспросила Ториэль. — Все! Одноклассники! Можно? Ториэль выключила плиту, вытерла руки о полотенце. — Ты уверен, что хочешь этого? После больницы? — Уверен! — сказал Азриэль. — Я уже здоров. Врач сказал. — Врач сказал, что тебе нужен покой, — сказала Ториэль. — Покой? — Азриэль засмеялся. — С ночёвкой будет весело, а не покой. Ториэль посмотрела на него. В его глазах горел тот самый огонь, который она видела, когда он был маленьким. Огонь жизни. — Ладно, — сказала она. — Пусть приходят. — Правда? — Азриэль подпрыгнул. — Правда. Но чтобы никакого беспорядка. — Хорошо! — закричал Азриэль. Он побежал в комнату, чтобы ответить Лили. В гостиную зашла Андайн. Она слышала разговор. — Не очень хорошая идея, — сказала она. — Почему? — спросила Ториэль. — Потому что они жрут чипсы и сухарики, и запивают это колой, — сказала Андайн. — А потом у них болит живот, они не спят, и ты не спишь. Ториэль усмехнулась. — А ты как будто так не делаешь? — спросила она. — Я? — Андайн удивилась. — Я ем чипсы. И сухарики. И пью колу. Но я не жру. Я ем с чувством, с толком, с расстановкой. — Ага, — сказала Ториэль. — Помню, как ты в прошлую пятницу съела три пачки чипсов за вечер. — Я была голодна, — сказала Андайн. — И живот болел? — спросила Ториэль. — Немного, — призналась Андайн. — Вот видишь, — сказала Ториэль. — А детям тем более нельзя. Но они сами решат. — А если они отравятся? — спросила Андайн. — Не отравятся, — сказала Ториэль. — Я присмотрю. — А если разнесут дом? — спросила Андайн. — Уберут, — сказала Ториэль. — Я заставлю. — А если они не уснут? — Тогда я спою им колыбельную, — сказала Ториэль. — Или ты споёшь. — Я? — Андайн скривилась. — Я не умею петь. — А ты попробуй, — сказала Ториэль. — Детям понравится. — Нет, — сказала Андайн. — А зря, — сказала Ториэль. Она улыбнулась. — Не бойся. Дети — это хорошо. — Я не боюсь, — сказала Андайн. — Я просто... переживаю. — Это нормально, — сказала Ториэль. — Ты же тётя. — Тётя, — согласилась Андайн. Она вздохнула. — Ладно. Пусть приходят. Но если что — я свалю. — Куда? — спросила Ториэль. — К Шерифу, — сказала Андайн. — Или в казарму. Или просто на улицу. — Не сваливай, — сказала Ториэль. — Поможешь. — Чем? — спросила Андайн. — Чем сможешь, — сказала Ториэль. Андайн вздохнула. — Ладно. Она пошла в гостиную, села на диван. Азриэль прибежал из комнаты. — Мам! Они придут в субботу! В шесть вечера! — Хорошо, — сказала Ториэль. — Я приготовлю угощение. — И чипсы? — спросил Азриэль. — И чипсы, — сказала Ториэль. — И сухарики? — И сухарики. — И колу? — И колу. Азриэль подпрыгнул. — Ура! Андайн покачала головой. — Чипсы, сухарики, кола... — пробормотала она. — Дети испортят желудки. — А ты испортила? — спросила Ториэль. — Нет, — сказала Андайн. — У меня железный желудок. — И у них будет, — сказала Ториэль. — Со временем. Андайн не ответила. Она смотрела на Азриэля, который бегал по комнате и что-то выкрикивал. — Он счастлив, — сказала она. — Да, — сказала Ториэль. — И это главное. Андайн посмотрела на неё. — Ты опять говоришь «и это главное». — А что? — спросила Ториэль. — Это правда. — Правда, — согласилась Андайн. Она улыбнулась. — Ладно. Пусть приходят. — Пусть, — сказала Ториэль. Они пошли ужинать. В субботу к шести вечера дом Ториэль превратился в штаб по приёму десанта. Азриэль нарядился в свою лучшую футболку — синюю, с изображением звезды, — и уже в пятый раз подбегал к окну, выглядывая, не идут ли гости. Ториэль накрывала на стол — чипсы, сухарики, кола, печенье, фрукты. Андайн сидела в кресле, смотрела на всё это и молчала. — Ты чего такая напряжённая? — спросил Ондин. — Чую неладное, — сказала Андайн. — Не каркай, — сказала Альфис, укачивая малыша. — Я не каркаю, — сказала Андайн. — Я предупреждаю. В дверь позвонили. Резко, требовательно, так, что стёкла в окнах задрожали. Азриэль побежал открывать. Андайн встала, поправила футболку. — Держитесь, — сказала она. Азриэль открыл дверь. На пороге стояли они. Дети. Много детей. Очень много. Лили в розовом платье, Утя с красным бантом на шее, Тимоти в очках, Цыпа с рюкзаком за спиной. И ещё кто-то. И ещё. И ещё. Коридор заполнился голосами, смехом, топотом. — Здравствуйте! — закричали они хором. — Здравствуйте, — сказал Азриэль. Он отошёл в сторону, пропуская их. Они ввалились в коридор, как лавина. Кто-то сразу побежал в гостиную, кто-то на кухню, кто-то в туалет. Андайн стояла в дверях гостиной и смотрела на это. — Двадцать-тридцать, — прошептала она. — Ахуеть. Ондин подошёл к ней. — Давай помогу. — Чем? — спросила Андайн. — Не знаю, — сказал Ондин. — Но чем-нибудь. — Беги, — сказала Андайн. Ондин пошёл в гостиную. Альфис сидела в кресле с малышом на руках. Дети обступили её, рассматривали Альдина. — Какой маленький! — сказала Лили. — Какой смешной! — сказала Утя. — А можно его погладить? — спросил Тимоти. — Только осторожно, — сказала Альфис. Дети гладили малыша по голове, по щекам, по ручкам. — Он тёплый, — сказала Лили. — Живой, — сказала Утя. — Конечно, живой, — сказал Азриэль. Он стоял рядом, улыбался. Андайн смотрела на это и чувствовала, как внутри нарастает паника. — Надо валить, — сказала она. — Куда? — спросил Ондин, подходя. — На дачу, — сказала Андайн. — В деревню. — Сейчас? — спросил Ондин. — Сейчас, — сказала Андайн. — Собирай вещи. — А как же дети? — А что дети? — спросила Андайн. — Ториэль справится. — А мы? — спросил Папирус, который стоял в дверях. — Мы едем, — сказала Андайн. — КУДА? — спросил Папирус. — В деревню, — сказала Андайн. — Где мы жили с Ондином. — ЗАЧЕМ? — Чтобы не слышать этот гам, — сказала Андайн. — ХОРОШАЯ ИДЕЯ, — сказал Папирус. Он пошёл собирать вещи. Альфис подошла к Андайн. — Ты серьёзно? — спросила она. — Серьёзнее некуда, — сказала Андайн. — А малыш? — Малыш с нами, — сказала Андайн. — Ты же с нами едешь? — Еду, — сказала Альфис. — Тогда собирайся. Они собрались за пятнадцать минут. Андайн сунула в рюкзак сменную футболку, джинсы, носки. Ондин взял свой телефон, зарядку, книгу. Альфис собрала вещи малыша — памперсы, бутылочки, пелёнки, игрушки. Папирус взял свой меч, шарф и пакет с пончиками. — ВСЁ, — сказал он. — Я ГОТОВ. Они вышли на улицу. Андайн села за руль, завела машину. Двигатель взревел. Ондин сел рядом, Альфис с малышом сзади, Папирус рядом с ней. — Поехали, — сказала Андайн. Она выжала газ. Машина тронулась. Они ехали по городу, мимо домов, магазинов, фонарей. Дождь моросил, но Андайн не обращала внимания. — А компы? — сказала она вдруг. — Что? — спросил Ондин. — Компьютеры, — сказала Андайн. — И приставки. Мы их забыли. — Бля, — сказал Ондин. — Че такое? — спросила Альфис. — Компы забыли, — сказал Ондин. — И приставки. — И что? — спросила Альфис. — А то, — сказала Андайн. — Сидеть без них скучно. — А мы не для скуки едем, — сказала Альфис. — Мы для тишины. — Тишина без компов — это скука, — сказал Ондин. — НЕ СКУЧНО, — сказал Папирус. — Я РАССКАЖУ СТРАШНЫЕ ИСТОРИИ. — Страшные? — переспросила Андайн. — ОЧЕНЬ СТРАШНЫЕ, — сказал Папирус. — Давай, — сказал Ондин. Папирус начал рассказывать. Про скелетов, про призраков, про тёмные леса. Альфис слушала, улыбалась. Малыш спал. Андайн смотрела на дорогу. — Неплохо, — сказала она. — ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО, — сказал Папирус. Он продолжал рассказывать. Машина ехала по траве. Вокруг были поля, леса, деревни. — Скоро приедем, — сказала Андайн. — ХОРОШО, — сказал Папирус. Они замолчали. За окном темнело. Впереди показалась деревня. Дети заметили не сразу. Сначала было весело — они бегали по дому, играли в догонялки, смотрели мультики, ели чипсы и сухарики, запивая всё колой. Лили пыталась организовать тихие игры, но Тимоти уронил вазу, Цыпа пролил сок на ковёр, а волчонок — тот самый, который на перемене пытался задирать Азриэля, — громко спорил с кем-то о том, кто первый будет играть в приставку. — А где взрослые? — спросила Утя, оглядываясь. — Тётя Ториэль на кухне, — сказала Лили. — А остальные... Она замолчала. — А остальные куда-то исчезли, — сказал волчонок. — Может, в магазин ушли? — предположил Тимоти. — Без нас? — удивился Цыпа. — Они взрослые, — сказала Лили. — Они могут. — А Азриэль? — спросила Утя. — Азриэль в туалете, — сказал волчонок. — Тогда позовём его, — сказала Лили. Она пошла к туалету, постучала. — Азриэль! Выходи! — Сейчас, — сказал Азриэль из-за двери. Он вышел через минуту. — Чего? — Взрослые пропали, — сказала Лили. — Как пропали? — не понял Азриэль. — Ушли куда-то, — сказал волчонок. — Мы обыскали весь дом. Только твоя мама на кухне. Азриэль нахмурился. — Странно. Он пошёл на кухню. — Мам, а где все? — Уехали, — сказала Ториэль спокойно. — Куда? — В деревню, — сказала Ториэль. — Отдохнуть. — А мы? — спросил Азриэль. — А вы остаётесь, — сказала Ториэль. — Со мной. — Но... — Никаких «но», — сказала Ториэль. — Вы будете веселиться, а они отдохнут. — Ладно, — сказал Азриэль. Он вернулся к детям. — Они уехали в деревню, — сказал он. — Отдыхать. — А когда вернутся? — спросила Утя. — Не знаю, — сказал Азриэль. — Завтра, наверное. — А мы без них? — спросил волчонок. — Мы с моей мамой, — сказал Азриэль. — Она справится. — Она одна? — спросил Тимоти. — Одна, — сказал Азриэль. — Но она сильная. Дети переглянулись. — Ладно, — сказала Лили. — Тогда продолжим играть. Они пошли в гостиную. В это время в машине Андайн вдруг ударила себя по лбу. — Блять, — сказала она. — Что? — спросил Ондин. — Сын преступника, — сказала Андайн. — Волчонок. Он же там. — И что? — спросил Ондин. — А то, — сказала Андайн. — Он может что-нибудь учудить. — Ториэль присмотрит, — сказал Ондин. — Ториэль одна, — сказала Андайн. — А их там двадцать-тридцать. — Ты преувеличиваешь, — сказал Ондин. — Их пятнадцать. — Пятнадцать, двадцать, какая разница? — сказала Андайн. — Он может украсть что-нибудь, сломать, подраться. — Ты параноик, — сказал Ондин. — А ты наивный, — сказала Андайн. Она достала телефон, набрала номер. — Ториэль? — сказала она. — Я, — ответила Ториэль. — Слушай. Сын преступника. Волчонок. Присмотри за ним. — Он в гостиной, — сказала Ториэль. — Играет с остальными. — Он может что-нибудь сделать, — сказала Андайн. — Украсть, сломать, подраться. — Не сделает, — сказала Ториэль. — Я присмотрю. — Обещаешь? — Обещаю. — Ладно, — сказала Андайн. — Держи меня в курсе. — Хорошо, — сказала Ториэль. Она положила трубку. Андайн убрала телефон. — Ну что? — спросил Ондин. — Присмотрит, — сказала Андайн. — Но я всё равно переживаю. — Ты всегда переживаешь, — сказал Ондин. — Это моя работа, — сказала Андайн. — Твоя работа — быть капитаном, — сказал Ондин. — А дома ты просто тётя. — Тётя, которая переживает, — сказала Андайн. — Это нормально, — сказал Ондин. — Знаю, — сказала Андайн. Она сжала руль. — Ладно. Поехали дальше. Машина тронулась. В деревне их ждал старый дом. Тот самый, где они жили когда-то. Где сажали картошку, где прятались от всего мира. — Приехали, — сказала Андайн. Она выключила двигатель. Они вышли. Вокруг было тихо. Только ветер шумел в деревьях, да где-то вдалеке лаяла собака. — Хорошо, — сказал Ондин. — Хорошо, — сказала Альфис. — ОЧЕНЬ ХОРОШО, — сказал Папирус. Они зашли в дом. Внутри было пыльно, но уютно. — Надо убраться, — сказала Альфис. — Потом, — сказала Андайн. Она села на диван. — Сейчас я хочу отдохнуть. — Отдыхай, — сказал Ондин. Он сел рядом. Альфис пошла укладывать малыша. Папирус осматривал комнаты. — ЗДЕСЬ ХОРОШО, — сказал он. — Да, — сказала Андайн. — Здесь хорошо. Она закрыла глаза. За окном темнело. Ночь обещала быть спокойной. Лили заметила её случайно. На столе Ондина, среди каких-то бумаг и книг, лежала странная штука — маленькая, металлическая, с мигающим светодиодом. Лили подошла поближе, взяла её в руки. Предмет был лёгким, гладким, и на одном конце было небольшое отверстие. Она не знала, что это. В их мире таких не было. Дети не курили, взрослые — тоже. Только монстры иногда позволяли себе странные привычки. — Что это? — спросила она у Ути. Утя пожала плечами. — Не знаю. — Может, игрушка? — предположил Тимоти. — Похоже на фонарик, — сказал Цыпа. Лили повертела предмет в руках. Нашла кнопку. Нажала. Светодиод замигал ярче. Она поднесла странную штуку ко рту и затянулась. Горячий, сладковатый пар наполнил её лёгкие. Она закашлялась, выронила предмет. Тот упал на пол, покатился под стол. — Ты что делаешь?! — закричала Утя. — Не знаю, — сказала Лили, вытирая губы. — Просто... затянулась. — Это опасно! — сказал Тимоти. — Откуда ты знаешь? — спросила Лили. — Не знаю, — сказал Тимоти. — Но выглядит опасно. — Ничего со мной не случилось, — сказала Лили. Она нагнулась, подняла предмет. — Не трогай его больше, — сказала Утя. — Ладно, — сказала Лили. Она положила электронную сигарету на место. В гостиную вошла Ториэль. — Дети, ужин готов, — сказала она. Они пошли на кухню. Ториэль заметила странный предмет на столе. Взяла его в руки. Понюхала. Нахмурилась. — Это Ондина, — сказала она. — Электронная сигарета. — Что это? — спросила Лили. — Не твоего ума дело, — сказала Ториэль. — И не трогайте чужие вещи. — Хорошо, — сказала Лили. Она села за стол. Дети ели, болтали, смеялись. А в деревне Андайн сидела на крыльце, смотрела на звёзды. — Как думаешь, они там справятся? — спросил Ондин, выходя к ней. — Должны, — сказала Андайн. — Ты переживаешь. — Да. — Не переживай, — сказал Ондин. — Ториэль опытная. — Знаю, — сказала Андайн. — Но всё равно. Она вздохнула. — Ладно. Пойду спать. — Иди, — сказал Ондин. Он остался на крыльце. Андайн зашла в дом. Внутри было тихо. Альфис уже спала с малышом. Папирус спал на диване, укрывшись пледом. Андайн легла на кровать. За окном светила луна. Она закрыла глаза. В доме Ториэль дети не спали. Они играли в настольные игры, смотрели фильмы, болтали. — А где тётя Андайн? — спросил волчонок. — Уехала, — сказал Азриэль. — А когда вернётся? — Завтра. — Жалко, — сказал волчонок. — Она весёлая. — Весёлая? — удивился Азриэль. — Она страшная. — Но весёлая, — сказал волчонок. Он засмеялся. Дети тоже засмеялись. Ториэль сидела в кресле, вязала шарф. — Не шумите, — сказала она. — Соседи услышат. — А у вас есть соседи? — спросил Тимоти. — Есть, — сказала Ториэль. — Хорошие. — Они не пожалуются? — спросила Утя. — Не пожалуются, — сказала Ториэль. — Они привыкли. Дети затихли. — А можно мы пойдём гулять? — спросила Лили. — Поздно, — сказала Ториэль. — Завтра. — Ладно, — сказала Лили. Она зевнула. — Я спать. — Я тоже, — сказала Утя. Дети начали расходиться по комнатам. Ториэль убрала вязание, встала. — Спокойной ночи, — сказала она. — Спокойной ночи, — ответили дети. Она выключила свет. В доме стало тихо. Только за окном шумел ветер. И где-то вдалеке лаяла собака. В деревне было тихо. За окном уже стемнело, и в комнате горела только керосиновая лампа — старенькая, с закопчённым стеклом, которую Андайн нашла в чулане. Её жёлтый, дрожащий свет ложился на стены, на стол, на лица. На столе стояли тарелки с едой — картошка, хлеб, солёные огурцы, сало. Бутылки с водкой, с вином, с самогоном, который оставил прежний хозяин. Ондин разлил по стаканам. — За что пьём? — спросил он. — За тишину, — сказала Андайн. — За детей, — сказала Альфис. — ЗА ДРУЗЕЙ, — сказал Папирус. Они чокнулись, выпили. — Хорошо, — сказал Ондин. — Хорошо, — сказала Андайн. Она откусила огурец, поморщилась. — Солёный. — А ты что хотела? — спросил Ондин. — Сладкий? — Не знаю, — сказала Андайн. — Но не такой. Она выпила ещё. — А пойдём в баню? — спросил Папирус. — В баню? — переспросил Ондин. — ДА, — сказал Папирус. — Я НИКОГДА НЕ БЫЛ В БАНЕ. — И я, — сказал Ондин. — И я, — сказала Альфис. — И я, — сказала Андайн. — ТОГДА ПОЙДЁМ, — сказал Папирус. Они вышли на улицу. Баня стояла в конце огорода — маленькая, бревенчатая, с трубой, из которой уже шёл дым. Ондин растопил её ещё днём, когда они приехали. Внутри было темно, пахло деревом, дымом и чем-то ещё — тем особенным, банным запахом, который невозможно забыть, если хоть раз его вдохнул. Они зашли внутрь. В предбаннике было прохладно. На лавках лежали веники — берёзовые, дубовые. На вешалке висели полотенца. — Раздевайтесь, — сказал Ондин. — Здесь? — спросила Альфис. — Здесь, — сказал Ондин. — Не стесняйтесь. Они разделись. Завернулись в простыни. Зашли в парилку. Там было жарко. Очень жарко. Пар поднимался от каменки, и воздух был влажным, тяжёлым. Андайн закашлялась. — Ненавижу жару, — сказала она. — А ТЫ НЕ НАДО, — сказал Папирус. — Что — не надо? — спросила Андайн. — НЕНАВИДЕТЬ, — сказал Папирус. — ЭТО ПОЛЕЗНО. — Для кого? — спросила Андайн. — ДЛЯ ВСЕХ, — сказал Папирус. Он сел на нижнюю полку. Ондин поддал пар. Ковш воды на каменку — и шипение, и облако горячего пара. — Ох, — сказал Ондин. — Ох, — сказала Альфис. — ОХ, — сказал Папирус. — Ох, — сказала Андайн. Она села на нижнюю полку, прижалась спиной к стене. — Как ты? — спросил Ондин. — Жарко, — сказала Андайн. — Но терпимо. — Терпи, — сказал Ондин. — Потом легче будет. — Когда? — спросила Андайн. — Когда привыкнешь, — сказал Ондин. — Не привыкну, — сказала Андайн. — Привыкнешь, — сказал Ондин. — Ты всё говоришь «привыкнешь», — сказала Андайн. — Потому что это правда, — сказал Ондин. Она вздохнула. Альфис сидела на верхней полке, положив голову на руки. Ей было хорошо. Тепло расслабляло мышцы, успокаивало нервы. Малыш остался в доме — спал в кроватке, укрытый пушистым одеялом. — Я люблю баню, — сказала она. — А я нет, — сказала Андайн. — А ты попробуй, — сказала Альфис. — Может, понравится. — Не понравится, — сказала Андайн. — А ты не загадывай, — сказала Альфис. — Ладно, — сказала Андайн. Она закрыла глаза. Ондин поддал ещё пару. — Ох, — сказал он. — Ох, — сказала Альфис. — ОХ, — сказал Папирус. — Ох, — сказала Андайн. Они сидели в тишине. Только пар шипел, да где-то за стеной потрескивали дрова. — А вы знаете, — сказал Папирус. — Я БОЮСЬ ВОДЫ. — Знаем, — сказал Ондин. — Ты говорил. — НО В БАНЕ НЕ СТРАШНО, — сказал Папирус. — ЗДЕСЬ ПАР, А НЕ ВОДА. — Это другое, — сказал Ондин. — ДРУГОЕ, — согласился Папирус. Он взял веник, похлопал себя по спине. — ХОРОШО. — Хорошо, — сказала Альфис. — Хорошо, — сказал Ондин. — Хорошо, — сказала Андайн. Она открыла глаза. — Ладно. Может, не так уж и плохо. — Я же говорил, — сказал Ондин. — Не умничай, — сказала Андайн. Она улыбнулась. Они сидели в парилке, парились, болтали о всякой ерунде. — Как думаешь, что там дети делают? — спросила Альфис. — Играют, — сказал Ондин. — Веселятся. — А Ториэль? — спросил Папирус. — Ториэль с ними, — сказала Андайн. — Присматривает. — Она справится, — сказал Ондин. — Справится, — сказала Андайн. Она вздохнула. — Ладно. Хватит париться. Она встала. — Пойду, выйду. — Выходи, — сказал Ондин. Андайн вышла в предбанник. Обернулась в простыню, села на лавку. — Хорошо, — сказала она. За ней вышли остальные. — Чай? — спросил Ондин. — Чай, — сказала Альфис. — ЧАЙ, — сказал Папирус. Ондин поставил чайник. Они сидели в предбаннике, пили чай с травами, ели сушки. — Хороший вечер, — сказала Альфис. — Хороший, — сказал Ондин. — ЛУЧШИЙ, — сказал Папирус. Андайн не ответила. Она смотрела в окно, где светили звёзды. — Спасибо, что поехали, — сказала она. — Не за что, — сказал Ондин. — Всегда пожалуйста, — сказала Альфис. — ЗА ДРУЗЕЙ, — сказал Папирус. Они чокнулись кружками. В доме было тепло. За окном темнело. Они сидели и молчали. Им было хорошо. Утро пришло незаметно, прокралось в комнату сквозь неплотно задернутые шторы бледным, еще неярким светом. На улице только начинало светать, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь тонкую ткань, ложились на пол золотистыми, дрожащими полосами. В доме было тихо — только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался далеким, почти нереальным, будто доносился из другого мира. Дети спали в гостиной. Кто-то на диване, кто-то на полу, кто-то укрылся пледом, кто-то просто заснул в кресле, поджав ноги. Телевизор давно выключился, и экран его был черным и пустым, отражая бледные блики утреннего света. Комната была завалена игрушками, подушками, одеялами — всем тем, что дети растащили по углам вчера вечером. В воздухе пахло чипсами, колой и чем-то еще — тем особенным, детским запахом, который бывает только после шумных ночевок. Азриэль проснулся первым. Он лежал на диване, укрытый пледом, и смотрел в потолок, разглядывая трещины в штукатурке. Рядом с ним, на полу, свернувшись калачиком, спала Лили. Ее розовое платье сбилось, уши прижались к голове, и она тихо посапывала, иногда вздыхая во сне. Ее мордочка была безмятежной, и Азриэль подумал, что она похожа на маленького кролика из сказки, которую мама читала ему перед сном. Он не стал ее будить. Он осторожно встал, стараясь не скрипеть половицами, и прошел на кухню. Ториэль уже была там. Она сидела за столом, обхватив руками кружку с горячим кофе, и смотрела в окно. На ней был старый, выцветший халат, который она носила еще в Подземелье, и волосы ее были растрепаны, но она выглядела спокойной и умиротворенной. На столе перед ней лежала раскрытая книга, но она не читала — она просто смотрела на улицу, где медленно поднималось солнце. — Доброе утро, — сказал Азриэль, садясь рядом. — Доброе, — ответила Ториэль, поворачиваясь к нему. — Выспался? — Да, — сказал Азриэль. — А ты? — Немного, — призналась Ториэль. — Дети шумели до полуночи. — Извини, — сказал Азриэль. — Не извиняйся, — сказала Ториэль. — Это нормально. Я сама была молодой. — Ты была молодой? — удивился Азриэль. — Была, — сказала Ториэль с улыбкой. — Очень давно. — И ты тоже шумела? — И я тоже, — сказала Ториэль. — И даже больше. Она налила ему чаю. — Будешь есть? — Не хочу, — сказал Азриэль. — Спать хочу. — Иди спать, — сказала Ториэль. — Не могу, — сказал Азриэль. — Проснулся. — Тогда посиди со мной, — сказала Ториэль. Азриэль кивнул. Они сидели на кухне, пили чай, молчали. Тишина была приятной — не тягостной, а какой-то домашней, уютной. За окном начинался новый день, и в его свете все казалось простым и понятным. В гостиной начали просыпаться дети. Первой открыла глаза Лили. Она села на полу, потёрла кулачками глаза, огляделась. Рядом с ней, на диване, спал Тимоти, его очки съехали набок, и он тихо посапывал. Утя спала в кресле, поджав ноги, и ее красный бант съехал набок. — Утро уже? — спросила Лили сонным голосом. — Утро, — сказал Тимоти, не открывая глаз. — А где завтрак? — спросил Цыпа, который спал на полу и уже успел проснуться. — Скоро, — сказал волчонок, который тоже проснулся и сидел на диване, почесывая затылок. — Тётя Ториэль готовит. — А что готовит? — спросила Утя, открывая глаза. — Не знаю, — сказал волчонок. — Сейчас узнаем. Он встал, потянулся и пошел на кухню. — Доброе утро, — сказал он, входя. — Доброе, — сказала Ториэль. — Садись. — Спасибо, — сказал волчонок. Он сел за стол. Дети потянулись на кухню один за другим. Кто-то еще сонный, кто-то уже бодрый, кто-то хотел есть, кто-то пить. Они садились за стол, зевали, болтали, спрашивали, что будет на завтрак. Ториэль поставила на стол кашу, бутерброды с сыром и колбасой, чай, печенье. — Ешьте, — сказала она. — Спасибо, — сказали дети. Они ели, болтали, смеялись. Кто-то рассказывал смешные истории, кто-то делился планами на день, кто-то просто слушал и улыбался. — А когда взрослые вернутся? — спросила Лили. — Сегодня, — сказал Азриэль. — Наверное. — А во сколько? — спросил Тимоти. — Не знаю, — сказал Азриэль. — Надо позвонить. Он взял телефон, набрал номер Ондина. Гудки были долгими, и он уже подумал, что дядя не ответит, но на пятом гудке в трубке раздался сонный голос. — Алло? — сказал Ондин. — Дядя Ондин, — сказал Азриэль. — Вы когда вернетесь? — К вечеру, — сказал Ондин, зевая. — Не раньше. — А что мы будем делать? — спросил Азриэль. — Что хотите, — сказал Ондин. — Главное, чтобы дом не разнесли. — Хорошо, — сказал Азриэль. Он положил трубку. — К вечеру, — сказал он детям. — Долго, — сказал волчонок. — Ничего, — сказала Ториэль. — Найдем чем заняться. — Чем? — спросила Утя. — Пойдем гулять, — сказала Ториэль. — В парк. — Ура! — закричали дети. Они быстро доели, собрались. Кто-то надел куртки, кто-то шапки, кто-то просто выбежал на улицу, не одеваясь. Ториэль надела пальто, взяла ключи, проверила, все ли готовы. — Все готовы? — спросила она. — Да, — сказали дети. — Тогда пошли. Они вышли на улицу. День был холодным, но солнечным. Небо было чистым, и солнце светило ярко, обещая хорошую погоду. Ветер был слабым, и листья на деревьях почти не шевелились. — Хорошо, — сказала Лили. — Хорошо, — сказала Утя. — Хорошо, — сказал Тимоти. — Хорошо, — сказал Цыпа. — Хорошо, — сказал волчонок. Они пошли в парк. Дорога была недолгой — всего через два квартала. Они шли по улице, болтая и смеясь, и прохожие улыбались им, глядя на эту веселую, шумную компанию. В парке было пусто. Скамейки были мокрыми после вчерашнего дождя, и дети не садились. Они бегали по дорожкам, играли в догонялки, кидались листьями. Ториэль сидела на скамейке, смотрела на них и улыбалась. — Тётя Ториэль, — сказала Лили, подбегая к ней. — А вы любите детей? — Люблю, — сказала Ториэль. — А почему? — Потому что они — наше будущее, — сказала Ториэль. — И потому что они приносят радость. — А я приношу радость? — спросила Лили. — Конечно, — сказала Ториэль. — Очень большую. Лили улыбнулась и побежала дальше. Ториэль смотрела на детей и думала о том, что жизнь, в общем-то, прекрасна. Даже несмотря на все трудности, на войну, на потери, на боль. Потому что есть дети. Потому что есть любовь. Потому что есть надежда. Ториэль позвонила Андайн, когда те уже выезжали из деревни. Солнце стояло высоко, день обещал быть ясным, но Андайн всё равно чувствовала какое-то смутное беспокойство. Она сидела за рулём, смотрела на дорогу и слушала, как в трубке раздаётся знакомый, спокойный голос Ториэль. — Андайн, ты скоро? — спросила Ториэль. — Через час, — ответила Андайн. — Что случилось? — Ничего особенного, — сказала Ториэль. — Просто хотела предупредить: когда приедете, ты помоешь посуду за детьми. — Что? — переспросила Андайн, не веря своим ушам. — Посуду, — повторила Ториэль. — Вилки, ложки, тарелки. Всё, что дети использовали вчера вечером. Я уже замочила, осталось только помыть. Андайн стало плохо. Не сразу — сначала просто неприятное ощущение в животе, лёгкая тошнота, которую она списала на укачивание. Но потом, когда она представила себе эти вилки, которые побывали во рту у двадцати детей, эти ложки, которые они облизывали, эти тарелки, с которых они ели, — её желудок сжался. — Ты серьёзно? — спросила она. — Абсолютно, — сказала Ториэль. — Ты же член семьи. И должна помогать. — Но я... — начала Андайн. — Никаких «но», — перебила Ториэль. — Ждём. Приезжайте. Она положила трубку. Андайн смотрела на телефон несколько секунд, потом убрала его в карман. — Что случилось? — спросил Ондин, сидевший рядом. — Мы должны мыть посуду, — сказала Андайн. — Детскую. — И что? — спросил Ондин. — Ты не понимаешь, — сказала Андайн. — Это же вилки, ложки, тарелки... Всё, что было во рту у детей. — И что? — повторил Ондин. — Противно, — сказала Андайн. — Там же слюни. И всё такое. — Ты преувеличиваешь, — сказал Ондин. — Ничего я не преувеличиваю, — сказала Андайн. — Это отвратительно. Она сжала руль. — И ещё хуже то, что мне потом придётся есть этими же вилками и ложками. — Ты можешь взять свои, — сказал Ондин. — А толку? — спросила Андайн. — Всё равно они будут в одной посудомойке. — У нас нет посудомойки, — сказал Ондин. — Вот именно, — сказала Андайн. — Поэтому я должна буду мыть это всё руками. Она чуть не вырвала. Ей пришлось остановить машину на обочине, выйти и несколько раз глубоко вдохнуть. — Ты в порядке? — спросил Ондин, выходя следом. — Нет, — сказала Андайн. — Я не в порядке. — Может, я помыю? — предложил Ондин. — Нет, — сказала Андайн. — Ториэль сказала — я. Значит, я. Она села обратно в машину. — Поехали. Они доехали за час. За это время Андайн успела настроиться, убедить себя, что это не страшно, что это просто посуда, что она справится. Но когда она зашла в дом и увидела раковину, полную тарелок, мисок, вилок, ложек, кружек, — её передёрнуло. В раковине стояли горы посуды. Тарелки были перепачканы остатками еды — кашей, чипсами, соусом. Вилки и ложки были в засохшей сметане, в крошках, в чём-то липком, что невозможно было определить. Кружки были с тёмным налётом внутри — видимо, от колы или чая. Всё это было замочено в холодной воде, и эта вода была мутной, с плавающими кусочками еды. — Блять, — сказала Андайн. Она подошла к раковине, заглянула внутрь. Её желудок сжался снова. — Я не могу, — сказала она. — Можешь, — сказал Ондин, стоявший в дверях. — Не могу, — повторила Андайн. Она взяла вилку. Вилка была липкой, на ней засохла какая-то зелёная масса — может, горошек, может, что-то другое. Андайн брезгливо положила её в воду, взяла губку, налила моющего средства. Начала мыть. Вода была холодной. Она мочила её руки, стекала по пальцам, капала на пол. Андайн терла вилку, но она не отмывалась. Зелёная масса прилипала к губке, размазывалась, становилась только хуже. — Так гадко, — сказала Андайн. — Ты просто не привыкла, — сказал Ондин. — И не привыкну, — сказала Андайн. Она отмыла вилку, положила её в сушилку. Взяла следующую. Следующую. И следующую. Вода мочила тарелки, и это усугубляло ситуацию. Мокрые остатки еды прилипали к рукам, к губке, к раковине. Андайн чувствовала, как её тошнит, но она продолжала. — Я никогда не буду есть этими вилками, — сказала она. — Будешь, — сказал Ондин. — Нет, — сказала Андайн. — Куплю себе новые. — Ториэль не позволит, — сказал Ондин. — Ториэль не узнает, — сказала Андайн. Она мыла, мыла, мыла. Через час раковина опустела. Андайн вытерла руки, села на стул. — Всё, — сказала она. — Я сделала это. — Молодец, — сказал Ондин. — Знаю, — сказала Андайн. Она посмотрела на свои руки. Они были красными, потрескавшимися, пахли моющим средством. — Я больше никогда не буду мыть посуду, — сказала она. — Будешь, — сказал Ондин. — Не буду, — сказала Андайн. — Будешь, — повторил Ондин. — Это жизнь. Андайн вздохнула. — Ненавижу жизнь. Она встала, пошла в гостиную. Дети сидели на диване, смотрели мультики. — Тётя Андайн, — сказала Лили. — Вы злая? — Да, — сказала Андайн. — Очень. — А почему вы помыли посуду? — Потому что надо, — сказала Андайн. — А вы будете ещё? — спросил волчонок. — Нет, — сказала Андайн. — Никогда. — А кто будет? — Не знаю, — сказала Андайн. — Но не я. Она села в кресло, закрыла глаза. — Тётя Андайн, — сказал Тимоти. — А вы нас любите? — Нет, — сказала Андайн. — А зачем тогда мыли посуду? — спросила Утя. — Потому что ваша тётя Ториэль заставила, — сказала Андайн. — А если бы не заставила? — Тогда бы не мыла, — сказала Андайн. Дети засмеялись. — Вы врёте, — сказала Лили. — Вы нас любите. — Не вру, — сказала Андайн. — Но и не люблю. — А кого вы любите? — спросил волчонок. — Шерифа, — сказала Андайн. — И Ондина. И Альфис. И Азриэля. — А нас? — спросил Тимоти. — Вас — нет, — сказала Андайн. — А зря, — сказала Лили. — Мы хорошие. — Может быть, — сказала Андайн. — Но я всё равно вас не люблю. Она открыла глаза, посмотрела на них. — Но вы не обижайтесь. — Не обижаемся, — сказали дети. — Вот и хорошо, — сказала Андайн. Она встала. — Пойду, лягу. — Спите, — сказала Лили. — Спасибо, — сказала Андайн. Она ушла в спальню. Ондин смотрел ей вслед. — Она устала, — сказал он. — МЫ ЗНАЕМ, — сказал Папирус, который всё это время сидел в углу. — Она справится, — сказала Альфис. — СПРАВИТСЯ, — сказал Папирус. Они замолчали. За окном светило солнце. День продолжался. Обед начался с того, что Ториэль позвала всех к столу. Дети, уставшие после утренней прогулки по парку, набегавшиеся и надышавшиеся свежим воздухом, с радостью расселись по местам. Кто-то на диване с тарелкой на коленях, кто-то за столом, кто-то прямо на полу, поджав ноги. В гостиной стало шумно — звон ложек, детский гомон, смех, споры о том, кто больше съест. Ториэль поставила на стол большую кастрюлю с вермишелью. Вермишель была с молоком. Белая, тягучая, с плавающими кусочками масла. Сверху посыпана сахаром. Запах был специфический — сладковатый, молочный, немного приторный. Андайн, которая сидела в кресле и листала телефон, подняла голову. — Что это? — спросила она. — Вермишель с молоком, — сказала Ториэль. — Дети любят. — Кто это любит? — спросил Ондин, сидевший рядом. — Все, — сказала Ториэль. — Это вкусно. — Я не люблю, — сказал Ондин. — Ты не ребёнок, — сказала Ториэль. — Детям нравится. Альфис сидела с малышом на руках, смотрела на вермишель и молчала. Папирус сидел в углу, его пустые глазницы были устремлены на кастрюлю. — СТРАННОЕ БЛЮДО, — сказал он. — Не странное, — сказала Ториэль. — Обычное. Она начала разливать вермишель по тарелкам. Дети тянули руки, просили добавки, хвалили. Ториэль улыбалась, накладывала, подкладывала. — Макароны с молоком, — прошептала Андайн. — Как можно это жрать? — Это вермишель, — поправил Ондин. — Какая разница, — сказала Андайн. — Это отвратительно. Она смотрела, как дети едят. Как они загребают ложками белую, склизкую массу, как она течёт по подбородкам, как они облизывают ложки, как мажутся. Её желудок сжался. Потом случилось то, что добило её окончательно. Один ребёнок — маленький лисёнок в очках — не доел свою порцию. Он отодвинул тарелку, сказал: «Я сыт», и убежал играть. Тарелка осталась стоять на столе — с остатками вермишели, с ложкой, облизанной и перепачканной в молоке. Ториэль взяла эту тарелку. Она взяла эту ложку. И она спокойно, с видом человека, который делает самое обычное дело в мире, доела остатки вермишели той же ложкой, которой только что ел ребёнок. Ондин замер. Альфис перестала дышать. Папирус открыл рот и забыл его закрыть. Андайн побледнела. — Фу, блять, — сказала она. — Что? — спросила Ториэль, жуя. — Ты... ты ешь после детей, — сказал Ондин. — Ну да, — сказала Ториэль. — Не пропадать же добру. — Это отвратительно, — сказала Андайн. — Ничего отвратительного, — сказала Ториэль. — Это экономия. — Экономия? — переспросила Альфис. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — сказала Ториэль. Она доела, вытерла рот салфеткой. — Вы слишком брезгливые. — Мы не брезгливые, — сказал Ондин. — Мы нормальные. — Нормальные — это те, кто не боится есть после детей, — сказала Ториэль. Она встала, пошла на кухню. Андайн смотрела ей вслед. — Я сейчас вырву, — сказала она. — Терпи, — сказал Ондин. — Не могу, — сказала Андайн. Она побежала в туалет. Её вырвало. Она стояла на коленях перед унитазом, и её тело сотрясалось в спазмах. — Ненавижу, — сказала она. — Ненавижу. Она умылась, вышла. — Всё нормально? — спросил Ондин. — Нет, — сказала Андайн. — Ничего не нормально. Она села в кресло. — Когда же эти дети съебут отсюда? — Завтра, — сказал Ондин. — Они уходят завтра утром. — Слишком долго, — сказала Андайн. — Терпи, — сказал Ондин. — Не могу, — сказала Андайн. — Можешь, — сказал Ондин. Она закрыла глаза. Альфис смотрела на неё. — Ты как? — Плохо, — сказала Андайн. — Очень плохо. — Может, тебе прилечь? — спросила Альфис. — Прилечь? — Андайн усмехнулась. — Я хочу уехать. — Не уедешь, — сказал Ондин. — Ториэль не отпустит. — Она не моя мать, — сказала Андайн. — Она старшая, — сказал Ондин. — Её надо слушать. — Не надо, — сказала Андайн. — Надо, — сказал Ондин. Она вздохнула. — Ладно. Она встала. — Пойду, проветрюсь. Она вышла на крыльцо, закурила. — Как ты? — спросил Шериф, который подошёл к ней. — Плохо, — сказала Андайн. — Что случилось? — Дети, — сказала Андайн. — Вермишель с молоком. Ториэль ест после них. — Это ужасно, — сказал Шериф. — Ты понимаешь, — сказала Андайн. — Конечно, — сказал Шериф. — Я бы тоже не смог. — Спасибо, — сказала Андайн. — За что? — спросил Шериф. — За понимание, — сказала Андайн. Она затушила сигарету. — Пойдём. — Куда? — В дом, — сказала Андайн. — Надо помогать. — Не надо, — сказал Шериф. — Надо, — сказала Андайн. Она зашла в дом. Ториэль мыла посуду. — Помочь? — спросила Андайн. — Помоги, — сказала Ториэль. Андайн взяла губку. — Только без брезгливости, — сказала Ториэль. — Постараюсь, — сказала Андайн. Она начала мыть. Её тошнило, но она терпела. — Ты молодец, — сказала Ториэль. — Знаю, — сказала Андайн. Она мыла, мыла, мыла. Дети играли в гостиной. Вечер наступал. Андайн не выдержала. Она стояла у раковины, сжимая в руках мокрую губку, и смотрела на очередную тарелку, покрытую остатками вермишели с молоком. Её желудок снова скрутило, и она поняла — ещё немного, и она либо разобьёт всю эту посуду, либо сбежит куда подальше, либо устроит скандал. А устраивать скандал при детях не хотелось. Ториэль, конечно, добрая, но и она может разозлиться, если кто-то начнёт критиковать её методы воспитания и ведения хозяйства. — Пошли лучше в ресторан, — сказала Андайн, откладывая губку и вытирая руки о полотенце. Ондин, который сидел за столом и чистил яблоко, поднял голову. — Что? — переспросил он. — В ресторан, — повторила Андайн. — Я хочу нормальной еды. Не этой... — она кивнула в сторону кастрюли с остатками вермишели, — дряни. — А как же дети? — спросила Альфис, укачивая малыша. — А что дети? — сказала Андайн. — Они уже поели. Им сейчас не до нас. — А Ториэль? — спросил Ондин. — Ториэль останется с ними, — сказала Андайн. — Или ты боишься её оставить? — Не боюсь, — сказал Ондин. — Но она может обидеться. — Пусть обижается, — сказала Андайн. — Я хочу есть. Она посмотрела на Папируса, который сидел в углу и чинил свой костяной меч. — Ты с нами? — Я С ВАМИ, — сказал Папирус, откладывая меч. — Я ТОЖЕ ХОЧУ НОРМАЛЬНОЙ ЕДЫ. А НЕ ЭТОЙ... — он посмотрел на кастрюлю, — ВЕРМИШЕЛИ. — Вот и отлично, — сказала Андайн. — Собирайтесь. Она вышла в коридор, надела куртку, сапоги. Ондин и Альфис переглянулись. — Ну, — сказал Ондин. — Пойдём? — Пойдём, — сказала Альфис. Она уложила малыша в переноску, накинула пальто. — А ты? — спросил Ондин у Папируса. — Я ГОТОВ, — сказал Папирус, поправляя шарф. Они вышли на улицу. День клонился к вечеру, и солнце уже не грело, а только светило, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Ветер был слабым, но холодным, и Андайн поёжилась. — Куда поедем? — спросил Ондин. — В центр, — сказала Андайн. — Там есть нормальные рестораны. — А машина? — спросила Альфис. — Машина у дома, — сказала Андайн. — Я сейчас. Она сходила за ключами, села за руль. Остальные разместились в салоне. Машина тронулась. В центре города было многолюдно. Горели фонари, витрины магазинов светились, люди спешили по своим делам. Андайн припарковалась у знакомого ресторана — того самого, где они когда-то ужинали с Альфис, где всё было дорого и вкусно. — Сюда? — спросил Ондин. — Сюда, — сказала Андайн. Они вышли из машины, зашли внутрь. В ресторане было тепло, пахло выпечкой, мясом и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что напоминало о празднике, о роскоши, о нормальной жизни. Официант — молодой пёс в бабочке — проводил их к столику у окна. — Что будете заказывать? — спросил он. — Мясо, — сказала Андайн. — Много мяса. — И рыбу, — сказал Ондин. — И СУП, — сказал Папирус. — И десерт, — сказала Альфис. Официант записал заказ, ушёл. — Хорошо здесь, — сказал Ондин. — Да, — сказала Андайн. — Не то что дома. — Дома тоже хорошо, — сказала Альфис. — Но по-другому. — Дома — это ад, — сказала Андайн. — Особенно когда там двадцать детей. — Пятнадцать, — поправил Ондин. — Какая разница? — сказала Андайн. — Их слишком много. — Они уйдут завтра, — сказала Альфис. — Завтра — это слишком долго, — сказала Андайн. Официант принёс заказ. Стейки, рыба, суп, десерты. Всё выглядело аппетитно, пахло вкусно. — Наконец-то, — сказала Андайн. Она взяла нож и вилку, отрезала кусок мяса, положила в рот. — Вкусно, — сказала она. — ОЧЕНЬ ВКУСНО, — сказал Папирус. Они ели молча, наслаждаясь едой. За окном темнело, и в ресторане зажгли свечи. — Спасибо, что предложила, — сказал Ондин. — Не за что, — сказала Андайн. — Я же не хочу, чтобы мы все умерли от голода. — От голода не умерли бы, — сказала Альфис. — Ториэль накормила бы. — Ториэль накормила бы вермишелью с молоком, — сказала Андайн. — А это хуже голода. Они засмеялись. — Ты жестока, — сказал Ондин. — Я реалистка, — сказала Андайн. Она доела, отодвинула тарелку. — Всё, я сыта. — Я тоже, — сказал Ондин. — И Я, — сказал Папирус. — И я, — сказала Альфис. Она посмотрела на малыша, который спал в переноске. — Он тоже, наверное, сыт. — Он всегда сыт, — сказал Ондин. — Он у нас молодец. Андайн позвала официанта, расплатилась. — Пойдём, — сказала она. — Надо возвращаться. Они вышли на улицу. Ночь была звёздной, и ветер стих. — Хороший вечер, — сказал Ондин. — Хороший, — сказала Андайн. Они сели в машину и поехали домой. Дом встретил их тишиной. Когда Андайн, Ондин, Альфис и Папирус вернулись из ресторана, в гостиной уже никого не было. Свет горел только в коридоре и на кухне, где Ториэль мыла последнюю посуду. Увидев вошедших, она устало улыбнулась и сказала: — Дети уже легли. Кто-то в гостиной, кто-то в вашей комнате, Ондин. Я разрешила. Надеюсь, ты не против. Ондин хотел что-то возразить, но Ториэль уже вытирала руки и шла к себе. Спорить с ней было бесполезно. Он вздохнуул и пошёл в свою комнату. В комнате было темно. Свет пробивался только из коридора, и в этом полумраке Ондин увидел, что его кровать занята. На ней спали трое — Лили, Утя и Тимоти. Они лежали вповалку, укрывшись одним одеялом, и тихо посапывали. На полу, на матрасе, который Ондин даже не заметил, спали ещё двое — Цыпа и волчонок. Они тоже укрылись пледом и, кажется, не собирались просыпаться. Ондин постоял в дверях, раздумывая, куда ему пойти. Идти в гостиную не хотелось — там, наверное, тоже было полно детей. Идти к Андайн — она бы его не пустила. Идти к Альфис — она спала с малышом. Оставался только диван в коридоре, но он был узким и коротким. — Ладно, — сказал он сам себе. — Посижу пока. Он сел на стул, стоявший в углу, достал телефон. Экран загорелся, показывая время — 23:27. Ондин открыл новости, пролистал ленту. Ничего интересного — политика, экономика, спорт. Он открыл социальные сети — там тоже ничего. Мемы, фотки, посты друзей. Всё это он уже видел. Он зевнул. Спать хотелось, но идти было некуда. Он решил посидеть ещё немного, подождать, пока кто-нибудь проснётся и освободит ему место. Но никто не просыпался. Прошло пятнадцать минут. Ондин снова посмотрел на телефон. 23:42. Он открыл игру — старую, в которую играл ещё в Подземелье. Уровень за уровнем, монстр за монстром. Игра отвлекала, но не спасала от усталости. Прошло ещё пятнадцать минут. 23:57. Ондин почувствовал, как его глаза слипаются. Он отложил телефон, потёр лицо ладонями. Надо было встать, пройтись, размяться. Но сил не было. Прошло ещё пятнадцать минут. 00:12. Ондин уже не играл — он просто смотрел на экран, на бегущие строчки новостей, на фотографии, которые не запоминал. Его голова клонилась набок, и он то и дело вздрагивал, возвращаясь в реальность. — Ещё немного, — сказал он себе. — Ещё чуть-чуть. Он открыл мессенджер. Написал Андайн: «Ты спишь?» Ответа не было. Написал Альфис: «Как малыш?» Ответа тоже не было. Он закрыл телефон, положил его на колени. Прошло ещё пятнадцать минут. 00:27. Ондин уже не боролся со сном. Он сидел на стуле, уронив голову на грудь, и его дыхание стало ровным, глубоким. Телефон выскользнул из рук и упал на пол, но он не заметил. Он уснул. В комнате было тихо. Дети спали, не просыпаясь. Только волчонок во сне повернулся на другой бок, и матрас скрипнул. Луна светила в окно, и её бледный свет ложился на пол, на стены, на лицо Ондина, который сидел на стуле, поджав ноги, и спал, как спят уставшие воины — крепко, без снов, без кошмаров. В коридоре раздались шаги. Это была Ториэль. Она заглянула в комнату, увидела Ондина, покачала головой. — Бедный, — прошептала она. Она взяла плед, накинула ему на плечи. Ондин не проснулся. Ториэль постояла ещё минуту, потом вышла. В доме было тихо. Только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. Ондин спал. Ему снилось что-то хорошее — что-то, чего он не мог вспомнить, когда проснулся. Но это было не важно. Важно было то, что он спал. И был жив. Утро началось с того, что кто-то из детей — кажется, Цыпа — уронил стакан на кухне. Стекло разбилось с оглушительным звоном, и Андайн, которая спала в кресле, подскочила как ошпаренная. Её единственный глаз бешено вращался, пока она не поняла, что это не враги, не монстры и не новая угроза, а просто маленький жёлтый цыплёнок, который смотрит на осколки с таким видом, будто только что разбил не стакан, а всю свою жизнь. — Извините, — пискнул Цыпа. — Убирай, — сказала Андайн. Цыпа убежал за веником. В доме началась суета. Дети просыпались, потягивались, зевали, кто-то уже бегал по коридору, кто-то искал свои носки, кто-то пытался расчесать спутанную шерсть. Ториэль хлопотала на кухне, готовила завтрак. Ондин спал на стуле в своей комнате, укрытый пледом, и никто не решался его будить. Андайн сидела в кресле, сжимая в руках кружку с остывшим кофе, и смотрела на этот хаос с выражением, в котором смешались усталость и облегчение. Она не спала нормально уже две ночи — сначала из-за переезда, потом из-за детей. Её тело ныло, голова гудела, и она мечтала только об одном: чтобы все эти маленькие пушистые создания наконец-то убрались восвояси. — Когда они уходят? — спросила она у Ториэль, которая выглянула из кухни. — После завтрака, — сказала Ториэль. — Родители должны за ними приехать. — Наконец-то, — сказала Андайн. Ториэль посмотрела на неё с укором. — Ты не должна так говорить. Дети — это счастье. — Это ад, — сказала Андайн. — Сладкий, но ад. Ториэль покачала головой, но спорить не стала. Завтрак прошёл относительно спокойно. Дети ели кашу, пили чай, болтали. Андайн сидела в углу, пила свой кофе и не вмешивалась. Ондин проснулся, размял затёкшую шею и присоединился к остальным. Альфис кормила малыша. Папирус пытался рассказать страшную историю, но дети не слушали — им было не до того. После завтрака начался сбор вещей. Дети разбежались по комнатам, собирая рюкзаки, игрушки, зарядки для телефонов. Кто-то потерял носок, кто-то не мог найти свою шапку, кто-то плакал, потому что не хотел уходить. Лили обняла Азриэля на прощание и пообещала приехать снова. Утя подарила Альфис нарисованную открытку. Тимоти пожал руку Ондину и сказал, что он классный. Андайн стояла у окна и смотрела на улицу, где уже начали собираться родители. Машины подъезжали одна за другой, и дети, попрощавшись, выходили на улицу, садились в машины и уезжали. — Наконец-то, — прошептала Андайн, когда последний ребёнок — волчонок — вышел за дверь. Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. — Тихо, — сказала она. — Тихо, — согласился Ондин. — Очень тихо, — сказала Альфис. — ОЧЕНЬ, — сказал Папирус. Они стояли в коридоре и слушали тишину. Это была та самая тишина, которую они так долго ждали. Без детского крика, без топота, без споров. Только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. — Я спать, — сказала Андайн. — Иди, — сказал Ондин. — Не уходи, — сказала Альфис. — Никуда не уйду, — сказала Андайн. Она ушла в спальню, упала на кровать и уснула. Ондин, Альфис и Папирус остались в гостиной. Ондин сел на диван, Альфис устроилась рядом, Папирус сел на пол. — Устал? — спросила Альфис. — Да, — сказал Ондин. — А ты? — Тоже, — сказала Альфис. — А Я НЕТ, — сказал Папирус. — Я МОГУ ЕЩЁ. — Ты не спал, — сказал Ондин. — Я СКЕЛЕТ, — сказал Папирус. — МНЕ НЕ НАДО СПАТЬ. — Врёшь, — сказал Ондин. — НЕМНОГО, — признался Папирус. Они засмеялись. — Хорошо, что они уехали, — сказала Альфис. — Хорошо, — согласился Ондин. — Но скучно, — сказал Папирус. — Отдохнём, — сказал Ондин. — А потом будет не скучно. Он закрыл глаза. Альфис взяла его за руку. — Спи, — сказала она. — Сплю, — сказал Ондин. Он уснул. Альфис смотрела на него, потом на Папируса. — Ты как? — спросила она. — НОРМАЛЬНО, — сказал Папирус. — ПРОСТО ЗАДУМАЛСЯ. — О чём? — О ЖИЗНИ, — сказал Папирус. — О ТОМ, КАК ВСЁ БЫСТРО МЕНЯЕТСЯ. — Меняется, — сказала Альфис. — И ЭТО ХОРОШО, — сказал Папирус. — Да, — сказала Альфис. — Хорошо. Они замолчали. За окном светило солнце. День начинался. Они отдыхали.