Глава 27: Предложение
23 апреля 2026 г., 09:02
Шериф Лабрадор сидел в своём кабинете и смотрел в одну точку на стене. Перед ним на столе лежали бумаги — рапорты, заявки, протоколы. Всё то, что он ненавидел, но должен был делать. Ручка застыла в его лапе, и он не писал — он думал. Мысли были далеко от работы, далеко от города, далеко от всего, что его окружало. Они были там, где была Андайн.
Он отложил ручку, откинулся на спинку кресла. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. Шериф Лабрадор смотрел в потолок и вспоминал, как всё начиналось. Как он впервые увидел её — синюю, грозную, с копьём в руке и огнём в глазах. Он боялся её. Он ненавидел её. Он восхищался ею. А теперь... теперь он не мог представить свою жизнь без неё.
Он встал, подошёл к окну. На улице было холодно, ветер гонял сухие листья, и люди спешили по своим делам, кутаясь в куртки. Шериф Лабрадор смотрел на них и думал о том, что, наверное, пришло время. Время сделать следующий шаг. Время спросить её. Время предложить ей стать его женой.
Он не знал, как она ответит. Она была непредсказуемой — могла и согласиться, и послать его куда подальше, и даже ударить. Но он знал одно: если не спросит сейчас, то не спросит никогда.
Шериф Лабрадор надел куртку, взял ключи и вышел из кабинета. В коридоре он встретил Доби, который нёс стопку бумаг.
— Ты куда, Шериф? — спросил Доби.
— По делам, — ответил Шериф Лабрадор.
— Каким?
— Личным.
Доби не стал спрашивать. Он знал Шерифа Лабрадора — если тот не хочет говорить, лучше не лезть.
Шериф Лабрадор вышел на улицу. День был холодным, но солнечным. Он сел в машину и поехал в центр города. Ювелирный магазин, который он присмотрел, находился на главной улице, рядом с парком. Шериф Лабрадор припарковался, зашёл внутрь.
В магазине было тепло, пахло кожей и металлом. На витринах лежали кольца — золотые, серебряные, с бриллиантами, с рубинами, с сапфирами. Свет от ламп отражался в них, и они сверкали, как маленькие звёзды.
— Добрый день, — сказала продавщица — старая кошка в очках. — Чем могу помочь?
— Мне нужно кольцо, — сказал Шериф Лабрадор. — Для предложения.
— Для девушки?
— Для женщины, — поправил Шериф Лабрадор.
Продавщица улыбнулась.
— Какой у неё характер?
— Сложный, — сказал Шериф Лабрадор. — Она сильная, грозная, иногда жестокая. Но внутри — добрая.
— Такие женщины ценят простоту, — сказала продавщица. — И надёжность.
Она достала из витрины несколько колец. Шериф Лабрадор смотрел на них, но ни одно не нравилось. Они были слишком вычурными, слишком яркими, слишком... не её.
— Есть что-нибудь попроще? — спросил он.
Продавщица кивнула и достала ещё одно кольцо. Оно было серебряным, с маленьким синим камнем. Камень напоминал цветом Андайн — её кожу, её чешую, её глаза.
— Это сапфир, — сказала продавщица. — Символ верности и мудрости.
Шериф Лабрадор взял кольцо, повертел в лапах. Оно было лёгким, гладким, и камень блестел, переливаясь на свету.
— Это, — сказал он. — Беру.
Продавщица упаковала кольцо в маленькую бархатную коробочку. Шериф Лабрадор расплатился, спрятал коробочку в карман куртки и вышел из магазина.
На улице ветер усилился, и он поёжился. День клонился к вечеру, и солнце уже не грело, а только светило, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Шериф Лабрадор сел в машину и поехал домой.
Дома было тихо. Мать готовила ужин на кухне, отец читал газету в гостиной, Додо играл в своей комнате. Шериф Лабрадор прошёл к себе, закрыл дверь, достал коробочку.
Он смотрел на неё несколько минут, не решаясь открыть. Потом всё же открыл. Кольцо лежало на чёрном бархате, и синий камень блестел, как маленькая звезда.
— Она согласится? — спросил он сам себя.
Ответа не было.
Он закрыл коробочку, спрятал её в ящик стола.
Теперь оставалось только ждать встречи с Андайн.
Шериф Лабрадор вышел из комнаты, прошёл на кухню.
— Ты какой-то задумчивый, — сказала мать.
— Думаю, — ответил Шериф Лабрадор.
— О чём?
— О важном, — сказал он.
Мать не стала спрашивать. Она знала сына — если он не хочет говорить, лучше не лезть.
Шериф Лабрадор сел за стол, взял кружку с чаем. В голове крутились мысли. Как сказать? Где сказать? Когда? Он не знал. Но знал одно — он должен это сделать.
— Мам, — сказал он. — Как ты согласилась выйти за папу?
Мать удивилась.
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто, — сказал Шериф Лабрадор. — Интересно.
Мать улыбнулась.
— Он подарил мне цветы. И сказал, что не представляет жизни без меня. И я согласилась.
— И всё? — спросил Шериф Лабрадор.
— И всё, — сказала мать. — Любовь не терпит сложностей.
Шериф Лабрадор кивнул.
— Спасибо.
— Не за что, — сказала мать.
Она поставила перед ним тарелку с ужином.
— Ешь.
Шериф Лабрадор ел, но не чувствовал вкуса. Он думал о ней. Об Андайн. О том, как она улыбнётся. Или не улыбнётся. Или ударит. Он был готов ко всему.
После ужина он лёг спать. Сон не шёл. Он ворочался, думал, представлял. А под подушкой лежала маленькая бархатная коробочка.
— Завтра, — сказал он. — Завтра всё решится.
Он закрыл глаза.
Утро наступило слишком быстро. Шериф Лабрадор встал, умылся, оделся. Надел свою лучшую форму — синюю, с медалью в форме лапы, с нашивками, которые сам когда-то пришивал. Посмотрел на себя в зеркало.
— Ты справишься, — сказал он себе.
Он вышел из дома.
На улице было холодно, но солнце светило ярко. Шериф Лабрадор сел в машину и поехал к штабу королевской стражи. Андайн должна была быть там.
Он припарковался, вышел. Сердце колотилось где-то в горле.
— Всё будет хорошо, — сказал он.
Он зашёл внутрь.
Шериф Лабрадор шёл по коридору штаба королевской стражи, и каждый его шаг отдавался в груди глухим, давящим стуком. Сердце колотилось где-то в горле, лапы дрожали, и он то и дело сжимал в кармане маленькую бархатную коробочку, проверяя, не потерял ли её. Коридор был длинным, с высокими потолками и стенами, увешанными знамёнами королевской стражи. Где-то вдалеке слышались голоса — стражи о чём-то переговаривались, но Шериф их не слушал. Он слушал только своё сердце.
Он остановился у двери кабинета Андайн. Дверь была массивной, деревянной, с бронзовой ручкой в виде копья. Шериф сделал глубокий вдох, выдохнул. Потом ещё один.
— Ты справишься, — сказал он себе.
Он толкнул дверь и вошёл.
Андайн сидела за столом, перебирая какие-то бумаги. На ней была чёрная майка, синие джинсы, красные сапоги. Волосы собраны в высокий хвост, повязка на левом глазу сидит ровно. Она подняла голову, увидела Шерифа, и её единственный глаз сузился.
— Чего-то, Лабрадор? — спросила она.
Голос её был ровным, почти равнодушным, но Шериф знал — это только внешне. Внутри она всегда бушевала.
Он подошёл к столу. Руки дрожали, но он старался не показывать.
— Тут... это... — начал он.
Он достал из кармана коробочку. Пальцы не слушались, и он едва не выронил её. Открыл крышку.
Кольцо лежало на чёрном бархате — серебряное, с маленьким синим сапфиром, который переливался на свету, как капля морской воды.
— Ты выйдешь за меня? — спросил Шериф Лабрадор.
Голос его дрожал, но он смотрел прямо в её единственный глаз. Не отводил взгляда.
Андайн замерла. Её глаз расширился. Она смотрела то на кольцо, то на него, то снова на кольцо.
— Что? — переспросила она.
— Выйдешь за меня? — повторил Шериф Лабрадор.
Тишина. Такая тишина, что слышно было, как муха бьётся о стекло. Андайн смотрела на него, и её лицо медленно менялось. Сначала — непонимание. Потом — удивление. Потом — что-то ещё, что Шериф не мог определить.
— Да, — сказала она. — Да. ДА. ДА! КОНЕЧНО, ДА!
Она вскочила, опрокинув стул. Перегнулась через стол, схватила его за лапы.
— ТЫ СЕРЬЁЗНО? — закричала она. — ТЫ НЕ ШУТИШЬ?
— Не шучу, — сказал Шериф Лабрадор, и его голос перестал дрожать.
— НАДЕНЬ ЕГО! — закричала Андайн. — НАДЕНЬ СЕЙЧАС ЖЕ!
Шериф достал кольцо из коробочки. Его лапы всё ещё дрожали, но он справился. Он взял её лапу — чешуйчатую, сильную, с длинными пальцами — и надел кольцо на безымянный палец.
Кольцо село идеально.
— Красиво, — сказала Андайн.
Она смотрела на свою руку, на кольцо, и улыбалась. Впервые за долгое время — искренне, легко, без боли.
— Ты мой, — сказала она.
— А ты моя, — сказал Шериф Лабрадор.
Она обняла его. Крепко, по-своему — так, что у него затрещали рёбра.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я тебя тоже, — сказал Шериф Лабрадор.
Они стояли в кабинете, обнявшись, и не замечали ничего вокруг.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала Андайн, не отпуская Шерифа.
Вошёл Ондин.
— Я слышал крики, — сказал он. — Что случилось?
— Мы женимся! — закричала Андайн.
Ондин посмотрел на неё, потом на Шерифа, потом на кольцо.
— Поздравляю, — сказал он.
— Спасибо, — сказал Шериф Лабрадор.
— Ты уверен? — спросил Ондин у сестры.
— Абсолютно, — сказала Андайн.
— Тогда я рад, — сказал Ондин.
Он подошёл, пожал Шерифу лапу.
— Береги её.
— Буду, — сказал Шериф Лабрадор.
Ондин вышел.
Андайн снова посмотрела на кольцо.
— Красивое, — сказала она.
— Я знаю, — сказал Шериф Лабрадор.
— Ты молодец, — сказала она.
— Знаю, — сказал он.
Она поцеловала его. В губы. Нежно, но требовательно.
— Теперь ты мой навсегда, — сказала она.
— Навсегда, — согласился Шериф Лабрадор.
Они стояли в кабинете, держась за руки, и улыбались.
За окном светило солнце.
День был хорошим.
Очень хорошим.
Дома у Ториэль было тихо и спокойно. За окном уже стемнело, и в гостиной горел только настольный светильник — старый, с зелёным абажуром, который Ториэль привезла из Подземелья. Его мягкий, тёплый свет ложился на стены, на ковёр, на раскрытую книгу, которую Ториэль держала в руках. Книга была о улитках — о их повадках, о том, как они ползают, что едят, как размножаются. Ториэль любила улиток. Они были медленными, спокойными и никогда никуда не спешили.
Она пила чай — ромашковый, с мёдом, — и читала. На столе стояла чашка с дымящимся напитком, блюдце с печеньем и маленькая тарелочка с мёдом. В комнате пахло травами и уютом. Часы тикали на стене, и за окном иногда проезжала машина.
Вдруг входная дверь распахнулась с такой силой, что картины на стенах покосились, а люстра на потолке качнулась. В дом ворвалась Андайн. Она была без доспехов, в чёрной майке, синих джинсах и красных сапогах. Волосы растрепались, повязка на левом глазу съехала набок, и она тяжело дышала, будто бежала всю дорогу.
— Я ВЫХОЖУ ЗАМУЖ! — закричала она.
— УРАААА! — закричал кто-то из коридора. Это был Папирус, который услышал крики и выбежал из своей комнаты.
— Что??? — сказала Ториэль, откладывая книгу и снимая очки.
Она встала, подошла к Андайн, взяла её за руки. Посмотрела на кольцо — серебряное, с маленьким синим сапфиром.
— Да ты что! — сказала Ториэль. — Это круто! Когда свадьба?
— Не знаю ещё, — сказала Андайн. — Но скоро.
— А где будете праздновать? — спросила Ториэль.
— Не знаю, — сказала Андайн. — Но вы все придёте.
— Конечно, придём! — сказала Ториэль.
Она обняла Андайн.
Из своей комнаты вышла Альфис. Она была в лабораторном халате, с планшетом в руках, и выглядела уставшей — малыш плохо спал последние ночи.
— Что происходит? — спросила она, протирая глаза.
— Андайн выходит замуж! — сказала Ториэль.
— Что? — Альфис выронила планшет. — За кого?
— За Шерифа, — сказала Андайн.
— За Шерифа? — переспросила Альфис. — Того самого?
— Того самого, — сказала Андайн.
— Поздравляю! — сказала Альфис.
Она подошла, обняла Андайн.
— Я так рада за тебя!
— Я тоже рада, — сказала Андайн.
— КОГДА СВАДЬБА? — спросил Папирус, подпрыгивая на месте.
— Не знаю, — сказала Андайн. — Но вы все приглашены.
— А кто будет свидетелем? — спросила Ториэль.
— Не знаю, — сказала Андайн. — Может, Ондин.
— А со стороны Шерифа? — спросила Альфис.
— Наверное, Доби, — сказала Андайн.
— А где будете жить? — спросила Ториэль.
— У него, — сказала Андайн. — Или у меня. Или вместе.
— Лучше вместе, — сказала Альфис.
— Вместе, — согласилась Андайн.
Она села на диван, откинулась на спинку.
— Я устала, — сказала она.
— Это от счастья, — сказала Ториэль.
— Наверное, — сказала Андайн.
Она посмотрела на кольцо.
— Красивое, — сказала она.
— Очень, — сказала Альфис.
— Шериф выбирал? — спросила Ториэль.
— Да, — сказала Андайн. — Он молодец.
— Он хороший, — сказала Ториэль.
— Знаю, — сказала Андайн.
Она закрыла глаза.
— Я люблю его, — сказала она.
— Мы знаем, — сказала Альфис.
— И он любит меня, — сказала Андайн.
— Мы знаем, — повторила Альфис.
Андайн открыла глаза.
— А вы любите меня?
— Конечно, — сказала Ториэль.
— Всегда, — сказала Альфис.
— ДА, — сказал Папирус.
— Спасибо, — сказала Андайн.
Она улыбнулась.
Вошёл Ондин.
— Что тут за шум? — спросил он.
— Андайн выходит замуж! — закричали все хором.
— Я знаю, — сказал Ондин. — Я был в кабинете.
— И ты молчал? — спросила Ториэль.
— Ждал подходящего момента, — сказал Ондин.
Он подошёл к сестре, обнял её.
— Я рад за тебя, — сказал он.
— Спасибо, — сказала Андайн.
— Но если он сделает тебе больно, — сказал Ондин, — я убью его.
— Знаю, — сказала Андайн. — Поэтому он не сделает.
Они засмеялись.
— Чай будете? — спросила Ториэль.
— Будем, — сказали все.
Ториэль пошла на кухню, поставила чайник.
Андайн смотрела на кольцо и улыбалась.
— Хороший день, — сказала она.
— Хороший, — сказал Ондин.
— ЛУЧШИЙ, — сказал Папирус.
Они сидели в гостиной, пили чай, болтали.
За окном темнело.
Ночь обещала быть спокойной.
И счастливой.
Тем временем на улице уже стемнело, и фонари зажглись один за другим, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые, дрожащие круги. Ветер стих, и в воздухе пахло осенью — листьями, сыростью и чем-то ещё, тем особенным, что бывает только в такие вечера, когда город затихает и кажется, что время остановилось. Шериф Лабрадор шёл по улице не спеша, но его сердце колотилось где-то в горле. В кармане куртки лежала пустая бархатная коробочка — кольцо теперь было на пальце Андайн, и это казалось ему сном. Он то и дело трогал коробочку, проверяя, не потерял ли её, и каждый раз убеждался, что она на месте. Ему хотелось кричать от счастья, но он сдерживался — не хватало ещё, чтобы его приняли за сумасшедшего.
Он свернул за угол и подошёл к полицейскому участку. Здание было старым, из красного кирпича, с высокими окнами и массивной дверью. Над входом висела вывеска: «Полиция BabyBus». Внутри горел свет, и Шериф Лабрадор знал, что Доби и Папийон ещё на месте — они всегда задерживались, когда было много работы.
Он толкнул дверь и вошёл.
В холле было тепло, пахло кофе и бумагой. Доби сидел за своим столом, перебирая какие-то документы. Папийон стояла у окна, смотрела на улицу и что-то писала в блокноте. Увидев Шерифа Лабрадора, они подняли головы.
— Ты чего такой бледный? — спросил Доби. — Случилось что?
— Случилось, — сказал Шериф Лабрадор.
Он подошёл к столу, сел на край.
— Я сделал предложение Андайн.
Доби выронил ручку. Папийон замерла с открытым ртом.
— Что? — переспросил Доби.
— Предложение, — сказал Шериф Лабрадор. — Она согласилась.
— Ты серьёзно? — спросила Папийон.
— Абсолютно, — сказал Шериф Лабрадор.
Он достал из кармана пустую коробочку, показал им.
— Кольцо уже у неё.
Доби встал, подошёл к нему, пожал лапу.
— Поздравляю, — сказал он. — Ты храбрый.
— Или безрассудный, — сказала Папийон.
— И то, и другое, — сказал Шериф Лабрадор.
Он улыбнулся.
— А как ты спросил? — спросил Доби.
— Просто, — сказал Шериф Лабрадор. — Зашёл в кабинет, открыл коробку и спросил.
— И она согласилась? — переспросила Папийон.
— Сразу, — сказал Шериф Лабрадор. — Даже не думала.
— Это удивительно, — сказал Доби. — Она такая... сложная.
— Сложная, — согласился Шериф Лабрадор. — Но я её люблю.
— А она тебя? — спросила Папийон.
— Говорит, что да, — сказал Шериф Лабрадор.
— Тогда всё хорошо, — сказал Доби.
Он похлопал Шерифа Лабрадора по плечу.
— Когда свадьба?
— Не знаю, — сказал Шериф Лабрадор. — Надо обсуждать.
— А где будете жить? — спросила Папийон.
— У неё, — сказал Шериф Лабрадор. — Или у меня. Или вместе.
— Лучше вместе, — сказал Доби.
— Вместе, — согласился Шериф Лабрадор.
Он сел на стул, откинулся на спинку.
— Я счастлив, — сказал он.
— Это видно, — сказала Папийон.
— А ты не боишься? — спросил Доби.
— Чего? — спросил Шериф Лабрадор.
— Что она тебя убьёт во время ссоры?
— Не убьёт, — сказал Шериф Лабрадор. — Она любит меня.
— А если всё-таки убьёт? — спросила Папийон.
— Тогда я умру счастливым, — сказал Шериф Лабрадор.
Они засмеялись.
— Ты сумасшедший, — сказал Доби.
— Наверное, — сказал Шериф Лабрадор.
Он встал.
— Пойду, скажу матери.
— Удачи, — сказал Доби.
— Спасибо, — сказал Шериф Лабрадор.
Он вышел из участка.
На улице было тихо. Луна светила ярко, и звёзды мерцали в вышине. Шериф Лабрадор сел в машину и поехал домой.
Дома его ждали. Мать готовила ужин, отец читал газету, Додо играл в своей комнате. Шериф Лабрадор прошёл на кухню.
— Мам, — сказал он. — Я сделал предложение Андайн.
Мать выронила ложку.
— Что? — переспросила она.
— Предложение, — сказал Шериф Лабрадор. — Она согласилась.
Мать подошла к нему, обняла.
— Сынок, — сказала она. — Я так рада.
— Спасибо, — сказал Шериф Лабрадор.
— А когда свадьба? — спросил отец, откладывая газету.
— Не знаю, — сказал Шериф Лабрадор. — Надо обсуждать.
— Пригласите нас, — сказал отец.
— Обязательно, — сказал Шериф Лабрадор.
Додо выбежал из комнаты.
— Дядя, ты женишься? — спросил он.
— Женюсь, — сказал Шериф Лабрадор.
— А на ком?
— На тёте Андайн.
— На синей рыбе? — удивился Додо.
— На ней, — сказал Шериф Лабрадор.
— Она страшная, — сказал Додо.
— Но добрая, — сказал Шериф Лабрадор.
— Если ты так говоришь, — сказал Додо.
Он обнял дядю.
— Поздравляю.
— Спасибо, — сказал Шериф Лабрадор.
Он сел за стол.
Мать поставила перед ним тарелку с ужином.
— Ешь, — сказала она.
Шериф Лабрадор ел, но не чувствовал вкуса. Он думал о ней. Об Андайн. О том, как она улыбнулась, когда сказала «да». О том, как она смотрела на кольцо. О том, как она обняла его.
— Я счастлив, — сказал он.
— Мы знаем, — сказала мать.
Она улыбнулась.
После ужина он лёг спать. Сон не шёл. Он ворочался, думал, представлял. А под подушкой лежала пустая бархатная коробочка.
— Завтра, — сказал он. — Завтра начнётся новая жизнь.
Он закрыл глаза.
Утро наступило слишком быстро. Шериф Лабрадор встал, умылся, оделся. Надел свою лучшую форму — синюю, с медалью в форме лапы, с нашивками, которые сам когда-то пришивал. Посмотрел на себя в зеркало.
— Ты справишься, — сказал он себе.
Он вышел из дома.
Ондин вышел из дома ранним утром, когда солнце только начинало подниматься над крышами, окрашивая небо в бледно-розовые и золотистые тона. Воздух был свежим, прозрачным, с лёгким холодком, который напоминал о том, что осень уже вступила в свои права. Он надел свою старую кожаную куртку, сунул руки в карманы и пошёл в сторону леса, который начинался сразу за окраиной города.
Дорога была недолгой. Он миновал последние дома, прошёл мимо пустыря, где когда-то играли дети, и вот уже перед ним раскинулся лес. Высокие сосны уходили в небо, их кроны терялись в утренней дымке, и казалось, что они касаются облаков. Внизу, под ногами, хрустели сухие листья, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Ондин шёл не спеша, вдыхая запах хвои, земли и чего-то ещё — того особенного, лесного, что невозможно описать словами.
Тропинка, по которой он шёл, была узкой, едва заметной, петляющей между деревьями. Она вела его всё дальше и дальше, в самую глубь леса. Ондин не боялся заблудиться — он знал эти места. Они с Андайн часто ходили сюда, когда жили в деревне, когда прятались от всего мира.
Он остановился на небольшой поляне, где росла старая, раскидистая берёза. Её белый ствол блестел в лучах утреннего солнца, и листья, ещё зелёные, но уже тронутые желтизной, тихо шелестели на ветру. Ондин сел на траву, прислонился спиной к стволу и закрыл глаза.
Было очень красиво.
Он не знал, сколько времени прошло — может, час, может, два. Он просто сидел и слушал лес. Где-то вдалеке куковала кукушка, где-то стучал дятел, и ветер играл с ветками, создавая тихую, успокаивающую мелодию. Ондин думал о жизни. О том, как она изменилась за последние годы. О том, как они с Андайн попали на поверхность, как встретили друзей, как нашли любовь. О том, что у него теперь есть жена и сын. О том, что его сестра скоро выйдет замуж.
Он открыл глаза и посмотрел на небо. Оно было чистым, голубым, и по нему медленно плыли белые, пушистые облака.
— Хорошо, — сказал он вслух.
Он встал, отряхнул джинсы и пошёл дальше. Тропинка привела его к ручью. Вода была прозрачной, холодной, и она весело журчала, перекатываясь через камни. Ондин сел на берег, снял ботинки, опустил ноги в воду. Он почувствовал, как холод пробежал по телу, и ему стало ещё лучше.
Он смотрел на воду, на её течение, на маленьких рыбок, которые мелькали в глубине. Он думал о том, как много времени прошло с тех пор, как он был здесь в последний раз. Тогда он был другим — злым, потерянным, не знающим, куда идти. А теперь... теперь у него есть всё, что нужно. Семья, друзья, дом. И любовь.
Он вынул ноги из воды, вытер их о траву и надел ботинки. Встал, потянулся.
— Пора возвращаться, — сказал он.
Он пошёл обратно той же тропинкой, но теперь шёл не спеша, наслаждаясь каждым мгновением. Лес был прекрасен в своей осенней красоте. Жёлтые, красные, оранжевые листья ковром устилали землю, и они шуршали под ногами, как старые газеты. Солнце светило ярко, и его лучи пробивались сквозь кроны деревьев, создавая причудливые, танцующие тени.
Ондин вышел из леса, когда солнце уже стояло высоко. День обещал быть тёплым и ясным. Он пошёл в сторону города, думая о том, что, наверное, нужно будет позвать Альфис и Альдина в лес, когда малыш подрастёт. Показать им это место. Рассказать им, как здесь красиво.
Он зашёл в дом, снял куртку, повесил её на вешалку.
— Я вернулся, — сказал он.
— Как погулял? — спросила Альфис, которая сидела на диване с малышом на руках.
— Хорошо, — сказал Ондин. — Очень хорошо.
Он подошёл, поцеловал её в лоб, погладил сына по голове.
— Ты устал? — спросила Альфис.
— Нет, — сказал Ондин. — Я отдохнул.
Он сел рядом, взял её за руку.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю, — сказала Альфис.
Она улыбнулась.
— Я тоже тебя люблю.
Они сидели на диване, смотрели в окно, где светило солнце.
Им было хорошо.
Ондин решил сделать себе чай. Он прошёл на кухню, открыл шкаф, достал заварной чайник — старый, глиняный, с трещиной на боку, который они привезли из Подземелья. Насыпал заварки — две ложки, как любила Альфис, — залил кипятком. Поставил чайник на стол, накрыл полотенцем, чтобы заварилось. Достал из холодильника молоко, налил в кружку — свою, синюю, с отбитым краем. Чайник зашипел, и Ондин сел ждать.
В доме было тихо. Альфис ушла в комнату укладывать малыша. Папирус куда-то вышел — наверное, патрулировать. Андайн ещё не вернулась от Шерифа. Ондин остался один. Он смотрел в окно, где медленно плыли облака, и думал о своём. О лесе, о ручье, о том, как хорошо было утром.
В это время в темнице было сыро и темно. Каменные стены, покрытые мхом, уходили вверх, теряясь в темноте, где даже магические кристаллы не могли разогнать мрак. В воздухе пахло железом и чем-то ещё — чем-то сладковатым, приторным, что напоминало о крови, пролитой здесь давным-давно. Камеры были маленькими, тесными, с узкими лежаками, набитыми соломой, и тяжёлыми дверями, которые закрывались с глухим, давящим стуком.
Волк сидел на лежаке, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. Его сломанная рука давно зажила, но он всё равно иногда потирал её, будто надеялся, что боль вернётся и напомнит, что он ещё жив. Мамба свернулась в клубок в углу камеры и, казалось, спала. Но её красноватые глаза были открыты — они блестели в темноте, как два уголька. Антел сидела на лежаке, поджав колени к груди, и смотрела в потолок. Она не считала дни. Она просто ждала. Чего — не знала.
В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, мерные — такие, которые не спутаешь с шагами обычного тюремщика. Волк поднял голову, мамба зашипела, Антел оторвала взгляд от потолка. Они знали эти шаги. Королевский Страж 02 — тот самый, который водил их на допросы, который стоял у двери, когда Азгор выносил приговор, который смотрел на них без жалости, но и без злобы. Просто делал свою работу.
Он появился из темноты, его доспехи блестели в свете магических кристаллов, копьё за спиной сверкало. В руках он держал газету — свежую, пахнущую типографской краской.
— Вам почта, — сказал он.
Он просунул газету через отверстие в двери камеры Антел. Та взяла её, развернула.
— MTTNEWS, — прочитала она. — Последние новости.
— Читай вслух, — сказал Волк.
Антел начала читать.
— «Громкое заявление: капитан королевской стражи Андайн выходит замуж за шерифа Лабрадора. Свадьба ожидается в ближайшее время. Мэр города BabyBus и король Азгор Дримурр уже поздравили молодожёнов».
— Что? — переспросил Волк.
— Она выходит замуж, — сказала Антел. — За полицейского.
— За того самого? — спросила мамба.
— За того самого, — сказала Антел.
Она продолжила читать.
— «Свидетелями со стороны невесты выступят её брат Ондин и королевский учёный Альфис. Со стороны жениха — офицеры Доби и Папийон».
— Они что, серьёзно? — сказал Волк.
— Похоже на то, — сказала Антел.
— «В интервью нашему корреспонденту Андайн заявила: «Я люблю его. И если кто-то попытается его тронуть, я лично вырву ему сердце». Шериф Лабрадор отказался от комментариев».
— Она бешеная, — сказала мамба.
— Это мы знаем, — сказал Волк.
Антел перевернула страницу.
— «Альфис и Ондин воспитывают сына Альдина. По словам Альфис, малыш здоров и уже начинает держать голову. Крёстными родителями стали Папирус и Ториэль».
— У них ребёнок, — сказала мамба. — А мы здесь.
— А мы здесь, — согласился Волк.
— «Меттатон готовит новое шоу, посвящённое свадьбе. Ожидается выступление приглашённых звёзд и фейерверк».
— Этот клоун, — сказал Волк. — Он везде успевает.
— Он популярный, — сказала Антел.
Она дочитала, сложила газету.
— Всё, — сказала она. — Больше ничего интересного.
— А что там про нас? — спросила мамба.
— Ничего, — сказала Антел. — Про нас забыли.
— Как всегда, — сказал Волк.
Он лёг на лежак, закрыл глаза.
— Скучно, — сказал он.
— Скучно, — согласилась мамба.
— Скучно, — сказала Антел.
Она положила газету на лежак, села.
— Как думаешь, — сказал Волк. — Они нас когда-нибудь выпустят?
— Не знаю, — сказала мамба. — Может, да. Может, нет.
— А если выпустят? — спросил Волк.
— Тогда придётся жить дальше, — сказала Антел.
— А если не выпустят?
— Тогда умрём здесь, — сказала Антел.
Волк усмехнулся.
— Весело.
— Не очень, — сказала мамба.
— Не очень, — согласился Волк.
Они замолчали.
Где-то вдалеке капала вода. Где-то скрежетал металл.
Страж 02 стоял у двери, слушал.
— Жизнь продолжается, — сказал он. — Даже без вас.
Он развернулся и ушёл.
Темница молчала.
Она всегда молчала.
А на кухне Ондин разлил чай. Налил себе, добавил молока, размешал. Сделал глоток. Чай был горячим, крепким, с горчинкой.
— Хорошо, — сказал он.
Он сел у окна, смотрел на улицу.
День продолжался.
Альфис сидела в своей лаборатории и смотрела на экран ноутбука. Перед ней на столе лежали чертежи, схемы, какие-то непонятные детали. В комнате было тихо — только вентиляторы гудели, да где-то в углу тикал старый метроном, который она когда-то принесла из дома. Свет был приглушённым — горела только настольная лампа, отбрасывая жёлтый круг на разложенные бумаги.
Она работала над новым проектом. Это была её мечта — устройство, которое могло бы стабилизировать магические поля и предотвратить случайные выбросы энергии. Идея пришла к ней ещё в Подземелье, но тогда не было ни времени, ни ресурсов. А теперь — есть. Она решила, что пора.
На столе лежали микросхемы, провода, какие-то странные кристаллы, которые она добыла в горах. Альфис паяла, соединяла, проверяла. Её руки дрожали от напряжения, но она не останавливалась.
— Ещё немного, — сказала она.
Малыш спал в кроватке в углу. Он был укрыт пушистым одеялом, и его дыхание было ровным, спокойным. Альфис то и дело поглядывала на него, проверяя, не проснулся ли. Но он спал.
Она взяла паяльник, припаяла очередной провод. Экран ноутбука мигнул — программа показала ошибку.
— Чёрт, — сказала она.
Она удалила последнюю строчку кода, написала заново. Снова ошибка.
— Чёрт, чёрт, чёрт.
Она откинулась на спинку кресла, потёрла глаза.
Вошёл Ондин.
— Ты как? — спросил он.
— Злая, — сказала Альфис. — Ничего не получается.
— Покажи, — сказал Ондин.
Он подошёл, посмотрел на схему.
— Здесь неправильно, — сказал он, указывая на одну из деталей.
— Ты в этом разбираешься? — удивилась Альфис.
— Немного, — сказал Ондин. — Ты же мне рассказывала.
— Когда? — спросила Альфис.
— Когда мы жили в деревне, — сказал Ондин. — Ты говорила, и я запоминал.
Альфис улыбнулась.
— Ты молодец.
— Знаю, — сказал Ондин.
Он сел рядом, взял паяльник.
— Давай я помогу.
— Давай, — сказала Альфис.
Они работали молча. Ондин паял, Альфис проверяла код. Время шло, и устройство постепенно обретало форму.
— Как думаешь, оно сработает? — спросила Альфис.
— Должно, — сказал Ондин.
— А если нет?
— Тогда переделаем, — сказал Ондин.
Он отложил паяльник.
— Готово.
Альфис взяла устройство в руки. Оно было маленьким, серебристым, с мигающим зелёным светодиодом.
— Осталось протестировать, — сказала она.
— На чём? — спросил Ондин.
— На мне, — сказала Альфис.
— Нет, — сказал Ондин. — Это опасно.
— Я учёный, — сказала Альфис. — Я знаю, что делаю.
— Ты мать, — сказал Ондин. — Подумай о сыне.
Альфис посмотрела на малыша, который спал в кроватке.
— Ладно, — сказала она. — Найдём добровольца.
— Например? — спросил Ондин.
— Например, Папируса, — сказала Альфис.
— Он согласится, — сказал Ондин.
— Знаю, — сказала Альфис.
Она убрала устройство в ящик стола.
— Завтра.
— Завтра, — согласился Ондин.
Он поцеловал её в лоб.
— А сейчас иди отдыхай.
— Не хочу, — сказала Альфис.
— А надо, — сказал Ондин. — Ты устала.
— Немного, — призналась Альфис.
— Тогда иди, — сказал Ондин. — Я посижу с малышом.
— Спасибо, — сказала Альфис.
Она встала, потянулась.
— Ты лучший.
— Знаю, — сказал Ондин.
Она ушла в спальню.
Ондин остался в лаборатории. Посмотрел на устройство, которое лежало в ящике.
— Надеюсь, оно не убьёт Папируса, — сказал он.
Он подошёл к кроватке, поправил одеяло.
— Спи, маленький.
Малыш не ответил. Он спал.
Ондин сел в кресло, взял книгу.
За окном темнело.
Ночь обещала быть спокойной.
В это время Волчонок сидел дома один. Точнее, не совсем один — мать была на кухне, гремела кастрюлями, и оттуда пахло чем-то съестным, но Волчонок не обращал на это внимания. Он сидел на полу в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене. Комната была маленькой, с узкой кроватью, старым письменным столом и плакатами на стенах — рок-группы, машины, монстры. На подоконнике стояла чашка с давно остывшим чаем, и за окном уже темнело.
Он скучал по отцу.
Это чувство пришло не сегодня — оно всегда было с ним, с того самого дня, когда отца забрали. Тогда Волчонок был маленьким и не понимал, что происходит. Помнил только, как в дверь постучали, как мать заплакала, как большие монстры в доспехах увели отца. Волчонок пытался бежать за ним, но мать схватила его за руку и не пустила.
— Папа скоро вернётся, — сказала она тогда. Но Волчонок уже не верил в это.
Он взял телефон, открыл галерею. Там были фотографии — отец с ним на рыбалке, отец с матерью на свадьбе, отец в своей старой машине. Волчонок смотрел на них и чувствовал, как в груди разрастается пустота.
— Хочу к папе, — прошептал он.
Он отложил телефон, лёг на кровать. В комнате было тихо — только за окном иногда проезжала машина, да на кухне гремела посуда.
Вошла мать. Она была худой, с серой шерстью и вечно уставшими глазами. На ней был старый халат, и она вытирала руки о полотенце.
— Ты почему не ешь? — спросила она.
— Не хочу, — сказал Волчонок.
— Ты должен есть, — сказала мать. — Ты растешь.
— Не хочу, — повторил Волчонок.
Мать села на край кровати, погладила его по голове.
— Скучаешь по папе?
— Да, — сказал Волчонок.
— Он скоро вернётся, — сказала мать.
— Ты так говоришь каждый день, — сказал Волчонок. — А он не возвращается.
— Вернётся, — сказала мать. — Я обещаю.
— Ты не можешь этого знать, — сказал Волчонок.
— Могу, — сказала мать. — Я его жена.
Волчонок отвернулся к стене.
— Я хочу к нему в тюрьму.
— Нельзя, — сказала мать. — Туда не пускают детей.
— А я всё равно пойду, — сказал Волчонок.
— Не глупи, — сказала мать. — Ты же умный мальчик.
— Я не глупый, — сказал Волчонок. — Я просто хочу увидеть папу.
Мать вздохнула.
— Завтра пойдём к адвокату. Может, он что-нибудь придумает.
— Правда? — Волчонок повернулся к ней.
— Правда, — сказала мать.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Волчонок обнял её.
— Спасибо, мама.
— Не за что, — сказала мать.
Она поцеловала его в макушку.
— А теперь иди есть.
— Хорошо, — сказал Волчонок.
Он встал и пошёл на кухню.
На столе стояла тарелка с супом. Волчонок сел, взял ложку. Суп был горячим, и он дул на него, чтобы не обжечься.
— Как в школе? — спросила мать, садясь напротив.
— Нормально, — сказал Волчонок. — Азриэль в больнице был, но уже выписался.
— А что с ним?
— Переутомление, — сказал Волчонок. — И опухоль вырезали.
— Бедный, — сказала мать.
— Ничего, — сказал Волчонок. — Он сильный.
— Как ты, — сказала мать.
Волчонок улыбнулся.
— Я не сильный.
— Сильный, — сказала мать. — Ты мой сын.
Она взяла его за руку.
— Всё будет хорошо.
— Надеюсь, — сказал Волчонок.
Он доел суп, вытер рот салфеткой.
— Можно я пойду гулять?
— Поздно, — сказала мать. — Завтра.
— Ладно, — сказал Волчонок.
Он пошёл в свою комнату, лёг на кровать. Взял телефон, снова открыл фотографии. Смотрел на отца и думал о том, как он сейчас там, в темнице. Холодно ли ему? Голодно? Скучно?
— Папа, — прошептал Волчонок. — Я люблю тебя.
Он закрыл глаза.
Сон не шёл.
Он думал о завтрашнем дне. Об адвокате. О том, что, может быть, они что-то придумают.
— Я увижу тебя, папа, — сказал он.
Он уснул.
Снился ему отец — молодой, сильный, с добрыми глазами. Он стоял на рыбалке и улыбался.
— Привет, сынок, — сказал он.
— Привет, папа, — ответил Волчонок.
— Не скучай, — сказал отец. — Я скоро вернусь.
— Обещаешь? — спросил Волчонок.
— Обещаю, — сказал отец.
Волчонок проснулся.
За окном уже светало.
— Скоро, папа, — сказал он. — Скоро.
Он встал, умылся, оделся.
— Мам, я готов.
— Идём, — сказала мать.
Они вышли на улицу.
День был холодным, но солнечным.
Они пошли к адвокату.
Ондин сидел в своём кабинете и смотрел в стену. На столе лежали бумаги — рапорты, заявки, протоколы. Всё то, что он ненавидел, но должен был делать. Ручка застыла в его руке, и он не писал — он думал. Мысли были далеко от работы, далеко от города, далеко от всего, что его окружало. Они были там, где был Волк. Тот самый Волк, который когда-то нападал на детей, который убил Санса, который сидел в темнице уже несколько месяцев. Ондин не мог забыть его. Не потому, что ненавидел — потому, что понимал. Понимал, что Волк — не чудовище. Он просто ошибся. Выбрал неправильную сторону. И теперь расплачивается за это.
Он отложил ручку, откинулся на спинку кресла. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. Ондин смотрел в потолок и вспоминал, как всё начиналось. Как они впервые встретили Волка — злого, агрессивного, с ножом в руке. Как он пытался убить Андайн. Как он убил Санса. Ондин тогда хотел его убить. Своими руками. Но не убил. Потому что понял: смерть — это не выход.
Он встал, подошёл к сейфу, открыл его. Там лежал спецбраслет — серебряный, с мигающим зелёным светодиодом. Ондин взял его, положил в карман. Вышел из кабинета.
Коридоры штаба были пусты. Только стражи иногда пробегали мимо, но никто не останавливал его. Ондин спустился в подвал, прошёл по длинному коридору с каменными стенами. В воздухе пахло сыростью и плесенью. Где-то капала вода.
Он остановился у камеры Волка. Тот сидел на лежаке, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Его шерсть свалялась, глаза потускнели, и он выглядел постаревшим на несколько лет.
— Выходи, — сказал Ондин.
Волк поднял голову.
— Куда?
— За мной, — сказал Ондин.
Он открыл камеру. Волк встал, вышел. Его шаги были неуверенными, будто он забыл, как ходить.
— Что происходит? — спросил Волк.
— Узнаешь, — сказал Ондин.
Он повёл его по коридору, потом наверх, потом к выходу. Волк шёл молча, не задавая вопросов. Он боялся. Боялся, что его ведут на казнь. Боялся, что его ждёт что-то ещё более страшное.
Они вышли на улицу. Солнце светило ярко, и Волк зажмурился.
— Садись в машину, — сказал Ондин.
Волк сел.
Ондин завёл двигатель. Машина тронулась.
Они ехали по городу, мимо домов, магазинов, фонарей. Волк смотрел в окно, и его глаза блестели.
— Ты везёшь меня домой? — спросил он.
— Да, — сказал Ондин.
— Зачем?
— Ты нужен своему сыну, — сказал Ондин. — Он скучает.
Волк замолчал. Его лапы дрожали.
Они подъехали к дому Волка. Маленькому, серому, с облупившейся краской на дверях. Из трубы шёл дым.
— Выходи, — сказал Ондин.
Волк вышел. Ондин следом.
Они подошли к двери. Волк хотел постучать, но Ондин остановил его.
— Сначала это, — сказал Ондин.
Он достал браслет, пристегнул его к ноге Волка. Браслет замигал зелёным.
— Что это значит? — спросил Волк. — Всё кончено?
— Нет, — сказал Ондин. — Это значит, что ты на свободе. Но под надзором. Браслет будет следить за твоими перемещениями. Если ты уйдёшь дальше, чем на километр от дома, он засигналит. И мы приедем.
— Тюрьма на дому, — сказал Волк.
— Можно и так сказать, — сказал Ондин. — Но ты сможешь видеть сына.
— А работать? — спросил Волк.
— Найдёшь работу, — сказал Ондин. — В пределах разрешённой зоны.
— Спасибо, — сказал Волк.
— Не за что, — сказал Ондин. — Это не я. Это король.
— Всё равно спасибо, — сказал Волк.
Он постучал в дверь.
Дверь открыла мать Волка. Увидела сына, заплакала.
— Сынок, — сказала она.
— Мам, — сказал Волк.
Она обняла его.
Волк обнял её в ответ.
Ондин стоял в стороне, смотрел на них.
— Я пойду, — сказал он.
— Спасибо, — повторил Волк.
— Не за что, — сказал Ондин.
Он сел в машину и уехал.
Волк зашёл в дом.
В комнате сидел его сын — маленький волчонок, который смотрел в окно. Увидел отца, подбежал, обнял.
— Папа, — сказал он. — Ты вернулся.
— Вернулся, — сказал Волк. — Навсегда.
— Обещаешь? — спросил волчонок.
— Обещаю, — сказал Волк.
Он обнял сына.
За окном светило солнце.
День был хорошим.
Антел сидела в своей камере и смотрела в стену. Прошло уже несколько часов с тех пор, как Стражи увели Волка. Она слышала его шаги, его голос, его тихие слова благодарности. А потом — тишину. Волка больше не было. Его камера опустела. Мамба тоже молчала — она свернулась в клубок в углу и не издавала ни звука. Только её красноватые глаза блестели в темноте, как два уголька. Антел осталась одна. Нет, не одна — рядом была мамба, но это было не то. Волк был для них чем-то вроде лидера. Глупого, злого, но лидера. А теперь его нет.
Антел встала, подошла к решётке, схватилась за прутья.
— Эй! — крикнула она. — Есть кто?
Тишина. Только капала вода где-то вдалеке.
— Я сказала — есть кто?
В конце коридора раздались шаги. Тяжёлые, мерные. Антел узнала их — Королевский Страж 02. Он появился из темноты, его доспехи блестели в свете магических кристаллов, копьё за спиной сверкало. Он остановился у её камеры, посмотрел на неё. Его шлем был непроницаем, но Антел чувствовала его взгляд — холодный, оценивающий.
— Чего тебе? — спросил он.
— Почему Волка выпустили, а меня нет? — спросила Антел. — Я тоже хочу на свободу.
— У тебя дети есть? — спросил Страж 02.
Антел замерла.
— Что? — переспросила она.
— Я спросил, есть ли у тебя дети, — повторил Страж 02. — Волка выпустили ради его сына. Мальчик скучал по отцу. А у тебя есть дети?
— Нет, — сказала Антел. — Но это не значит, что я не заслуживаю свободы.
— Заслуживаешь, — сказал Страж 02. — Но ты ещё не отбыла свой срок. Волк отбыл.
— Ему дали пожизненное, — сказала Антел. — Как и мне.
— Ему изменили приговор, — сказал Страж 02. — По ходатайству его сына.
— А у меня нет сына, — сказала Антел.
— Вот именно, — сказал Страж 02.
Он развернулся.
— Погоди, — сказала Антел. — А мамбу? Её почему не выпустили?
— У неё тоже нет детей, — сказал Страж 02. — И она не просила.
— А если я попрошу? — спросила Антел.
— Попроси, — сказал Страж 02. — Но это не значит, что тебя выпустят.
Он ушёл.
Антел осталась стоять у решётки.
— Ненавижу, — сказала она.
Она села на лежак, обхватила колени руками.
— Почему у меня нет детей? — спросила она у пустоты.
Пустота не ответила.
Мамба подползла к решётке своей камеры.
— Потому что ты учёная, — сказала она. — Учёные не думают о детях.
— Думают, — сказала Антел. — Альфис думает.
— Альфис — исключение, — сказала мамба.
— А ты? — спросила Антел. — Ты думала о детях?
— Нет, — сказала мамба. — Я змея. Змеи не думают о детях.
— А я рыба, — сказала Антел. — Рыбы думают.
— Рыбы думают о еде, — сказала мамба.
— И о детях, — сказала Антел.
Она замолчала.
В коридоре снова раздались шаги. Это был Страж 02. Он нёс поднос с едой.
— Ешьте, — сказал он, просовывая миски через отверстия.
— Спасибо, — сказала Антел.
Она взяла миску, но есть не стала. Смотрела на еду и думала о том, что, может быть, если бы у неё был ребёнок, её бы тоже выпустили. Может, она бы сидела дома, смотрела, как он растёт, учила его чему-то важному. Но детей не было. И не будет.
— Эй, — сказала мамба. — Ты есть будешь?
— Не хочу, — сказала Антел.
— А надо, — сказала мамба. — Силы нужны.
— Зачем? — спросила Антел. — Чтобы сидеть в тюрьме?
— Чтобы выжить, — сказала мамба.
Антел взяла ложку, начала есть. Еда была безвкусной, но она жевала, не чувствуя вкуса.
— Как думаешь, — сказала она. — Волк теперь счастлив?
— Наверное, — сказала мамба. — Он с сыном.
— А я никогда не буду счастлива, — сказала Антел.
— Будешь, — сказала мамба. — Когда выйдешь.
— А если не выйду?
— Тогда умрёшь здесь, — сказала мамба. — Как и я.
Антел отложила ложку.
— Ты не боишься смерти?
— Нет, — сказала мамба. — Я боюсь только одного.
— Чего?
— Одиночества, — сказала мамба.
Антел посмотрела на неё.
— Ты не одна, — сказала она. — Я здесь.
— Знаю, — сказала мамба. — Поэтому я ещё жива.
Они замолчали.
В коридоре было тихо.
Только капала вода.
И где-то вдалеке лаяла собака.
Антел легла на лежак, закрыла глаза.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спокойной ночи, — сказала мамба.
Они уснули.
А за окном темнело.
Ночь наступала.
Утро в темнице началось с лязга замков. Антел открыла глаза и увидела, как дверь её камеры открывается. На пороге стоял Королевский Страж 01, его доспехи блестели в свете магических кристаллов, копьё за спиной сверкало. За ним стояли ещё двое стражей — Догго и Догамий. Их лица были суровыми, и они не улыбались.
— Выходите, — сказал Страж 01.
Антел встала, потянулась. Мамба выползла из своей камеры, её красноватые глаза щурились от света.
— Куда? — спросила Антел.
— На свободу, — сказал Страж 01. — С жёстким предупреждением.
— Каким? — спросила мамба.
— Если вы ещё раз попадётесь на преступлениях, — сказал Страж 01, — мы не будем вас судить. Мы просто убьём.
— Понятно, — сказала Антел.
Она не боялась. Она давно уже ничего не боялась.
Стражи вывели их на улицу. Солнце светило ярко, и Антел зажмурилась. Мамба зашипела — ей было больно смотреть на свет.
— Идите, — сказал Страж 01. — И не возвращайтесь.
Антел и мамба пошли. Не оглядываясь. Они шли по городу, мимо домов, магазинов, фонарей. Люди смотрели на них с подозрением, но никто не останавливал.
— Что будем делать? — спросила мамба.
— Продолжим, — сказала Антел.
— Что — продолжим?
— Злостные дела, — сказала Антел. — Мы не умеем жить по-другому.
— А если поймают? — спросила мамба.
— Не поймают, — сказала Антел. — Мы будем умнее.
Они свернули в переулок, нашли заброшенный подвал. Зашли внутрь. Там было темно, сыро, пахло плесенью.
— Здесь и будем жить, — сказала Антел.
— Надолго? — спросила мамба.
— Пока не придумаем план, — сказала Антел.
Она села на ящик, достала телефон. Связи не было — подвал был слишком глубоко.
— Чёрт, — сказала она.
— Что? — спросила мамба.
— Связи нет, — сказала Антел. — Не могу позвонить Волку.
— А зачем он тебе? — спросила мамба.
— Он наш союзник, — сказала Антел. — Без него мы слабее.
— Он теперь на домашнем аресте, — сказала мамба. — Он не сможет нам помочь.
— Значит, будем сами, — сказала Антел.
Она встала, прошлась по подвалу.
— Первое: найти оружие, — сказала она. — Второе: найти сообщников. Третье: придумать план.
— Какой план? — спросила мамба.
— Отвлечь королевскую стражу, — сказала Антел. — И ограбить банк.
— Банк? — удивилась мамба. — Зачем?
— Деньги, — сказала Антел. — Нам нужны деньги.
— А что мы купим на деньги? — спросила мамба.
— Всё, — сказала Антел. — Оружие, информацию, убежище.
— А если нас поймают?
— Не поймают, — сказала Антел. — Я всё продумала.
Она достала из кармана бумагу и ручку, начала рисовать план.
— Смотри, — сказала она. — Здесь вход, здесь выход, здесь охрана.
— А мы? — спросила мамба.
— Мы здесь, — сказала Антел, указывая на точку. — Мы проникнем ночью, когда охрана спит.
— А если они не спят?
— Тогда усыпим их, — сказала Антел. — У меня есть кое-какие запасы.
— Ты уверена, что это сработает? — спросила мамба.
— Уверена, — сказала Антел. — Я учёный.
Она спрятала бумагу в карман.
— Завтра начинаем.
— Завтра, — согласилась мамба.
Они легли спать. Спали на ящиках, укрывшись старыми тряпками. Им было холодно, но они не жаловались.
А в это время в штабе королевской стражи Андайн сидела в своём кабинете и смотрела на мониторы. Она видела, как Антел и мамба вышли из тюрьмы, как они пошли по городу, как свернули в переулок.
— Они что-то задумали, — сказала она.
— Что? — спросил Ондин, сидящий рядом.
— Не знаю, — сказала Андайн. — Но я за ними слежу.
— Хочешь, я прослежу? — спросил Ондин.
— Нет, — сказала Андайн. — Я сама.
Она встала, надела доспехи, взяла копьё.
— Ты куда? — спросил Ондин.
— На охоту, — сказала Андайн.
Она вышла.
Ондин остался сидеть.
— Будь осторожна, — сказал он.
Но она не слышала.
Андайн шла по улице, и её доспехи гремели.
— Я найду вас, — сказала она. — И вы пожалеете.
Она свернула за угол и скрылась из виду.
А в подвале Антел и мамба спали.
Им снились сны.
О грабежах, о деньгах, о свободе.
Но свобода была иллюзией.
Они ещё не знали этого.
Ондин вошёл в банк. Здание было старым, но солидным — высокие потолки, мраморные полы, колонны, украшенные лепниной. Внутри пахло деньгами и чем-то ещё — тем особенным, банковским запахом, который невозможно забыть, если хоть раз его вдохнул. За стойками сидели сотрудники — кошки, собаки, кролики, все в строгих костюмах, с вежливыми улыбками на мордах. Где-то в углу гудел кондиционер, и за окном светило солнце.
Ондин огляделся. Он не любил банки — слишком много людей, слишком много шума, слишком много всего. Но сегодня он пришёл не за деньгами. Он пришёл по делу.
Он подошёл к стойке, где сидела молодая кошка в очках. На её бейдже было написано: «Анжела, старший операционист». Она подняла голову, улыбнулась.
— Добрый день, — сказала она. — Чем могу помочь?
— Добрый, — сказал Ондин. — Я нашёл банковскую карту. Но не знаю владельца. Решил обратиться в банк.
— Хорошо, — сказала Анжела. — Давайте посмотрим.
Ондин протянул карту. Она была серебряной, с изображением лапы и звезды. Анжела взяла её, вставила в считывающее устройство. Экран замигал.
— Карта зарегистрирована на имя... — начала она.
— Не надо, — перебил Ондин. — Я не хочу знать имя. Я хочу передать её владельцу.
— Тогда оставьте её у нас, — сказала Анжела. — Мы свяжемся с владельцем.
— Хорошо, — сказал Ондин. — Но я позвоню другу — шерифу Лабрадору. Спрошу про карту. Может, он знает.
— Как хотите, — сказала Анжела.
Ондин отошёл от стойки, достал телефон. Набрал номер Шерифа.
— Алло? — сказал Шериф.
— Привет, — сказал Ондин. — Я нашёл банковскую карту. Не знаю, чья. Решил спросить у тебя.
— А почему у меня? — спросил Шериф.
— Ты полицейский, — сказал Ондин. — Ты должен знать.
— Я не всезнайка, — сказал Шериф. — Но давай посмотрим.
Ондин описал карту — цвет, рисунок, номер.
— Такую карту я видел у Андайн, — сказал Шериф. — Может, её?
— Андайн? — переспросил Ондин. — Она не теряла карту.
— А ты спроси, — сказал Шериф.
— Ладно, — сказал Ондин. — Спасибо.
Он положил трубку.
Вернулся к стойке.
— Я узнал, — сказал он. — Карта принадлежит одному моему знакомому. Я передам её лично.
— Как хотите, — сказала Анжела.
Ондин взял карту, спрятал в карман.
— Спасибо за помощь.
— Не за что, — сказала Анжела.
Ондин вышел из банка.
На улице было солнечно.
Он сел в машину, поехал к Андайн.
— Зачем ты это сделал? — спросил Шериф по телефону.
— Что? — спросил Ондин.
— Пришёл в банк, спросил про карту, позвонил мне. Зачем?
— Хотел проверить, — сказал Ондин. — Как работает система.
— И как?
— Нормально, — сказал Ондин. — Но медленно.
Он положил трубку.
Подъехал к штабу королевской стражи. Зашёл внутрь.
Андайн сидела в своём кабинете, перебирала бумаги.
— Привет, — сказал Ондин.
— Привет, — сказала Андайн.
Он положил карту на стол.
— Это твоя?
Андайн посмотрела на карту.
— Моя, — сказала она. — Где ты её нашёл?
— В банке, — сказал Ондин. — Ты её потеряла?
— Не знала, — сказала Андайн. — Спасибо.
— Не за что, — сказал Ондин.
Он сел на стул.
— Ты хотел что-то сказать? — спросила Андайн.
— Нет, — сказал Ондин. — Просто хотел убедиться, что всё работает.
— Что — всё? — спросила Андайн.
— Система, — сказал Ондин. — Банковская. Полицейская. Всё.
— И как?
— Нормально, — сказал Ондин. — Но медленно.
— Это всегда так, — сказала Андайн. — Бюрократия.
Ондин улыбнулся.
— Ты прав, — сказал он.
Он встал.
— Пойду, — сказал он. — У меня дела.
— Иди, — сказала Андайн.
Ондин вышел.
Андайн посмотрела на карту.
— Странный он сегодня, — сказала она.
Она убрала карту в ящик стола.
За окном светило солнце.
День продолжался.
В школе было шумно. Перемена только началась, и дети высыпали в коридоры — кто-то бежал в столовую, кто-то к шкафчикам, кто-то просто стоял у стенки и листал телефон. Азриэль сидел на подоконнике, рядом с ним Лили, Утя и Тимоти. Они ели печенье, которое Ториэль положила ему в рюкзак, и болтали.
— Слышали новость? — спросила Лили, откусывая кусочек.
— Какую? — спросил Азриэль.
— Завтра после уроков в школе пройдёт конкурс юных талантов, — сказала Лили.
— Правда? — удивился Тимоти.
— Правда, — сказала Лили. — Учительница сказала на уроке.
— А что нужно делать? — спросила Утя.
— Показывать свои таланты, — сказала Лили. — Петь, танцевать, читать стихи, играть на музыкальных инструментах.
— А я ничего не умею, — сказал Тимоти.
— А ты попробуй, — сказала Лили. — Может, у тебя получится.
— Не получится, — сказал Тимоти.
— А ты не загадывай, — сказала Лили.
Она посмотрела на Азриэля.
— А ты будешь участвовать?
— Не знаю, — сказал Азриэль. — Надо подумать.
— Думай быстрее, — сказала Лили. — Завтра уже конкурс.
— Успею, — сказал Азриэль.
Он откусил печенье.
— А что ты умеешь? — спросила Утя.
— Не знаю, — сказал Азриэль. — Магия.
— Магия — это не талант, — сказал Тимоти. — Это способность.
— А что тогда талант? — спросил Азриэль.
— Ну... — Тимоти задумался. — Пение, например. Или танцы.
— Я не умею петь, — сказал Азриэль.
— И не танцую, — сказал он.
— Тогда читай стихи, — сказала Лили.
— Стихи? — переспросил Азриэль. — Какие?
— Любые, — сказала Лили. — Выучи что-нибудь.
— А ты? — спросил Азриэль. — Ты будешь участвовать?
— Буду, — сказала Лили. — Я буду танцевать.
— А я спою, — сказала Утя.
— А я сыграю на пианино, — сказал Тимоти.
— Ты же говорил, что ничего не умеешь, — сказала Лили.
— Я умею играть на пианино, — сказал Тимоти. — Но это не талант. Это навык.
— Всё равно, — сказала Лили. — Это интересно.
Они замолчали.
Азриэль смотрел в окно, где светило солнце.
— Я подумаю, — сказал он.
— Думай, — сказала Лили.
Прозвенел звонок.
Дети пошли в класс.
На уроке учительница объявила о конкурсе.
— Завтра после уроков, — сказала она. — В актовом зале. Приходите все. Будет весело.
— А можно пригласить родителей? — спросил кто-то.
— Можно, — сказала учительница. — Родители, друзья, все, кто хочет.
— А призы будут? — спросил волчонок.
— Будут, — сказала учительница. — Грамоты и сладкие подарки.
— Круто, — сказал волчонок.
Он посмотрел на Азриэля.
— Ты будешь участвовать?
— Не знаю, — сказал Азриэль.
— А я буду, — сказал волчонок. — Я буду показывать фокусы.
— Фокусы? — удивился Азриэль. — Ты умеешь?
— Умею, — сказал волчонок. — Меня папа научил.
— Твой папа в тюрьме, — сказал кто-то.
Волчонок опустил голову.
— Его выпустили, — сказал он. — Он дома.
— Правда? — удивился Азриэль.
— Правда, — сказал волчонок. — Вчера.
— Поздравляю, — сказала Лили.
— Спасибо, — сказал волчонок.
Он улыбнулся.
Учительница продолжила урок.
Азриэль писал в тетради, но думал о конкурсе.
— Что же мне сделать? — думал он.
Он вспомнил, как дома он иногда пел с мамой. Негромко, для себя. Но на сцене он не пел никогда.
Он вспомнил, как играл с папой в шахматы. Но шахматы — это не конкурс.
Он вспомнил, как показывал фокусы с магией. Но магия — это не талант.
— Что же мне сделать? — повторил он.
После уроков он пошёл домой.
Ториэль была на кухне, готовила ужин.
— Мам, — сказал Азриэль. — Завтра в школе конкурс юных талантов.
— И что ты будешь делать? — спросила Ториэль.
— Не знаю, — сказал Азриэль. — Я ничего не умею.
— Неправда, — сказала Ториэль. — Ты многое умеешь.
— Например? — спросил Азриэль.
— Ты умеешь рисовать, — сказала Ториэль.
— Рисовать — это не конкурс, — сказал Азриэль.
— А ты нарисуй что-нибудь на сцене, — сказала Ториэль. — Прямо при всех.
— Не получится, — сказал Азриэль.
— А ты попробуй, — сказала Ториэль.
Азриэль задумался.
— Ладно, — сказал он. — Попробую.
Он пошёл в свою комнату, достал альбом и карандаши.
— Что же мне нарисовать? — думал он.
Он вспомнил лес, где гулял Ондин. Вспомнил ручей, деревья, небо.
— Нарисую лес, — сказал он.
Он начал рисовать.
За окном темнело.
Азриэль рисовал до самого вечера.
Азриэль стоял за кулисами актового зала и сжимал в руках листок бумаги. Листок дрожал — не от ветра, которого здесь не было, а от волнения. За тонкой кулисой слышался гул голосов — дети, родители, учителя. Кто-то смеялся, кто-то громко разговаривал, кто-то настраивал музыкальные инструменты. Конкурс юных талантов начался час назад, и Азриэль уже успел посмотреть, как Лили танцует, как Утя поёт, как Тимоти играет на пианино. Все они были хороши. Все они получили аплодисменты. А теперь настала его очередь.
Он не хотел выступать. Честно говоря, он вообще не знал, зачем согласился. Мама сказала «попробуй», и он попробовал. Выучил стих. Самый длинный, который смог найти. Не потому, что хотел похвастаться — просто другие показались ему слишком короткими, слишком простыми, слишком неинтересными. А этот — про кота учёного, про русалку на ветвях, про избушку на курьих ножках — нравился ему с детства.
— Следующий участник — Азриэль Дримурр! — объявила ведущая.
Азриэль выдохнул, поправил воротник рубашки и вышел на сцену.
Свет ударил в глаза, и на секунду он ослеп. А когда глаза привыкли, он увидел зал. Полный. Очень полный. В первом ряду сидела мама — Ториэль, и она улыбалась. Рядом с ней — папа, Азгор, серьёзный, как всегда, но в его глазах светилась гордость. Дальше — тётя Андайн, скрестившая руки на груди и смотревшая на него с привычным скепсисом. Шериф сидел рядом с ней и держал её за руку. Альфис с малышом на руках — Альдин смотрел на сцену и, кажется, улыбался. Папирус сидел на краю кресла и, кажется, не дышал.
Азриэль подошёл к микрофону. Сердце колотилось где-то в горле.
— Я прочитаю стихотворение Александра Сергеевича Пушкина, — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем хотелось бы. — «У лукоморья дуб зелёный».
Он сделал паузу. Вдохнул. Выдохнул. И начал:
— У лукоморья дуб зелёный;
Златая цепь на дубе том:
И днём и ночью кот учёный
Всё ходит по цепи кругом;
Идёт направо — песнь заводит,
Налево — сказку говорит.
Он читал не быстро, но и не медленно. Старался, чтобы каждое слово звучало чётко, ясно. Он думал о том, как мама читала ему эти строки перед сном. О том, как папа объяснял, кто такой леший и почему русалка сидит на ветвях. О том, как он сам представлял этого кота — огромного, полосатого, который ходит по цепи и рассказывает сказки.
— Там чудеса: там леший бродит,
Русалка на ветвях сидит;
Там на неведомых дорожках
Следы невиданных зверей;
Избушка там на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей;
Там лес и дол видений полны;
Там о заре прихлынут волны
На брег песчаный и пустой,
И тридцать витязей прекрасных
Чредой из вод выходят ясных,
И с ними дядька их морской;
Зал затих. Даже дети перестали шуршать и вертеться. Азриэль видел, как мама сжала ладони, как папа чуть наклонился вперёд, как тётя Андайн перестала скрещивать руки и замерла. Он читал и чувствовал, как слова становятся частью его самого. Как они оживают, как выходят за пределы бумаги и наполняют зал.
— Там королевич мимоходом
Пленяет грозного царя;
Там в облаках перед народом
Через леса, через моря
Колдун несёт богатыря;
В темнице там царевна тужит,
А бурый волк ей верно служит;
Там ступа с Бабою Ягой
Идёт, бредёт сама собой,
Там царь Кащей над златом чахнет;
Там русский дух… там Русью пахнет!
Он почти кричал последние строки. Не потому, что хотел — потому что не мог иначе. Потому что эти слова требовали силы, требовали громкости, требовали, чтобы их услышали все.
— И там я был, и мёд я пил;
У моря видел дуб зелёный;
Под ним сидел, и кот учёный
Свои мне сказки говорил.
Он замолчал.
Тишина.
А потом зал взорвался аплодисментами. Дети хлопали, родители хлопали, учителя хлопали. Кто-то крикнул «Браво!», кто-то засвистел. Азриэль стоял на сцене и не мог пошевелиться. Его сердце всё ещё колотилось, но теперь — не от страха, а от чего-то другого. От радости? От гордости? Он не знал.
Он посмотрел в зал. Мама плакала. Папа улыбался. Тётя Андайн аплодировала — громко, в ладоши, даже не пытаясь скрыть улыбку. Альфис кивала. Папирус свистел.
— Молодец! — крикнул кто-то из зала.
Азриэль поклонился — неуклюже, по-детски, и побежал за кулисы.
Там его ждала Лили.
— Ты был великолепен! — сказала она.
— Спасибо, — выдохнул Азриэль.
— Я не знала, что ты умеешь так читать.
— Я сам не знал, — честно сказал Азриэль.
Он сел на стул, вытер пот со лба.
— Устал? — спросила Утя.
— Очень, — сказал Азриэль.
— Но это того стоило, — сказал Тимоти.
— Да, — сказал Азриэль. — Стоило.
В зале продолжали хлопать.
Азриэль сидел за кулисами и улыбался.
Ему было хорошо.
Вечером, когда все вернулись домой, в доме Ториэль было тихо и уютно. За окном уже стемнело, и в гостиной горел только камин, потрескивая дровами и отбрасывая на стены танцующие, золотистые тени. Андайн, уставшая после долгого дня, сразу же ушла в спальню и легла спать, даже не ужиная. Она заснула почти мгновенно, укрывшись одеялом с головой, и только её хвост, свесившийся с кровати, иногда подёргивался во сне.
Ондин остался в гостиной. Он сидел в кресле, листал какую-то книгу, но не читал — думал. Альфис ушла кормить малыша, Папирус отправился в ночной патруль, Ториэль хлопотала на кухне. Азриэль сидел на диване, смотрел мультики и жевал печенье. Он был спокоен, расслаблен, и его глаза слипались.
— Азриэль, — сказал Ондин, откладывая книгу.
— М? — Азриэль повернул голову.
— А тебе нравится Лили?
Азриэль замер. Печенье застыло в его руке. Он не ожидал такого вопроса. Никогда. Ни от кого.
— Что? — переспросил он.
— Лили, — повторил Ондин. — Та девочка-кролик из твоего класса. Она тебе нравится?
Азриэль покраснел. Его белая шерсть стала розовой, и он опустил голову, чтобы Ондин не видел.
— Ну... она... она моя подруга, — сказал он.
— Я не про подругу, — сказал Ондин. — Я про девочку. Нравится она тебе? Как девочка?
Азриэль молчал. Он смотрел в пол и не знал, что ответить. Ему нравилась Лили. Да, нравилась. Она была доброй, весёлой, умной. У неё были большие карие глаза и пушистые уши. Она всегда помогала ему, когда он не понимал урок. Она смеялась над его шутками, даже когда они были несмешными. Но сказать это вслух? Он не мог.
— Не знаю, — сказал он.
— Врёшь, — сказал Ондин. — Знаешь.
— А ты откуда знаешь? — спросил Азриэль.
— Я был маленьким, — сказал Ондин. — И я тоже краснел, когда меня спрашивали о девочках.
— И что ты отвечал? — спросил Азриэль.
— Что они мне просто друзья, — сказал Ондин. — Как и ты сейчас.
Азриэль поднял голову. Посмотрел на Ондина.
— А ты не скажешь никому?
— Не скажу, — сказал Ондин. — Обещаю.
— Честно?
— Честно.
Азриэль вздохнул.
— Да, — сказал он. — Она мне нравится.
— Я знал, — сказал Ондин.
— Как? — спросил Азриэль.
— Ты смотрел на неё сегодня на конкурсе, — сказал Ондин. — Не на сцену, а на неё.
— Неправда, — сказал Азриэль.
— Правда, — сказал Ондин. — Я видел.
Азриэль снова покраснел.
— Это нечестно, — сказал он. — Подглядывать.
— Я не подглядывал, — сказал Ондин. — Я просто смотрел.
Они замолчали.
— А она знает? — спросил Ондин.
— Не знаю, — сказал Азриэль. — Наверное, нет.
— А ты ей скажешь?
— Зачем? — спросил Азриэль.
— Чтобы она знала, — сказал Ондин.
— А если она не ответит? — спросил Азриэль.
— Тогда ты будешь знать, — сказал Ондин. — И перестанешь мучиться.
— Я не мучаюсь, — сказал Азриэль.
— Мучаешься, — сказал Ондин. — Я вижу.
Азриэль вздохнул.
— Ладно, — сказал он. — Подумаю.
— Думай, — сказал Ондин. — Но не долго. А то она найдёт кого-нибудь другого.
— Кого? — спросил Азриэль.
— Не знаю, — сказал Ондин. — Волчонка, например.
— Волчонка? — Азриэль скривился. — Он хулиган.
— А Лили? — спросил Ондин.
— Лили добрая, — сказал Азриэль. — Она не будет с хулиганом.
— А с кем будет? — спросил Ондин.
— Со мной, — сказал Азриэль.
— Тогда скажи ей, — сказал Ондин.
— Скажу, — сказал Азриэль. — Когда-нибудь.
— Не тяни, — сказал Ондин.
— Не буду, — сказал Азриэль.
Он откусил печенье.
— Ты хороший, — сказал он.
— Я знаю, — сказал Ондин.
Он улыбнулся.
— А ты бы хотел, чтобы она стала твоей девушкой? — спросил Ондин.
— Девушкой? — переспросил Азриэль. — Мы ещё маленькие.
— Маленькие, — согласился Ондин. — Но когда вырастете, сможете пожениться.
— Пожениться? — Азриэль поперхнулся печеньем. — Я ещё не думал об этом.
— А ты подумай, — сказал Ондин. — Время летит быстро.
— Ты меня пугаешь, — сказал Азриэль.
— Не бойся, — сказал Ондин. — Это нормально.
Он встал, потянулся.
— Пойду спать, — сказал он. — Устал.
— Иди, — сказал Азриэль.
Ондин вышел.
Азриэль остался один.
Он смотрел на экран телевизора, но не видел мультики. Он думал о Лили. О её улыбке, о её глазах, о том, как она смеётся. О том, что, может быть, когда-нибудь она станет его женой.
— Глупости, — сказал он.
Он выключил телевизор и пошёл спать.
За окном светила луна.
Ночь была тихой.
Шериф Лабрадор сидел за столом в гостиной своего дома и смотрел на пустую стену. Перед ним на столе стояла чашка с остывшим кофе, который он забыл выпить ещё час назад. В голове крутились мысли. Одна за другой. Они были тяжёлыми, как камни, и он не мог от них избавиться. Он думал о том, как сказать семье, что он женится на Андайн. О том, как они отреагируют. О том, что они будут недовольны. О том, что, возможно, даже разозлятся.
Он не боялся их гнева. Он боялся их разочарования. Боялся, что они не поймут. Боялся, что они отвернутся от него. Ведь Андайн — не обычная девушка. Она монстр. Она капитан королевской стражи. Она убивала. Она чуть не убила его самого. Но он любил её. И не мог представить свою жизнь без неё.
В комнату вошла мать. Она была в своём любимом коралловом халате, с седыми волосами, собранными в пучок. Она улыбнулась, увидев сына, но улыбка сразу же исчезла, когда она заметила его напряжённое лицо.
— Что случилось? — спросила она, садясь напротив.
— Мам, — сказал Шериф Лабрадор. — Мне нужно тебе кое-что сказать.
— Говори, — сказала мать.
— Я женюсь, — сказал Шериф Лабрадор.
— На ком? — спросила мать.
— На Андайн, — сказал Шериф Лабрадор.
Мать замерла. Её руки, которые она положила на стол, дрожали.
— На той самой? — спросила она. — На капитане королевской стражи?
— Да, — сказал Шериф Лабрадор.
— Ты серьёзно? — спросила мать.
— Абсолютно, — сказал Шериф Лабрадор.
— Но она же... она же монстр, — сказала мать.
— Она монстр, — сказал Шериф Лабрадор. — Но я её люблю.
— А она тебя? — спросила мать.
— Говорит, что да, — сказал Шериф Лабрадор.
— И ты веришь? — спросила мать.
— Верю, — сказал Шериф Лабрадор.
Мать покачала головой.
— Ты сошёл с ума, — сказала она.
— Возможно, — сказал Шериф Лабрадор. — Но я счастлив.
— А мы? — спросила мать. — Ты подумал о нас?
— Думал, — сказал Шериф Лабрадор. — Вы моя семья. Я вас люблю. Но я не могу выбирать между вами и ней.
— Ты уже выбрал, — сказала мать.
Она встала и вышла из комнаты.
Шериф Лабрадор остался один.
В комнату вошёл отец. Он был в старой футболке и трениках, и его лицо было хмурым.
— Я слышал, — сказал он. — Ты женишься на монстре?
— На Андайн, — сказал Шериф Лабрадор. — У неё есть имя.
— Мне всё равно, — сказал отец. — Она чудовище. Она чуть не убила тебя.
— Она изменилась, — сказал Шериф Лабрадор.
— Чудовища не меняются, — сказал отец.
— Ты не знаешь её, — сказал Шериф Лабрадор.
— И не хочу знать, — сказал отец.
Он тоже вышел.
Шериф Лабрадор сидел за столом и смотрел на пустую стену.
В комнату заглянул брат. Он был старше Шерифа, крупнее, с сединой на морде. Он посмотрел на брата и покачал головой.
— Ты идиот, — сказал он.
— Знаю, — сказал Шериф Лабрадор.
— Она не для тебя, — сказал брат.
— Это мне решать, — сказал Шериф Лабрадор.
— Ты погубишь свою жизнь, — сказал брат.
— Моя жизнь — это мои решения, — сказал Шериф Лабрадор.
Брат вышел.
Шериф Лабрадор остался один.
Вошла жена брата. Она была доброй женщиной, но сейчас её лицо было встревоженным.
— Шериф, — сказала она. — Ты уверен?
— Уверен, — сказал Шериф Лабрадор.
— А как же Додо? — спросила она. — Он же ещё маленький. Он не поймёт.
— Он поймёт, — сказал Шериф Лабрадор. — Он умный.
— А если не поймёт? — спросила жена брата.
— Тогда я объясню, — сказал Шериф Лабрадор.
— Ты хороший отец, — сказала жена брата. — И хороший дядя. Но не уверена, что ты хороший муж для такой женщины.
— Это мне решать, — сказал Шериф Лабрадор.
Она вышла.
Шериф Лабрадор сидел за столом и смотрел на пустую стену.
Вошёл Додо. Он был маленьким, пушистым, с большими глазами. Он подошёл к дяде, обнял его.
— Ты женишься, дядя? — спросил он.
— Женюсь, — сказал Шериф Лабрадор.
— На тёте Андайн?
— На ней.
— Она страшная, — сказал Додо. — Но ты её любишь?
— Люблю, — сказал Шериф Лабрадор.
— Тогда я рад, — сказал Додо.
Он поцеловал дядю в щёку и убежал.
Шериф Лабрадор улыбнулся.
— Хотя бы ты меня понимаешь, — сказал он.
Он встал, подошёл к окну.
За окном светило солнце.
День был хорошим.
Несмотря ни на что.
Шериф Лабрадор сидел за столом и смотрел на пустую стену. В голове крутились мысли. Одна за другой. Они были тяжёлыми, как камни, и он не мог от них избавиться. Он думал о том, что сказали родители. О том, что они не приняли его выбор. О том, что они назвали Андайн чудовищем. О том, что они не захотели даже слушать. Он думал о том, что, может быть, они правы. Может быть, он действительно сошёл с ума. Может быть, он действительно делает ошибку.
Но потом он вспомнил Санса.
Санс. Ленивый скелет в тапках, который всегда улыбался. Который никогда не злился. Который верил в лучшее. Который говорил, что даже самый худший человек может измениться. Который давал шанс тем, кто его не заслуживал. Который заплатил за это жизнью.
Шериф Лабрадор вспомнил его слова. Не дословно, но смысл помнил. Он помнил, как Санс сидел на крыше, болтая ногами, и говорил: «Эй, каждый может стать хорошим. Если всего лишь попытается». Шериф тогда не поверил. Он считал, что некоторые люди — и монстры — безнадёжны. Но теперь... теперь он думал иначе.
Он встал, подошёл к двери гостиной, где сидели родители. Они разговаривали о чём-то тихо, но замолчали, когда он вошёл.
— Мам, пап, — сказал Шериф Лабрадор. — Я хочу вам кое-что сказать.
— Говори, — сказал отец.
— Вы помните Санса? — спросил Шериф Лабрадор.
— Скелета? — переспросила мать. — Который погиб?
— Да, — сказал Шериф Лабрадор. — Он говорил, что даже самый худший человек может измениться. Что каждый может стать хорошим, если всего лишь попытается.
— И что? — спросил отец.
— А то, — сказал Шериф Лабрадор. — Андайн пытается. Она изменилась. Она уже не та, что раньше.
— А мы должны верить? — спросила мать.
— Да, — сказал Шериф Лабрадор. — Потому что если не верить, то какой смысл жить?
— Ты слишком наивен, — сказал отец.
— Нет, — сказал Шериф Лабрадор. — Я просто хочу дать ей шанс.
— А если она его не оправдает? — спросила мать.
— Тогда я буду виноват, — сказал Шериф Лабрадор. — Но я готов рискнуть.
— Ты любишь её? — спросила мать.
— Люблю, — сказал Шериф Лабрадор. — Очень.
— Тогда мы не будем тебе мешать, — сказала мать. — Но и радоваться не будем.
— Я не прошу радоваться, — сказал Шериф Лабрадор. — Я прошу принять.
— Мы подумаем, — сказал отец.
Шериф Лабрадор кивнул и вышел.
Он прошёл в свою комнату, сел на кровать.
— Я сделал всё, что мог, — сказал он.
Он взял телефон, набрал номер Андайн.
— Алло? — сказала она.
— Привет, — сказал Шериф Лабрадор. — Я сказал родителям.
— И что они? — спросила Андайн.
— Не обрадовались, — сказал Шериф Лабрадор. — Но и не запретили.
— Это уже прогресс, — сказала Андайн.
— Да, — сказал Шериф Лабрадор.
— Ты расстроен? — спросила Андайн.
— Немного, — сказал Шериф Лабрадор. — Но я справлюсь.
— Ты сильный, — сказала Андайн.
— Я знаю, — сказал Шериф Лабрадор.
Он улыбнулся.
— Завтра увидимся?
— Завтра, — сказала Андайн.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Он положил трубку.
За окном светила луна.
Ночь была тихой.
Шериф Лабрадор лёг спать.
Ему снился Санс.
Он сидел на крыше, болтал ногами и улыбался.
— Ты молодец, — сказал он. — Я горжусь тобой.
— Спасибо, — сказал Шериф Лабрадор.
— Не за что, — сказал Санс.
Он исчез.
Шериф Лабрадор проснулся.
За окном уже светало.
— Спасибо, Санс, — сказал он.
Он встал, умылся, оделся.
Новый день начинался.
Новое логово бандитов находилось в подвале заброшенного склада на окраине города. Место было выбрано не случайно — сюда редко заглядывали патрули, здесь не было камер наблюдения, и запах сырости и плесени надёжно скрывал любые другие запахи. Внутри было темно, только одинокая лампочка под потолком отбрасывала тусклый жёлтый свет на голые бетонные стены. В углу стояла старая печка-буржуйка, которая гудела и потрескивала, разгоняя холод. На столе, сколоченном из старых досок, лежала карта города, утыканная булавками с красными шляпками.
Антел сидела на ящике, поджав ноги, и смотрела на карту. Её фиолетовые глаза блестели в полумраке, и она водила пальцем по линиям улиц, отмечая возможные пути отхода. Мамба скользила по полу, оставляя за собой влажный, блестящий след, и её красноватые глаза шарили по углам, выискивая угрозу. Волка не было — он сидел дома под домашним арестом, и они не могли рассчитывать на его помощь.
— Нам нужен план, — сказала Антел. — Не просто ограбление, а что-то грандиозное. Что-то, что заставит монстров и полицию бегать за нами, а мы будем на шаг впереди.
— Например? — спросила мамба, останавливаясь.
— Например, украсть что-то, что принадлежит королевской семье, — сказала Антел. — Или похитить кого-то из приближённых.
— Похитить? — переспросила мамба. — Это рискованно.
— Всё рискованно, — сказала Антел. — Но если мы хотим жить, мы должны рисковать.
Она провела пальцем по карте, остановилась на здании штаба королевской стражи.
— Здесь, — сказала она. — Они думают, что мы боимся. Но мы не боимся. Мы просто ждём.
— Чего? — спросила мамба.
— Подходящего момента, — сказала Антел.
Она встала, подошла к печке, бросила в неё ещё несколько поленьев. Пламя вспыхнуло ярче, и в подвале стало немного теплее.
— У нас есть время, — сказала она. — Они нас не ищут. Думают, что мы сдались. А мы будем готовиться.
— К чему? — спросила мамба.
— К войне, — сказала Антел.
Она вернулась к столу, села.
— Первое: найти оружие, — сказала она. — Настоящее, не ножи и не дубинки. Второе: найти сообщников. Третье: придумать план отвлечения.
— Какое оружие? — спросила мамба.
— Пистолеты, — сказала Антел. — Взрывчатка. Всё, что можно достать.
— Где мы это возьмём? — спросила мамба.
— У знакомых, — сказала Антел. — У тех, кто торгует на чёрном рынке.
— А если нас сдадут? — спросила мамба.
— Не сдадут, — сказала Антел. — Им нужны деньги. Мы заплатим.
— Откуда у нас деньги? — спросила мамба.
— Украдём, — сказала Антел.
Она улыбнулась.
— Это мы умеем.
Мамба зашипела.
— Ты безумна, — сказала она.
— Возможно, — сказала Антел. — Но я жива.
Она достала из кармана бумагу и ручку, начала рисовать план.
— Смотри, — сказала она. — Здесь вход в банк, здесь выход, здесь камеры.
— А мы? — спросила мамба.
— Мы здесь, — сказала Антел, указывая на точку. — Мы проникнем ночью, когда охрана спит.
— А если они не спят?
— Тогда усыпим их, — сказала Антел. — У меня есть кое-какие запасы.
— Ты уверена, что это сработает? — спросила мамба.
— Уверена, — сказала Антел. — Я учёный.
Она спрятала бумагу в карман.
— Завтра начинаем.
— Завтра, — согласилась мамба.
Они замолчали.
В подвале было тихо. Только печка гудела, да где-то за стеной капала вода.
Антел легла на ящик, укрылась старым пальто.
— Спокойной ночи, — сказала она.
— Спокойной ночи, — сказала мамба.
Она свернулась в клубок в углу.
Им снились сны.
О деньгах, о власти, о мести.
Но сны были пустыми.
Как и их надежды.
А в это время в штабе королевской стражи Андайн сидела в своём кабинете и смотрела на мониторы. Она видела, как Антел и мамба вошли в подвал, как зажгли свет, как достали карту.
— Они что-то замышляют, — сказала она.
— Что? — спросил Ондин, сидящий рядом.
— Не знаю, — сказала Андайн. — Но я за ними слежу.
— Хочешь, я прослежу? — спросил Ондин.
— Нет, — сказала Андайн. — Я сама.
Она встала, надела доспехи, взяла копьё.
— Ты куда? — спросил Ондин.
— На охоту, — сказала Андайн.
— Будь осторожна, — сказал Ондин.
— Буду, — сказала Андайн.
Она вышла.
Ондин остался сидеть.
— Они не знают, что за ними следят, — сказал он.
Он взял книгу, начал читать.
За окном темнело.
Ночь наступала.
И никто не знал, что она принесёт.
В это время в логове бандитов было тихо. Слишком тихо. Антел сидела за столом, склонившись над картой города, и водила пальцем по линиям улиц, отмечая возможные пути отхода. Её фиолетовые глаза блестели в полумраке, и она то и дело поглядывала на мамбу, которая скользила по полу, оставляя за собой влажный, блестящий след. В подвале пахло сыростью, плесенью и холодом. Единственная лампочка под потолком тускло освещала голые бетонные стены, и тени от ящиков и старой мебели танцевали на них, как призраки.
— Нам нужно больше информации, — сказала Антел, не поднимая головы. — Охрана банка, маршруты патрулей, расписание смен.
— Я могу разузнать, — сказала мамба. — Я незаметна.
— Хорошо, — сказала Антел. — Завтра ночью.
Она хотела сказать что-то ещё, но замерла. Ей показалось, что в углу кто-то есть. Тень. Большая, тёмная, неподвижная. Антел повернула голову, но тень исчезла.
— Ты что-то видела? — спросила мамба.
— Нет, — сказала Антел. — Наверное, показалось.
Но это не показалось.
Тень появилась снова. Теперь она была ближе, и Антел увидела, что это не просто тень. Это был кто-то. Кто-то высокий, костлявый, в доспехах. Кто-то с красным шарфом, который развевался без ветра.
— Папирус, — прошептала Антел.
Мамба зашипела. Её тело напряглось, голова приподнялась.
Папирус вышел из тени. Его пустые глазницы смотрели на них, и в них не было ничего — ни злобы, ни жалости, ни страха. Только пустота. Та пустота, которая остаётся после потери. Та пустота, которая не заполняется ничем.
— ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС, — сказал он. — Я ПРИШЁЛ МСТИТЬ ЗА БРАТА.
— Ты не сможешь нас убить, — сказала Антел, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Нас двое, а ты один.
— МНЕ НЕ НУЖНЫ ПОМОЩНИКИ, — сказал Папирус. — Я СПРАВЛЮСЬ САМ.
Он поднял руку, и в воздухе материализовались кости. Длинные, острые, светящиеся бледным светом. Они окружили его, как щит, и замерли в ожидании.
Антел и мамба приготовились к бою.
А потом Папирус запел.
Голос его был тихим, но в этой тишине он звучал, как колокол.
— Какой чудесный на улице день, — начал он. — Цветенье цветов, и птицы поют. В эти дни такие бандиты, как вы, должны гореть в аду.
Мамба бросилась вперёд, но кости преградили ей путь. Она зашипела, отпрянула.
Папирус продолжал петь, и его голос становился громче, твёрже:
— Повернитесь, бандиты, ведь это грех. Если бы сдержал я слово защищать вас от всех. За черту не заступайте. И эту битву лучше не начинайте.
Антел достала пульт — тот самый, который она чинила несколько дней. Нажала на кнопку. Вспышка — но ничего не произошло. Пульт не работал.
— Чёрт, — сказала она.
— Ведь по правилам такие не играют бандиты, — пел Папирус. — И объяснять дуракам понятия сложно эти. Так давайте, завеем в комнату прохлады. Нападайте, чертовы убийцы брата!
Кости полетели. Одна вонзилась в стену рядом с Антел, другая — в пол перед мамбой. Третья — в потолок, и куски штукатурки посыпались на пол.
— Ну давайте же ударьте, вы если сможете, — пел Папирус, и его голос был полон боли. — И пощадой вы своею не поможете. Я сказал бы, от попыток вы устанете, но вы злитесь, что всё время умираете!
Мамба попыталась обойти кости сбоку, но Папирус щёлкнул пальцами, и новая волна преградила ей путь.
— Вам не победить, эта битва вечна! — пел он. — Стираете свои смерти бесконечно. И буду безустанно ждать я снова, ведь вами движет только злоба.
Антел закричала. Она бросилась на Папируса с ножом, но кости встали между ними, и она не смогла пробить защиту.
— В этом вся ваша — любовь! — пел Папирус, и его голос сорвался. — Любовь! Любовь!
Он замолчал на секунду, и в этой тишине стало страшно.
— Вот где завершу эту я главу, — сказал он уже не пел, а говорил, и каждое слово било, как молот. — Хотите коль пройти, так погасите во мне искру. Но неважно, как стараюсь, вашим атакам нет конца. Неужто вы так сильно любите чувство смерти и греха?
Кости полетели снова. Одна попала мамбе в хвост, и она закричала от боли. Антел отступила к стене.
— Ну давайте же ударьте, вы если сможете, — пел Папирус, и слёзы текли из его пустых глазниц. — И поймите, что вы пощадой не поможете. Милосердие своё вы применили, но брата моего вы не пощадили.
Мамба упала на пол, её тело корчилось в судорогах. Антел стояла, прижавшись к стене, и не могла пошевелиться.
— Я знаю, что друзей моих вы убили, — голос Папируса стал тише, но от этого не менее страшным. — Вот почему я не жалею силы. Я их пощада, я их отмщенье, я их во всём стремленье!
Он поднял руку, и в воздухе засветился огромный бластер — Гастер-бластер, такой же, как у Санса. Он направил его на Антел.
— В жестокости ваша — любовь! — закричал он. — Любовь! Любовь! Я сильнее, чем вы!
Бластер выстрелил. Яркий, ослепительный луч ударил в стену рядом с Антел, и бетон треснул, осыпался. Антел закричала и упала на пол, закрыв голову руками.
Папирус стоял над ними, тяжело дыша.
— ЭТО ТОЛЬКО НАЧАЛО, — сказал он. — ВЫ ЗАПЛАТИТЕ ЗА ТО, ЧТО СДЕЛАЛИ.
Он развернулся и вышел.
Кости исчезли.
В подвале стало тихо.
Только мамба стонала, и Антел плакала.
Они поняли, что это не конец.
Это только начало.
Папирус стоял посреди подвала, тяжело дыша, и смотрел на поверженных бандитов. Кости, которые ещё минуту назад летали по комнате, как стая голодных акул, исчезли, оставив после себя только глубокие царапины на стенах и полу. В воздухе пахло озоном и страхом. Антел лежала на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и её фиолетовые глаза были полны ужаса. Мамба корчилась в углу, её тело дрожало, и из раненого хвоста капала кровь, оставляя на бетоне тёмные, зловещие пятна.
Папирус сделал шаг вперёд. Его доспехи тихо звякнули, и красный шарф, который всё это время развевался за спиной, медленно опустился, будто ветер, поддерживавший его, наконец стих. Он остановился в двух шагах от Антел, навис над ней, заслоняя тусклый свет лампочки. Его пустые глазницы смотрели на неё, и в них не было ничего — ни злобы, ни жалости, ни торжества. Только пустота. Та пустота, которая остаётся после потери. Та пустота, которая не заполняется ничем.
— Вы слишком слабы, чтобы сражаться, — сказал он.
Голос его был тихим, но в этой тишине он звучал, как приговор. Антел не могла пошевелиться. Она смотрела на него и не верила, что этот скелет, которого она когда-то считала глупым и смешным, сейчас стоял перед ней и говорил такие слова.
— Вы думали, что сможете победить? — продолжил Папирус. — Думали, что ваши ножи и пульты остановят меня? Вы убили моего брата. Вы убили Санса. И вы думали, что я забуду?
Мамба попыталась подняться, но её тело не слушалось. Она зашипела, но в этом шипении не было силы — только боль и бессилие.
— ТЫ НЕ УБЬЁШЬ НАС, — прошипела она. — ТЫ НЕ ТАКОЙ.
— Не такой? — переспросил Папирус. — А какой? Добрый? Милый? Смешной?
Он наклонился, приблизив своё костяное лицо к лицу Антел. Она почувствовала холод, исходящий от него, и её дыхание перехватило.
— Санс тоже был добрым, — сказал он. — Он верил в лучшее. Он давал шанс даже тем, кто не заслуживал. И чем это кончилось? Ножом в спину.
Он выпрямился.
— Я не буду вас убивать, — сказал он. — Это не то, что хотел бы Санс. Но вы будете помнить этот день. Вы будете помнить, что я мог вас уничтожить, но не сделал этого. Потому что я — ВЕЛИКИЙ ПАПИРУС. А великие папирусы не опускаются до уровня убийц.
Он развернулся и пошёл к выходу. Его шаги были тяжёлыми, мерными, и каждый шаг отдавался в груди Антел глухим, давящим стуком.
— Погоди, — сказала она. — Зачем ты пришёл? Просто чтобы напугать?
Папирус остановился, но не обернулся.
— Я пришёл сказать, что вы не сможете спрятаться, — сказал он. — Я знаю, где вы. Я всегда буду знать. И если вы ещё раз попытаетесь навредить кому-то из моих друзей, я вернусь. И тогда пощады не будет.
Он вышел.
Дверь за ним закрылась с глухим стуком.
В подвале стало тихо. Только мамба стонала, и Антел тяжело дышала.
— Что теперь? — прошептала мамба.
— Не знаю, — ответила Антел. — Но мы должны уходить.
— Куда?
— Подальше отсюда, — сказала Антел. — Он знает, где мы.
Она встала, помогла мамбе подняться. Они собрали вещи за пять минут — карту, пульт, немного еды.
— Мы вернёмся, — сказала Антел.
— Когда? — спросила мамба.
— Когда будем сильнее, — сказала Антел.
Они вышли на улицу.
Ночь была тёмной, и луна скрылась за тучами. Ветер гонял сухие листья, и они шуршали под ногами, как старые газеты.
— Куда теперь? — спросила мамба.
— В горы, — сказала Антел. — Там нас не найдут.
Они пошли в сторону леса.
А в это время Папирус шёл по городу, и его шарф развевался за спиной.
— Я сделал это, брат, — сказал он. — Я не убил их. Но я напугал.
Он посмотрел на небо, где зажигались звёзды.
— Ты гордишься мной?
Звёзды не ответили. Но ему показалось, что одна из них мигнула ярче.
— Спасибо, — сказал он.
Он пошёл дальше.
