Монстры в Babybus

Обед был в разгаре. За окном кабинета Андайн светило солнце, и его лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложась на пол золотистыми, дрожащими прямоугольниками. В кабинете было тихо — только клавиатура стучала под её пальцами, да за стеной иногда слышались голоса стражей. Андайн сидела за столом, перебирая документы, и её единственный глаз был прикован к экрану монитора. Она ненавидела бумажную работу, но сегодня у неё было хорошее настроение, и даже скучные отчёты не вызывали привычного раздражения. Телефон завибрировал. Она взяла его, посмотрела на экран. Сообщение от Шерифа Лабрадора. «Приглашаю тебя и твою семью на ужин сегодня в 19:00. Будут мои родственники, друзья и родственники друзей. Приходите. Будем рады». Андайн перечитала сообщение два раза. Потом три. Улыбнулась. Шериф никогда не отличался красноречием, но его искренность всегда подкупала. Она быстро набрала ответ: «Согласна. Будем». Потом открыла чат с семьёй — Ондин, Альфис, Папирус, Ториэль, Азгор. Написала коротко: «Приглашение на ужин к Шерифу. Сегодня в 19:00. Кто идёт?» Ответы пришли почти сразу. Ондин: «ОК». Альфис: «ОК». Папирус: «ОК!». Ториэль: «ОК, дорогая». Азгор: «ОК». Андайн отложила телефон, откинулась на спинку кресла. На душе было тепло и спокойно. Она не знала, чего ожидать от этого ужина, но чувствовала, что это важно. Важно для неё. Для Шерифа. Для их будущего. Вечер наступил незаметно. Солнце село, и на улице зажглись фонари, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые, дрожащие круги. Андайн надела свой лучший наряд — чёрное платье, которое ей когда-то подарила Альфис, — и красные сапоги. Волосы собрала в высокий хвост, повязку на левом глазу поправила. Посмотрела на себя в зеркало. — Неплохо, — сказала она. Ондин, Альфис, Папирус, Ториэль и Азгор ждали её в гостиной. Они тоже нарядились — Ондин в чёрную рубашку, Альфис в сиреневое платье, Папирус в свои обычные доспехи (другой одежды у него не было), Ториэль в фиолетовое платье, Азгор в строгий костюм. — Все готовы? — спросила Андайн. — Готовы, — ответил Ондин. — ТОГДА ПОЕХАЛИ, — сказал Папирус. Они вышли на улицу, сели в машину. Андайн за руль, Ондин рядом, остальные сзади. Машина тронулась. Дом Шерифа Лабрадора находился на тихой улице, в окружении старых клёнов. Окна светились, и из трубы шёл дым. У входа уже стояли машины — гости собрались. Андайн припарковалась, вышла. Остальные следом. — Волнуешься? — спросил Ондин. — Нет, — сказала Андайн. — А ты? — Немного, — признался Ондин. — Не бойся, — сказала Андайн. — Я рядом. Они подошли к двери. Андайн постучала. Дверь открыл Шериф Лабрадор. Он был в своей лучшей форме — синей, с медалью в форме лапы, с нашивками, которые сам когда-то пришивал. Увидел Андайн, улыбнулся. — Привет, — сказал он. — Привет, — сказала Андайн. Она поцеловала его в щёку. — Проходите, — сказал Шериф. Они зашли внутрь. В гостиной было много народу. Родители Шерифа — мать в коралровом платье, отец в строгом костюме. Брат Шерифа с женой и Додо. Доби с родителями и младшей сестрой. Папийон с родителями и бабушкой. Все они смотрели на вошедших монстров с любопытством и лёгким страхом. — Здравствуйте, — сказала Ториэль, улыбаясь. — Спасибо, что пригласили. — Проходите, садитесь, — сказала мать Шерифа. Они сели за большой стол, накрытый белой скатертью. На столе стояли тарелки с едой — мясо, рыба, овощи, фрукты. В центре — огромный торт с кремом. — Как у вас здесь уютно, — сказала Альфис. — Спасибо, — сказала мать Шерифа. — Мы старались. Додо подбежал к Андайн. — Тётя Андайн, вы красивая! — Спасибо, малыш, — сказала Андайн. Она погладила его по голове. — А вы будете жить с нами? — спросил Додо. — Не знаю, — сказала Андайн. — Но я буду часто приходить. — Хорошо, — сказал Додо. Он убежал играть. Ужин начался. Все ели, болтали, смеялись. Страх постепенно уходил, и даже самые напряжённые гости расслабились. — Как вам наш город? — спросил отец Шерифа у Азгора. — Нравится, — сказал Азгор. — Люди здесь хорошие. — А монстры? — спросила мать Доби. — Монстры тоже, — сказал Азгор. — Мы все одинаковые. — Не все, — сказал кто-то. — Но большинство, — сказал Азгор. Он поднял бокал. — За мир. — За мир, — повторили все. Они выпили. Андайн смотрела на Шерифа, на его семью, на друзей, и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. — Я счастлива, — сказала она. — Я знаю, — сказал Шериф. Он взял её за руку. — Я тебя люблю. — И я тебя, — сказала Андайн. Они поцеловались. Все зааплодировали. — Горько! — закричал Додо. Все засмеялись. Ужин продолжался. Было весело. Было тепло. Было хорошо. Ужин шёл своим чередом. За большим столом, накрытым белой скатертью, царила тёплая, почти домашняя атмосфера. Звон вилок и ножей смешивался с негромкими разговорами, смехом и звоном бокалов. Гости постепенно забывали о том, что ещё час назад смотрели друг на друга с опаской. Монстры и животные, бывшие враги, теперь сидели рядом и обсуждали погоду, детей и планы на будущее. Ондин и Альфис сидели в углу гостиной, на небольшом диване, подальше от общего шума. Альфис держала на руках малыша, который уже заснул, утомлённый незнакомыми голосами и ярким светом. Она поправила одеяло, укрывающее сына, и посмотрела на Ондина. — Ты заметил, как Андайн изменилась? — спросила Альфис тихо, чтобы не привлекать внимания. — Заметил, — ответил Ондин. — Она стала мягче. Раньше она бы ни за что не согласилась на такой ужин. — И не надела бы платье, — добавила Альфис с улыбкой. — Это точно, — усмехнулся Ондин. — Я помню, как она в молодости рвала любую одежду, которая стесняла движения. Говорила, что «настоящий воин не должен думать о тряпках». — А теперь она в платье, — сказала Альфис. — И выглядит счастливой. — Шериф на неё хорошо влияет, — сказал Ондин. — Я сначала сомневался. Думал, он не справится с её характером. Но он... он просто не пытается её переделать. Он принимает её такой, какая она есть. — Это и есть любовь, — сказала Альфис. — Наверное, — сказал Ондин. Он взял её за руку. — Как ты думаешь, они поженятся? — Уже скоро, — сказала Альфис. — Андайн говорила, что они хотят сыграть свадьбу до Нового года. — Быстро, — сказал Ондин. — А зачем тянуть? — спросила Альфис. — Они любят друг друга. Чего ждать? — Не знаю, — сказал Ондин. — Может, я старомоден. — Ты просто переживаешь за сестру, — сказала Альфис. — Это нормально. — Наверное, — сказал Ондин. Он посмотрел на малыша, который спал у Альфис на руках. — А он как? — Растёт, — сказала Альфис. — Уже начал агукать. — Скоро заговорит, — сказал Ондин. — Скоро, — согласилась Альфис. Они замолчали, наслаждаясь тишиной и спокойствием. В этот момент у Андайн зазвонил телефон. Резко, требовательно, так, что несколько гостей обернулись на звук. Андайн достала телефон из кармана, посмотрела на экран. Её лицо стало серьёзным. — Извините, — сказала она, вставая из-за стола. — Мне нужно ответить. Она отошла в угол гостиной, где было тише, и нажала на кнопку вызова. — Алло? — сказала она. Голос в трубке был взволнованным, но Андайн не узнала его сразу. — Андайн, это Королевский Страж 01. У нас проблема. — Какая? — спросила Андайн, стараясь говорить тихо. — Патруль заметил подозрительное движение у старого склада. Возможно, те самые бандиты. — Антел и мамба? — Скорее всего, — сказал Страж 01. — Мы не стали вмешиваться, чтобы не спугнуть. Ждём ваших указаний. Андайн задумалась. Она посмотрела на Шерифа, который сидел за столом и разговаривал с отцом. Потом на Ондина, который обнимал Альфис. На Ториэль, которая смеялась над шуткой Доби. — Не трогайте их, — сказала она. — Я сама разберусь. — Хорошо, — сказал Страж 01. — Ждём. Андайн убрала телефон. Она вернулась к столу, села рядом с Шерифом. — Всё в порядке? — спросил он. — Всё хорошо, — сказала Андайн. — Рабочие моменты. — Ты уверена? — спросил Шериф. — Уверена, — сказала Андайн. Она взяла его за руку. — Не беспокойся. Шериф кивнул, но в его глазах осталась тревога. Ужин продолжался. Андайн улыбалась, шутила, ела, но мысли её были далеко. Она думала о бандитах, о том, что они снова вернулись, о том, что нужно с ними делать. — Завтра, — сказала она себе. — Завтра я с ними разберусь. Она подняла бокал. — За мир, — сказала она. — За мир, — повторили все. Она выпила. Вечер подходил к концу. Гости начали расходиться. Андайн обняла Шерифа на прощание. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я тебя тоже, — сказал Шериф. Она поцеловала его. — До завтра. — До завтра. Она села в машину. Ондин, Альфис, Папирус, Ториэль и Азгор уже ждали её. — Ну как? — спросил Ондин. — Хорошо, — сказала Андайн. — Поехали домой. Она завела машину. Они поехали. За окном светили звёзды. Ночь была тихой. Но Андайн знала, что завтра будет новый день. И новый бой. В это время бандиты сидели в своём новом убежище — заброшенном сарае на окраине города, куда они перебрались после того, как Папирус нашёл их предыдущее логово. Здесь было темно, сыро и холодно. Стены были покрыты паутиной, пол — слоем пыли, и единственным источником света была старая керосиновая лампа, которую Антел нашла в углу. Её тусклый, жёлтый свет отбрасывал на стены дрожащие тени, и в этом полумраке всё выглядело призрачным, ненастоящим. Антел сидела на перевёрнутом ящике, поджав ноги, и смотрела на карту города, которая лежала перед ней на столе. Но она не видела её. Она смотрела сквозь неё, в пустоту, в своё собственное отчаяние. Её фиолетовые глаза потускнели, и в них не было ни огня, ни надежды. Только усталость. Только пустота. Только страх. Мамба свернулась в клубок в углу, её красноватые глаза блестели в темноте, но в них не было привычной злобы. Она тоже устала. Она тоже боялась. — Что нам делать? — сказала Антел. — Планов больше нет. — Мы можем сдаться, — сказала мамба. — Сдаться? — переспросила Антел. — И что потом? Тюрьма? Снова? — Лучше, чем быть убитыми, — сказала мамба. — Они не убьют нас, — сказала Антел. — Они уже могли. Папирус мог. Но не убил. — Значит, они боятся, — сказала мамба. — Нет, — сказала Антел. — Они просто... другие. Они не такие, как мы. — Может, это мы другие, — сказала мамба. Антел не ответила. Она встала, подошла к окну. За стеклом было темно, и только редкие фонари освещали пустую улицу. Ветер гонял сухи листья, и они шуршали по асфальту, как старые газеты. — У нас нет денег, — сказала Антел. — Нет оружия. Нет союзников. Нет плана. — У нас есть мы, — сказала мамба. — Этого мало, — сказала Антел. Она вернулась к столу, села. — Помнишь, как мы начинали? — спросила она. — Как мы были уверены, что победим? — Помню, — сказала мамба. — Мы были глупы. — Мы были наивны, — сказала Антел. — Думали, что сила решает всё. — А что решает? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Может, удача. Может, судьба. — Или любовь, — сказала мамба. Антел усмехнулась. — Любовь? Ты веришь в любовь? — Нет, — сказала мамба. — Но они верят. — Кто — они? — Монстры, — сказала мамба. — Андайн и Шериф. Ондин и Альфис. Папирус и его брат. Они верят в любовь. И поэтому они сильнее. — Сильнее? — переспросила Антел. — У них есть магия, доспехи, копья. Вот почему они сильнее. — Нет, — сказала мамба. — Они сильнее, потому что им есть ради кого жить. Антел замолчала. Она думала о том, что сказала мамба. О том, что у неё самой нет никого, ради кого стоило бы жить. Ни семьи, ни друзей, ни любви. Только мамба. И Волк, который сидел дома под арестом. — А у нас есть мы, — сказала она. — Этого мало, — повторила мамба. — Знаю, — сказала Антел. Она встала, подошла к мамбе, присела на корточки. — Давай уйдём, — сказала она. — Далеко. Туда, где нас никто не знает. — Куда? — спросила мамба. — В другой город, — сказала Антел. — В другую страну. Начнём новую жизнь. — Без денег? — спросила мамба. — Заработаем, — сказала Антел. — Чем? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Но мы умные. Мы что-нибудь придумаем. Мамба посмотрела на неё. В её красноватых глазах мелькнула надежда. — Ты правда думаешь, что у нас получится? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Но мы можем попробовать. — А если не получится? — спросила мамба. — Тогда попробуем снова, — сказала Антел. Она протянула руку. — Идёшь? Мамба помедлила секунду, потом взяла её руку. — Иду, — сказала она. Они собрали вещи за несколько минут. Карту, пульт, немного еды. Вышли на улицу. Ночь была тёмной, и луна скрылась за тучами. — Куда пойдём? — спросила мамба. — На вокзал, — сказала Антел. — Сядем на первый поезд. Они пошли. Вокзал был пуст. Только редкие пассажиры сидели на скамейках, и охранник дремал у входа. Антел купила билеты. Два. В никуда. — Поезд через час, — сказала она. — Подождём, — сказала мамба. Они сели на скамейку. — Жалко, что Волк не с нами, — сказала мамба. — Он бы не пошёл, — сказала Антел. — У него сын. — Да, — сказала мамба. — У него есть ради кого жить. — А у нас нет, — сказала Антел. — Но мы ищем, — сказала мамба. — Ищем, — согласилась Антел. Они замолчали. Поезд прибыл вовремя. Они сели в вагон. Внутри было тепло, пахло пылью и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что напоминало о дороге, о новых началах, о надежде. — Как думаешь, что нас ждёт? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Но надеюсь, что что-то хорошее. — Надеюсь, — сказала мамба. Поезд тронулся. Они уезжали. И никто не знал, вернутся ли они когда-нибудь. Но сегодня они были свободны. И этого было достаточно. Поезд уже тронулся, когда в вагон забежал разносчик газет — старый пёс в кепке, с сумкой через плечо, полной свежих номеров. Он остановился у их сиденья, тяжело дыша, и протянул газету. — Возьмите, — сказал он. — Свежий номер. Сегодня утром вышел. Антел взяла газету, поблагодарила кивком. Разносчик пошёл дальше, выкрикивая заголовки, но Антел уже не слушала. Она смотрела на первую полосу. Крупные буквы, жирный шрифт: «МЕТТАТОН ВЫДЕЛЯЕТ 500 000 НА ПОИСКИ АНТЕЛ!» Ниже — фотография. Меттатон в розовых доспехах, с сияющим экраном-лицом, указывает пальцем в камеру. Подпись: «Злодейка не уйдёт от правосудия!» Антел побледнела. Её фиолетовые глаза расширились, и она вцепилась в газету так, что бумага затрещала. — Что там? — спросила мамба, приподнимая голову. Антел не ответила. Она читала дальше. «Известный телеведущий и звезда сцены Меттатон объявил о начале всероссийских поисков опасной преступницы Антел, которая недавно сбежала из-под стражи. Меттатон лично внёс 500 000 из своих сбережений в качестве награды за информацию, которая приведёт к её поимке. "Она не должна оставаться на свободе, — заявил Меттатон в интервью нашему корреспонденту. — Она убила Санса, она угрожала моим друзьям, она пыталась похитить детей. Я сделаю всё, чтобы она получила по заслугам".» Антел дочитала статью до конца, потом перечитала сначала. Её руки дрожали. — Полмиллиона, — прошептала она. — Он назначил награду за мою голову. — Полмиллиона? — переспросила мамба, и в её голосе послышался страх. — Это много. — Очень много, — сказала Антел. — Теперь за нами будут охотиться все. Не только стражи, но и простые люди. Кто захочет получить такие деньги. — Что нам делать? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Но мы не можем оставаться на поезде. Нас могут узнать. Она встала, схватила свою сумку. — Уходим. — Куда? — спросила мамба. — На следующей станции, — сказала Антел. — А дальше — пешком. Они дошли до тамбура, ждали, когда поезд замедлит ход. Станция была маленькой, полупустой. Несколько домов, заборы, деревья. Поезд остановился. Антел и мамба вышли. Холодный ветер ударил в лицо. Где-то вдалеке лаяла собака. — Теперь мы беглецы, — сказала Антел. — Мы всегда были беглецами, — сказала мамба. — Но раньше за нами охотилась только стража, — сказала Антел. — А теперь — весь мир. Она посмотрела на газету, которую всё ещё сжимала в руке. Скомкала её, бросила в урну. — Забудь, — сказала она. — Теперь мы новые люди. — Как? — спросила мамба. — Сменим имена, — сказала Антел. — Внешность. Всё. — А если нас всё равно найдут? — спросила мамба. — Тогда будем бороться, — сказала Антел. Она взяла мамбу за руку. — Пойдём. Они пошли в сторону леса. А в это время в городе Меттатон сидел в своей студии и смотрел на экран, где бежали новости. Он улыбался. — Ты думала, что спрячешься? — сказал он. — Нет, дорогая. Я найду тебя. Он взял телефон, набрал номер Андайн. — Алло? — сказала она. — Андайн, это Меттатон. Ты видела новости? — Видела, — сказала Андайн. — Ты идиот. — Почему? — удивился Меттатон. — Потому что теперь они будут ещё осторожнее, — сказала Андайн. — Им будет сложнее их поймать. — Но я хочу, чтобы они знали, что за ними охотятся, — сказал Меттатон. — Они и так знают, — сказала Андайн. — Но теперь они будут прятаться лучше. — А что ты предлагаешь? — спросил Меттатон. — Ничего, — сказала Андайн. — Пусть бегут. Они не опасны. — А если вернутся? — спросил Меттатон. — Тогда мы будем готовы, — сказала Андайн. Она положила трубку. Меттатон посмотрел на телефон, потом на экран. — Дура, — сказал он. — Но я её всё равно найду. Он улыбнулся и продолжил смотреть новости. А в лесу Антел и мамба шли по тропинке, петляющей между деревьями. — Устала? — спросила мамба. — Да, — сказала Антел. — Но мы не можем останавливаться. — А если нас кто-то увидит? — спросила мамба. — Тогда мы скажем, что мы туристы, — сказала Антел. — Заблудились. — А если не поверят? — Тогда побежим, — сказала Антел. Она посмотрела на небо, где уже загорались первые звёзды. — Скоро стемнеет, — сказала она. — Надо найти укрытие. — Там, — сказала мамба, указывая вперёд. В конце тропы виднелась старая, заброшенная избушка. Они пошли к ней. Они вошли внутрь. Дверь скрипнула, и в нос ударил запах пыли, старого дерева и чего-то ещё — чего-то незнакомого, неуловимого, что витало в воздухе, как давно забытое воспоминание. Внутри было темно, только свет от единственного маленького окна, затянутого паутиной, пробивался внутрь, освещая комнату бледными, призрачными лучами. В углу, на постаменте, стояла статуя. Человек. Нет, не человек. Что-то другое. Человекоподобное существо с закрытыми глазами, сложенными на груди руками и странной, блаженной улыбкой на лице. Оно было сделано из камня, покрытого позолотой, и в тусклом свете казалось, что оно светится изнутри. Антел замерла на пороге. Её фиолетовые глаза расширились. Она никогда не видела ничего подобного. В их мире не было статуй реальных людей. Не было храмов, идолов, святынь. Были только монстры, животные и природа. А это... это было что-то чужое, непонятное, почти пугающее. — Кто это? — спросила она, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. — На животных не похож. Мамба скользнула внутрь, её красноватые глаза шарили по углам, выискивая угрозу. Она тоже смотрела на статую, и в её взгляде читалось недоумение. — Не знаю, — сказала она. — Но это... странно. Очень странно. Антел подошла ближе. Остановилась перед статуей, подняла голову. Существо было большим, почти три метра в высоту, и оно возвышалось над ней, как великан. На его лице застыло выражение абсолютного покоя. Глаза закрыты, губы слегка приоткрыты, и казалось, что оно спит. Или медитирует. Или просто смотрит внутрь себя. На постаменте, у ног статуи, лежала книга. Старая, потрёпанная, с потрескавшимся кожаным переплётом. На обложке золотыми буквами было выведено: «Религии». — Что это? — сказала Антел, беря книгу в руки. — Что такое религии? Она открыла её. Страницы были пожелтевшими, истлевшими по краям, но текст ещё можно было прочитать. Крупные буквы, витиеватые фразы, странные слова: «Бог», «вера», «душа», «молитва», «спасение». — Я ничего не понимаю, — сказала Антел. Она положила книгу на стол. Рядом стоял ноутбук. Старый, пыльный, но, судя по всему, работающий. Антел открыла его. Экран засветился, и она увидела незнакомый интерфейс. Другой интернет. Не тот, к которому она привыкла. Здесь были другие сайты, другие поисковики, другие новости. Она открыла браузер, ввела в строку поиска: «Религия». Результатов было много. Очень много. Она открыла первую ссылку — статью на «Большой российской энциклопедии» . И начала читать вслух, чтобы мамба тоже слышала: — «Религия — сфера человеческой жизни, определяемая через такое специфическое отношение человека к трансцендентному, сверхъественному, "высшим силам" и т. д., в котором человек сознаёт себя глубоко затронутым этими силами, стоящим в отношении зависимости к ним». — Что значит «трансцендентное»? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Наверное, что-то за пределами нашего понимания. Она продолжила читать: — «В современном религиоведении само существование общего понятия "религия" подвергается критике, которая усматривает в нём проявление христиано-, европо- и модерноцентризма, наследие секуляризации и колониализма». — Это вообще на каком языке? — спросила мамба. — На учёном, — сказала Антел. — Ничего не понятно. Она открыла другую статью — на «Википедии» . Там было проще. Таблица, списки, названия. — Мировые религии, — прочитала она. — Христианство, ислам, буддизм, иудаизм, индуизм... — Что это за слова? — спросила мамба. — Названия, — сказала Антел. — Похоже, это разные системы верований. Она прочитала про христианство: — «Христианство — вера в единого Бога, который сотворил мир и человека. Бог стал человеком в Иисусе Христе, умер за грехи людей и воскрес. Верующие общаются с Богом через молитву и таинства. Цель — спасение души и вечная жизнь с Богом». — Бог? — переспросила мамба. — Что это? — Не знаю, — сказала Антел. — Какое-то высшее существо. Похоже, что-то вроде... короля? Но не короля. Всего сразу. Она прочитала про ислам: — «Ислам — вера в единого Бога Аллаха, последнего пророка Мухаммеда и священную книгу Коран. Верующие соблюдают молитвы, пост, паломничество. Цель — достичь рая после смерти». — Рай? — спросила мамба. — Место, где хорошо, — сказала Антел. — После смерти. — А что после смерти? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Мы никогда не думали об этом. Она прочитала про буддизм : — «Буддизм — учение о страдании и пути его прекращения. Основатель — Сиддхартха Гаутама, Будда. Четыре благородные истины: 1) жизнь есть страдание; 2) причина страдания — желания; 3) страдание можно прекратить; 4) существует путь к прекращению страданий — Восьмеричный путь. Цель — достичь нирваны, состояния полного покоя и отсутствия желаний». — А это похоже на статую? — спросила мамба, кивнув в сторону статуи. — Похоже, — сказала Антел. — Это, наверное, Будда. Она прочитала ещё: — «Буддизм отрицает существование единого Бога-Творца. Будда не бог, а просветлённый человек. В буддизме нет молитвы в том смысле, как в христианстве. Есть медитация — практика сосредоточения и самонаблюдения. Буддисты не верят в бессмертную душу, они верят в перерождение — сансару. Цель — вырваться из круга перерождений и достичь нирваны». — Странно, — сказала мамба. — Они верят, что после смерти можно родиться заново? — Похоже на то, — сказала Антел. — Но не как тот же самый человек. Как другой. — А зачем? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Может, чтобы стать лучше? Она закрыла ноутбук. — В общем, — сказала она, — религия — это вера во что-то сверхъестественное. В Бога или богов. В душу. В жизнь после смерти. — У нас нет такого, — сказала мамба. — Да, — сказала Антел. — У нас нет. И никогда не было. Она посмотрела на статую. — Как думаешь, кто-то верит в это сейчас? — Наверное, — сказала мамба. — Раз есть статуя, значит, есть и те, кто её сделал. И те, кто молится ей. — Молится? — переспросила Антел. — Просит о чём-то, — сказала мамба. — Или благодарит. Антел подошла к статуе, протянула руку, коснулась холодного камня. — Странно, — сказала она. — Очень странно. Она взяла книгу, положила её в рюкзак. — Зачем тебе? — спросила мамба. — Надо изучить, — сказала Антел. — Это может пригодиться. — Чем? — Не знаю, — сказала Антел. — Но знание — сила. Она выключила ноутбук, положила его в рюкзак. — Пойдём, — сказала она. — Нам надо найти укрытие на ночь. Они вышли из избушки. Снаружи уже стемнело. Ветер гонял сухие листья, и они шуршали под ногами, как старые газеты. — Как думаешь, — сказала мамба, — там, откуда мы пришли, есть религии? — Не знаю, — сказала Антел. — Но, наверное, нет. — А почему? — Потому что нам не нужны были боги, — сказала Антел. — У нас была магия. И монстры. И война. — А теперь? — спросила мамба. — Теперь? — Антел посмотрела на небо, где зажигались первые звёзды. — Теперь, наверное, тоже не нужны. Она пошла вперёд. Мамба скользнула следом. — Странный мир, — сказала она. — Очень, — сказала Антел. Они ушли в темноту. А в избушке осталась статуя Будды. Она стояла, сложив руки на груди, и улыбалась своей загадочной улыбкой. Как будто знала что-то, чего не знали они. Или просто молчала. Как умеют только камни. Понятно... Уходим... Слова повисли в воздухе, такие же холодные и тихие, как сама эта избушка. Антел взяла свой рюкзак, закинула его на плечо. Её фиолетовые глаза ещё раз скользнули по комнате — по пыльным углам, по столу, по ноутбуку, который она так и не взяла с собой. И наконец — по статуе. Будда стоял на постаменте, всё так же спокойный, отрешённый, с той загадочной, чуть заметной улыбкой, которая не исчезала, даже когда свет за окном померк. Мамба скользнула к двери, но замерла. Её красноватые глаза тоже смотрели на статую. В них не было страха — было что-то другое. Какое-то смутное, непривычное чувство, которое она не могла назвать. Может, уважение. Может, любопытство. А может, сожаление. — Наверное, тебя все любили, — сказала Антел. Голос её был тихим, почти шёпотом. Она не знала, зачем сказала это. Может, потому что статуя выглядела такой одинокой в этом пустом, заброшенном месте. Может, потому что в её позе, в её закрытых глазах, в её сложенных на груди руках было столько покоя, столько принятия, столько безмолвной любви, что нельзя было не ответить. — И ушли, — добавила мамба. Она не знала, кто ушёл. Те, кто сделал эту статую? Те, кто молился ей? Те, кто верил в то, во что они не могли поверить? Или сама статуя ушла — из времени, из памяти, из жизни? Антел подошла ближе, протянула руку и коснулась холодного камня. Он был шершавым, тёплым — нет, не тёплым, просто не таким холодным, как казалось. Она провела пальцами по складкам одежды, по сложенным ладоням. — Я не знаю, кто ты, — сказала она. — И во что ты верил. Но, наверное, это было что-то хорошее. — Пойдём, — сказала мамба. — Нас могут искать. Антел кивнула. Убрала руку. Сделала шаг назад. — Прощай, — сказала она. Они вышли. Дверь за ними закрылась с глухим стуком, и тишина в избушке стала ещё плотнее, ещё тяжелее. Только пылинки танцевали в луче умирающего света, и только статуя Будды продолжала сиять — тем особым, внутренним светом, который не зависит от солнца, от ламп, от времени. Снаружи было темно. Луна скрылась за тучами, и ветер гонял сухие листья, шуршащие, как шёпот. Антел и мамба пошли по тропинке, петляющей между деревьями. Они не оглядывались. — Как думаешь, — спросила мамба, — там, откуда мы пришли, есть такие места? — Не знаю, — сказала Антел. — Наверное, нет. — А почему? — Потому что мы не верили, — сказала Антел. — Ни во что. — А теперь? Антел остановилась. Посмотрела на небо, где звёзды всё ещё прятались за тучами. — Теперь... я не знаю, — сказала она. — Может, и нам стоит во что-то верить. — Во что? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — В добро, например. Или в справедливость. — Они не спасли Санса, — сказала мамба. — Нет, — сказала Антел. — Но они спасли нас. Она пошла дальше. Мамба скользнула следом. Они шли молча. Только ветер шумел в ветвях, да где-то вдалеке лаяла собака. А в избушке статуя Будды продолжала стоять. Она не знала, что её нашли и покинули. Она не знала, что кто-то сказал ей «прощай». Она просто была — спокойная, мудрая, вечная. Как будто ничего и не случилось. Как будто всё было правильно. И, может быть, так оно и было. Они шли через лес, петляя между высокими соснами, чьи кроны терялись в сером, низком небе. Вокруг было тихо — только ветер иногда шевелил ветки, и сухие листья шуршали под ногами, как старые газеты. Воздух пах хвоей, землёй и чем-то ещё — чем-то неуловимым, что напоминало о древности, о времени, о чём-то очень старом и забытом. Антел шла вперёд, её фиолетовые глаза щурились от яркого света, который пробивался сквозь кроны. Мамба скользила следом, её красноватые глаза шарили по сторонам, выискивая угрозу. Внезапно деревья расступились, и перед ними открылась поляна. В центре её стояло здание — не такое, какие они видели раньше. Оно было сделано из тёмного дерева и камня, с загнутыми вверх крышами, украшенными резьбой. Над входом висела табличка с непонятными символами — изогнутыми линиями и точками, которые складывались в слова, но Антел не могла их прочитать. Ворота были открыты, и оттуда веяло теплом и спокойствием. — Что за здание? — спросила Антел, останавливаясь. — Не знаю, — ответила мамба. — Но оно выглядит... старым. И важным. — Может, это храм? — предположила Антел. — Как тот, где была статуя? — Похоже, — сказала мамба. Они переглянулись. — Зайдём? — спросила мамба. — Зайдём, — сказала Антел. Они подошли к воротам. Дерево было тёплым на ощупь, и на нём не было пыли — будто кто-то недавно ухаживал за ним. Антел толкнула створку, и она с тихим скрипом открылась, впуская их внутрь. Внутри было просторно. Высокие потолки, деревянные колонны, украшенные резьбой, и тихий, приглушённый свет, который лился из узких окон под самой крышей. В центре зала стояли статуи. Не одна — много. И все они были похожи на ту, которую они видели в избушке. Будды. Но не серые, не каменные. Золотые. Золото блестело в полумраке, переливалось, отражало свет, и казалось, что статуи светятся изнутри. Они были разного размера — от маленьких, размером с ладонь, до огромных, почти до потолка. У всех были закрыты глаза, сложены руки, и на всех застыла та же загадочная, блаженная улыбка. Антел замерла на пороге. Её фиолетовые глаза расширились. — Опять он? — сказала она. — Опять, — сказала мамба. — И много. Они прошли вглубь зала. Статуи стояли вдоль стен, на постаментах, на полках. Каждая была уникальна — разная поза, разные жесты рук, но всех объединяло одно: спокойствие. Абсолютное, непоколебимое спокойствие. Антел остановилась перед самой большой статуей. Та была почти три метра в высоту, и она возвышалась над ней, как гора. Будда сидел на лотосе, его глаза были закрыты, и на губах застыла лёгкая улыбка. В его руках была чаша — простая, глиняная, но в свете золота она казалась драгоценной. — Кто он? — спросила мамба. — И зачем их столько? — Не знаю, — сказала Антел. — Наверное, это разные... воплощения? Или просто копии. — Зачем копии? — спросила мамба. — Чтобы люди могли молиться, — сказала Антел. — Чтобы каждый мог прийти к своему Будде. — А зачем молиться? — спросила мамба. — Чтобы просить, — сказала Антел. — Или благодарить. — А что просить? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Здоровья? Счастья? Мира? — И это помогает? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Наверное, тем, кто верит — помогает. Она подошла к статуе, протянула руку, но не коснулась. Остановилась в сантиметре от золота. — Как думаешь, они были счастливы? — спросила она. — Те, кто верил? — Наверное, — сказала мамба. — Иначе зачем бы они верили? Антел убрала руку. — Пойдём, — сказала она. — Нам нельзя здесь задерживаться. — Почему? — спросила мамба. — Потому что это место, где нас могут искать, — сказала Антел. — Или те, кто верит, могут прийти. — А если они увидят нас? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Но лучше не рисковать. Они пошли к выходу. Но у ворот Антел остановилась. Она обернулась, посмотрела на статуи ещё раз. — Странно, — сказала она. — Очень странно. — Что? — спросила мамба. — Мы столько лет жили и не знали, что такие места существуют, — сказала Антел. — Что люди верили во что-то, кроме войны и власти. — А во что верим мы? — спросила мамба. — Не знаю, — сказала Антел. — Может, в себя. Или в удачу. — Этого мало, — сказала мамба. — Мало, — согласилась Антел. Она вышла. Мамба скользнула следом. Они пошли дальше в лес. А в храме статуи продолжали стоять. Они не знали, что их нашли. Они не знали, что их покинули. Они просто были — спокойные, мудрые, вечные. Как будто ничего не случилось. Как будто всё было правильно. И, может быть, так оно и было. — Надо спросить у Альфис, — сказала Антел. Она стояла у выхода из монастыря, сжимая в руках потрёпанную книгу о религиях. Её фиолетовые глаза были серьёзными, почти умоляющими. Впервые за долгое время она не выглядела злой или напуганной — она выглядела растерянной. Мамба зашипела, её красноватые глаза расширились от удивления. — ЧТО? У НЕЁ? — почти выкрикнула мамба, извиваясь на месте. — Ты предлагаешь пойти к нашему врагу? К той, кто нас посадила? Кто отобрал у тебя лабораторию? Ты с ума сошла? — Выбора нет, — сказала Антел. — Альфис — учёный. Она знает больше, чем мы. И если кто-то может объяснить, что это такое и откуда оно взялось, то только она. — А если она нас убьёт? — спросила мамба. — Или сдаст страже? — Не убьёт, — сказала Антел. — Она не такая. И если бы хотела, могла бы сделать это раньше. Мамба зашипела, но спорить не стала. Она знала, что Антел права. Они были в тупике. Им нужны были ответы. Они пошли к поезду. Дорога до города заняла несколько часов. Антел всё это время молчала, сжимая в руках книгу и глядя в окно на проплывающие мимо поля и леса. Мамба свернулась в клубок на сиденье рядом и дремала, но её красноватые глаза то и дело открывались, следя за обстановкой. В городе было шумно. Люди спешили по своим делам, машины сигналили, дети бежали в школы. Антел и мамба шли по улицам, стараясь не привлекать внимания. Они свернули в переулок, потом в другой, и наконец оказались у знакомого здания — лаборатории Альфис. — Ты уверена? — спросила мамба, глядя на дверь. — Нет, — сказала Антел. — Но мы здесь. Она постучала. Дверь открыла Альфис. Она была в своём лабораторном халате, с планшетом в руках, и выглядела уставшей — под глазами залегли тени, а волосы были собраны в небрежный пучок. Увидев Антел и мамбу, она не удивилась. Не испугалась. Только нахмурилась. — Ну и что вам надо? — спросила она. — Нам нужно... — начала Антел. — Мы хотим спросить, — перебила мамба. — О чём? — спросила Альфис. Антел протянула ей книгу. Альфис взяла её, пролистала несколько страниц. Её лицо стало серьёзным. — Проходите, — сказала она. Они зашли внутрь. Лаборатория была такой же, как и раньше — приборы, провода, экраны. В углу стояла кроватка, где спал малыш. Альфис села за стол, положила книгу перед собой. — Рассказывайте, — сказала она. Антел рассказала всё. О статуе в избушке, о ноутбуке, о другом интернете, о монастыре, о золотых статуях. О том, что они никогда не видели ничего подобного. О том, что в их мире нет религий. — Хм... — сказала Альфис, когда она закончила. — Нет... Этого не может быть. В вашем мире, куда мы попали, не должно быть религий. Они только в нашем мире есть. Очень странно... — А что такое буддизм? — спросила Антел. — И почему он здесь? — Есть фото? — спросила Альфис. Антел достала телефон, показала фотографии. Статуя в избушке. Золотые статуи в монастыре. Табличка с символами. — Буддизм у вас... — сказала Альфис, разглядывая снимки. — Хм... Она объяснила, что в их мире, на поверхности, люди исповедуют религии. Но только у них. А про мир животных они ничего не знают. — Может, это остатки древней цивилизации? — предположила Антел. — Может, — сказала Альфис. — Но я не уверена. Нужно исследовать. — Ты поможешь? — спросила Антел. Альфис посмотрела на неё. Долго. Тяжело. — Помогу, — сказала она. — Но не за бесплатно. — Что ты хочешь? — спросила мамба. — Чтобы вы сдались, — сказала Альфис. — Добровольно. И прекратили преступления. Антел и мамба переглянулись. — Договорились, — сказала Антел. — Тогда завтра утром идём в штаб, — сказала Альфис. — А сейчас — уходите. Мне нужно работать. Антел и мамба вышли. — Ты правда сдашься? — спросила мамба. — Правда, — сказала Антел. — Я устала бегать. — Я тоже, — сказала мамба. Они пошли в сторону леса. А в лаборатории Альфис смотрела на фотографии. — Буддизм, — сказала она. — Откуда он здесь? Она открыла ноутбук, начала искать. Ответов не было. Но она надеялась их найти. Альфис не стала ждать до утра. Она знала, что информация, которую она получила, слишком важна, чтобы откладывать её на потом. Она взяла телефон, нашла номер Меттатона и нажала на вызов. Гудки были долгими, и она уже подумала, что он не ответит, но на пятом гудке в трубке раздался сонный, капризный голос. — Алло? — сказал Меттатон. — Ты знаешь, который час? У меня съёмки завтра в шесть утра! — Знаю, — сказала Альфис. — Но это важно. — Что важнее моего сна? — возмутился Меттатон. — Буддизм, — сказала Альфис. — Что? — переспросил Меттатон. — Ты меня разбудила ради какой-то религии? — Не какой-то, — сказала Альфис. — А той, которая появилась в мире животных. Там, где её никогда не было. Меттатон замолчал. В трубке было слышно только его дыхание. — Ты серьёзно? — спросил он. — Абсолютно, — сказала Альфис. — Антел и мамба нашли статую Будды в заброшенной избушке. А потом — целый монастырь с золотыми статуями. — Они что, пришли к тебе? — удивился Меттатон. — Пришли, — сказала Альфис. — Они хотят сдаться. И помочь разобраться. — Помочь? — переспросил Меттатон. — Им? — Им, — сказала Альфис. — И нам. Меттатон вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Завтра утром я сделаю выпуск новостей. Расскажу всё. — Спасибо, — сказала Альфис. — Не за что, — сказал Меттатон. — Но если это окажется ложью, я лично... — Не окажется, — перебила Альфис. Она положила трубку. Утром город проснулся под звуки знакомой мелодии — заставки новостей Меттатона. Жители включали телевизоры, планшеты, телефоны. Кто-то пил кофе, кто-то собирал детей в школу, кто-то просто сидел на диване и ждал, что скажет главная звезда города. Меттатон появился на экране в своём привычном образе — розовые доспехи, сияющий экран-лицо, идеальная укладка. Он улыбался, но в его глазах — точнее, в пикселях, которые их заменяли, — читалась серьёзность. — Доброе утро, дорогие жители BabyBus! — провозгласил он. — Сегодня у нас необычный выпуск новостей. И я попрошу вас отнестись к нему со всей серьёзностью. На экране появились фотографии. Та самая статуя в избушке. Золотые Будды в монастыре. Табличка с непонятными символами. — Вчера вечером ко мне поступила информация, — продолжал Меттатон, — которая может изменить наше представление о мире. В лесу, недалеко от города, были обнаружены странные объекты. Статуи. Здания. И всё это связано с религией, о которой мы никогда не слышали. Он сделал паузу, давая зрителям переварить информацию. — Речь идёт о буддизме. Древней религии, которая существует в мире людей. Но, как вы знаете, в нашем мире животных никогда не было религий. Никаких. И вдруг — они появляются здесь. Вопрос: откуда? По городу прокатился шёпот. Люди переглядывались, переспрашивали друг друга, лезли в интернет. Но интернет молчал — никто не знал, что ответить. — Я не буду строить догадки, — сказал Меттатон. — Я просто сообщаю факты. А выводы пусть каждый делает сам. Он улыбнулся своей фирменной улыбкой. — А теперь — реклама. Не переключайтесь! Экран погас. В доме Ториэль Андайн сидела на диване, сжимая в руках кружку с кофе. Она смотрела на экран и молчала. Рядом сидел Шериф, держал её за руку. — Что скажешь? — спросил он. — Не знаю, — сказала Андайн. — Но это странно. — Очень, — согласился Шериф. Ондин и Альфис сидели на кухне. Альфис держала на руках малыша, который проснулся и теперь с любопытством разглядывал светящийся экран. — Ты веришь в это? — спросил Ондин. — Я учёный, — сказала Альфис. — Я верю в факты. А факты таковы: статуи есть. Буддизм есть. А объяснений — нет. — Но ты же сама сказала, что в мире животных не должно быть религий, — сказал Ондин. — Не должно, — сказала Альфис. — Но они есть. Значит, мы чего-то не знаем. Она поцеловала малыша в лоб. — Но мы узнаем. В лаборатории Альфис зазвонил телефон. Это был Меттатон. — Ну как? — спросил он. — Я был хорош? — Ты был великолепен, — сказала Альфис. — Как всегда. — Я знаю, — сказал Меттатон. — Но теперь что? — Теперь будем искать, — сказала Альфис. — Откуда взялись эти статуи. И почему они здесь. — А Антел и мамба? — спросил Меттатон. — Они помогут, — сказала Альфис. — Они хотят искупить вину. — Ты им веришь? — спросил Меттатон. — Не знаю, — сказала Альфис. — Но я даю им шанс. Она положила трубку. За окном вставало солнце. День начинался. И никто не знал, что он принесёт. Они решили отправиться в этот монастырский храм. Идея принадлежала Альфис — она хотела увидеть всё своими глазами, проверить, не ошиблась ли Антел, не привиделось ли ей в полутьме лесной избушки. Ондин, Андайн и Папирус вызвались сопровождать её. Шериф хотел поехать с ними, но его задержали дела в участке. Ториэль осталась с малышом, а Азгор уехал на встречу с мэром. Дорога заняла около часа. Машина петляла по просёлочным дорогам, мимо полей, лесов и редких деревень. Альфис сидела за рулём, Ондин рядом, Андайн и Папирус сзади. В салоне было тихо — каждый думал о своём. Только Папирус иногда нарушал молчание вопросами: «А ДАЛЕКО ЕЩЁ?» и «А ТАМ ЕСТЬ ПАРКОВКА?». Лес расступился, и перед ними открылась поляна. Здание было именно таким, как описывала Антел — тёмное дерево, загнутые крыши, резьба. Ворота были открыты, и изнутри веяло тишиной и покоем. — Ого, — сказал Ондин, выходя из машины. — Красиво. — Да, — согласилась Андайн. — Но странно. — ОЧЕНЬ СТРАННО, — сказал Папирус. Они вошли внутрь. Внутри было просторно. Высокие потолки, деревянные колонны, украшенные резьбой, и тихий, приглушённый свет, который лился из узких окон под самой крышей. В центре зала стояли статуи. Будды. Золотые. Они блестели в полумраке, переливались, отражали свет, и казалось, что они светятся изнутри. — Ого... — сказал Ондин. — А почему золотые статуи? Андайн подошла к одной из них, провела рукой по холодному металлу. — И почему в некоторых азиатских странах будду делают золотым? А в некоторых — каменным? — спросила она. Альфис подошла к статуе, внимательно осмотрела её. — Золото в буддизме символизирует чистоту и просветление, — сказала она. — Оно не тускнеет, не ржавеет, не меняет цвет. Это символ вечности и совершенства. Будда, достигший просветления, считается чистым и совершенным, поэтому его часто изображают золотым. — А каменные? — спросил Ондин. — Каменные статуи более древние, — сказала Альфис. — Они символизируют прочность и долговечность. Камень — это материал, который выдерживает века. Каменные Будды часто устанавливали в местах, где хотели подчеркнуть связь с природой, с землёй, с чем-то вечным и неизменным. — А почему в разных странах по-разному? — спросила Андайн. — Потому что буддизм адаптировался к местным культурам, — сказала Альфис. — В Китае, Японии, Корее, Таиланде — везде есть свои традиции и предпочтения. Где-то золото, где-то камень, где-то дерево, где-то бронза. — А откуда ты всё это знаешь? — спросил Папирус. — Я читала, — сказала Альфис. — Когда мы только попали на поверхность, я изучала человеческую культуру. В том числе и религию. — Зачем? — спросил Ондин. — Чтобы понимать, — сказала Альфис. — Чтобы знать, с кем мы имеем дело. Она отошла от статуи, прошлась по залу. — Но откуда эти статуи здесь — я не знаю. Этого быть не должно. — Может, их кто-то привёз? — предположил Ондин. — Может, — сказала Альфис. — Но кто? И зачем? — И КАК? — добавил Папирус. Альфис подошла к окну, посмотрела на лес. — Нужно исследовать, — сказала она. — Взять пробы, сделать анализы, проверить возраст. — Ты думаешь, они древние? — спросила Андайн. — Не знаю, — сказала Альфис. — Но выглядят они так, будто стояли здесь веками. — А может, это не наш мир? — спросил Ондин. — Что ты имеешь в виду? — спросила Альфис. — Ну, — сказал Ондин. — Может, мы не единственные, кто попал сюда из другого измерения? — Возможно, — сказала Альфис. — Но это только догадки. Она вернулась к статуе, достала телефон, сделала несколько фотографий. — Нужно показать это Азгору, — сказала она. — И мэру. — А Антел и мамба? — спросила Андайн. — Они придут завтра, — сказала Альфис. — Я обещала им безопасность. — Ты им веришь? — спросил Ондин. — Не знаю, — сказала Альфис. — Но я даю им шанс. — Ты слишком добрая, — сказала Андайн. — А ты слишком жестокая, — сказала Альфис. — Но мы обе пытаемся быть лучше. Она улыбнулась. — Пойдём, — сказала она. — Нам пора. Они вышли из храма. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи окрашивали лес в оранжевые и розовые тона. — Красиво, — сказал Ондин. — Да, — сказала Андайн. — ОЧЕНЬ, — сказал Папирус. Они сели в машину и поехали обратно. А в храме статуи продолжали стоять. Они не знали, что их нашли. Они просто были. Спокойные, мудрые, вечные. Альфис стояла посреди зала, подняв голову к золотым статуям, и её глаза блестели не только от света, но и от осознания того, что она видит. Она медленно обошла самую большую статую, провела пальцами по холодному металлу, по застывшим складкам одежды, по сложенным в мудре ладоням. — Вы знаете, что это миллиарды стоят? — сказала она. Голос её был тихим, но в этой тишине он прозвучал как приговор. — Нам за находку деньги выплатят. — Нам? — переспросил Ондин. — Ну, не нам, — поправилась Альфис. — Антел и мамбе. Они первые нашли. Им и награда. — Они сдались, — сказала Андайн. — Они не заслужили. — Не нам судить, — сказала Альфис. — Они пришли к нам с миром. Им нужна помощь. А мы можем её дать. Андайн хотела возразить, но промолчала. — За первую религию в их мире, — продолжила Альфис. — Это историческое открытие. Никто не знал, что здесь когда-то были люди. Никто не знал, что они верили во что-то. — Значит, этим статуям по 600 лет? — спросила Андайн. — По меньшей мере, — сказала Альфис. — Судя по стилю, по материалу, по состоянию. Но точный возраст можно определить только после экспертизы. — И что это меняет? — спросил Ондин. — Всё, — сказала Альфис. — Это меняет наше представление об этом мире. О его истории. О том, кто здесь жил до нас. — Моя теория такая, — сказала она, отходя от статуи и обращаясь ко всем. — Раньше в их мире жили люди. Но они вымерли. По какой-то причине. Война, болезнь, катаклизм. И остались только животные. А люди оставили после себя вот это. — Значит... когда-то был портал, соединяющий миры? — спросила Андайн. — Или люди пришли откуда-то? — Не знаю, — сказала Альфис. — Но это возможно. Мы сами попали сюда через портал. Почему бы не предположить, что раньше через него проходили другие? — И что теперь? — спросил Папирус. — Теперь будем искать, — сказала Альфис. — Изучать историю этого мира. Может, найдём ответы. — А если не найдём? — спросил Ондин. — Тогда будем искать дальше, — сказала Альфис. Она улыбнулась. — Пойдём. Нам пора. Они вышли из храма. Солнце уже клонилось к закату, и его лучи окрашивали лес в оранжевые и розовые тона. Ветер стих, и в воздухе пахло хвоей и покоем. — Как думаешь, — спросил Ондин, когда они сели в машину, — Антел и мамба действительно хотят измениться? — Не знаю, — сказала Альфис. — Но я хочу в это верить. — Ты слишком доверчива, — сказала Андайн. — А ты слишком подозрительна, — сказала Альфис. — Но мы обе пытаемся быть лучше. Она завела машину. — Поехали. Они поехали обратно в город. А в храме статуи продолжали стоять. Они не знали, что их нашли. Они не знали, что их оценили в миллиарды. Они просто были. Спокойные, мудрые, вечные. Как будто ничего не случилось. Как будто всё было правильно. И, может быть, так оно и было. Альфис сидела в своей лаборатории при свете настольной лампы — старой, с зелёным абажуром, которую она привезла из Подземелья. На столе лежали книги, распечатки, фотографии статуй и монастыря. В углу тихо гудел ноутбук, а на стене висела карта мира, утыканная булавками с красными шляпками. Альфис поправила очки, взяла ручку и начала писать. Она писала долго, перечёркивая, переписывая, снова перечёркивая. Каждое слово должно было быть точным, каждое предложение — выверенным. От этого письма зависело многое. Наконец, она отложила ручку и перечитала написанное. --- Кому: Правительство города BabyBus От: Альфис, королевский учёный Тема: Обнаружение исторического и культурного наследия — буддийского храма и статуй Уважаемые члены правительства и мэр города BabyBus! Настоящим письмом я, Альфис, королевский учёный, имею честь сообщить вам о важном открытии, которое может изменить наше понимание истории мира, в котором мы живём. В ходе исследования лесного массива, расположенного в нескольких километрах к северо-востоку от города, мной и моими коллегами (Ондином, Андайн и Папирусом) был обнаружен архитектурный комплекс, предположительно являющийся буддийским храмом. Внутри храма находятся многочисленные статуи Будды, выполненные из золота и камня. Предварительный анализ позволяет предположить, что возраст этих статуй составляет не менее 600 лет. Данное открытие имеет огромное значение по нескольким причинам. 1. Историческая ценность. Находка свидетельствует о том, что на территории нашего мира ранее существовала цивилизация, исповедовавшая религию. Ранее мы полагали, что в мире животных никогда не было религиозных верований. Обнаружение храма и статуй опровергает эту теорию и открывает новую страницу в изучении прошлого. 2. Культурная ценность. Статуи и архитектура храма являются уникальными образцами древнего искусства. Они требуют немедленной охраны, реставрации и дальнейшего изучения. По предварительным оценкам, стоимость только золотых статуй может составлять миллиарды. 3. Международное значение. Буддизм является одной из мировых религий, распространённой в мире людей. Обнаружение буддийского храма в нашем мире может свидетельствовать о том, что в древности существовала связь между нашим миром и миром людей. Это открывает возможности для межкультурного диалога и сотрудничества. В связи с вышеизложенным, я предлагаю следующее: 1. Создать специальную комиссию из учёных, историков и представителей правительства для дальнейшего изучения находки. 2. Обеспечить охрану храма и статуй для предотвращения их повреждения или хищения. 3. Выделить средства на реставрацию и консервацию объектов. 4. Рассмотреть вопрос о выплате вознаграждения лицам, обнаружившим храм — Антел и мамбе — в размере, установленном законодательством. Также я прошу проинформировать о данной находке высшие инстанции и, возможно, международные организации, занимающиеся сохранением культурного наследия. Данное открытие может стать началом новой эры в истории нашего города и всего мира. Мы обязаны сохранить его для будущих поколений. С уважением, Альфис Королевский учёный Город BabyBus --- Альфис перечитала письмо ещё раз. Вроде бы всё правильно. Она подписала его, вложила в конверт и запечатала сургучом. — Завтра отправлю, — сказала она. Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. — Надеюсь, они поймут. За окном темнело. Ночь обещала быть спокойной. Но Альфис знала — это только начало. Утром город проснулся под звуки знакомой мелодии — заставки новостей Меттатона. Жители включали телевизоры, планшеты, телефоны. Кто-то пил кофе, кто-то собирал детей в школу, кто-то просто сидел на диване и ждал, что скажет главная звезда города. В домах, квартирах, кафе и офисах — везде, где были экраны, — люди замирали в ожидании. Меттатон появился на экране в своём привычном образе — розовые доспехи, сияющий экран-лицо, идеальная укладка. Он улыбался, но в его глазах — точнее, в пикселях, которые их заменяли, — читалась серьёзность. Сегодняшний выпуск был особенным. — Доброе утро, дорогие жители BabyBus! — провозгласил он. — Сегодня у нас необычный выпуск новостей. И я попрошу вас отнестись к нему со всей серьёзностью. На экране появились фотографии. Та самая статуя в избушке. Золотые Будды в монастыре. Табличка с непонятными символами. Лес, храм, золото. — Вчера вечером ко мне поступила информация, которая может изменить наше представление о мире, — продолжал Меттатон. — В лесу, недалеко от города, были обнаружены странные объекты. Статуи. Здания. И всё это связано с религией, о которой мы никогда не слышали. Он сделал паузу, давая зрителям переварить информацию. — Речь идёт о буддизме. Древней религии, которая существует в мире людей. Но, как вы знаете, в нашем мире животных никогда не было религий. Никаких. И вдруг — они появляются здесь. Вопрос: откуда? По городу прокатился шёпот. Люди переглядывались, переспрашивали друг друга, лезли в интернет. Но интернет молчал — никто не знал, что ответить. — Я не буду строить догадки, — сказал Меттатон. — Я просто сообщаю факты. А выводы пусть каждый делает сам. Он снова улыбнулся. — А теперь — слово эксперту. На связи королевский учёный Альфис. Экран разделился. В правой части появилось лицо Альфис. Она сидела в своей лаборатории, на заднем плане виднелись приборы, книги и карты. На ней был лабораторный халат, и она держала в руках планшет. — Доброе утро, — сказала Альфис. — Я хочу поделиться с вами своими мыслями и теориями о происхождении этой находки. Она сделала паузу. — Прежде всего, давайте определимся с терминами. Религия — это система верований в сверхъестественное, в высшие силы, в Бога или богов. Религия даёт ответы на вопросы о смысле жизни, о происхождении мира, о том, что происходит после смерти. В мире людей существует множество религий: христианство, ислам, буддизм, иудаизм, индуизм и другие. — А что такое христианство? — спросил кто-то из зрителей, но Меттатон не услышал. — Буддизм, который мы нашли, — это одна из древнейших религий, — продолжала Альфис. — Она возникла в Индии около 2500 лет назад. Её основатель — Сиддхартха Гаутама, принц, который оставил роскошную жизнь и отправился искать истину. После долгих лет медитации он достиг просветления и стал Буддой. Его учение распространилось по всей Азии и до сих пор имеет миллионы последователей. — А что такое медитация? — спросил другой зритель. — Медитация — это практика сосредоточения и самонаблюдения, — ответила Альфис. — Она помогает успокоить ум, избавиться от страданий и достичь внутреннего покоя. Она перелистнула страницу на планшете. — Теперь о главном. Моя теория такова: раньше, в этом мире, жили люди. Но они вымерли. По какой-то причине — война, болезнь, катаклизм. И остались только животные. А люди оставили после себя эти статуи и храмы. — А откуда взялись люди? — спросил кто-то. — Не знаю, — сказала Альфис. — Возможно, они всегда здесь жили. Возможно, пришли через портал из другого мира. Как мы. — Значит, когда-то был портал? — спросил Меттатон. — Возможно, — сказала Альфис. — Но это только догадки. Нужны исследования. — А что ещё за религии? — спросил Меттатон. — Христианство, — сказала Альфис. — Вера в единого Бога, который стал человеком в Иисусе Христе, умер за грехи людей и воскрес. Верующие общаются с Богом через молитву и таинства. Цель — спасение души и вечная жизнь с Богом. — Ислам, — продолжила она. — Вера в единого Бога Аллаха, последнего пророка Мухаммеда и священную книгу Коран. Верующие соблюдают молитвы, пост, паломничество. Цель — достичь рая после смерти. — Иудаизм, — сказала она. — Вера в единого Бога, который заключил завет с народом Израиля. Верующие соблюдают заповеди, изучают священные тексты, молятся. Цель — жить праведной жизнью и приблизиться к Богу. — Индуизм, — продолжила она. — Вера в множество богов и богинь, в перерождение души, в карму. Верующие стремятся к освобождению из круга перерождений и достижению единения с божественным. Она замолчала. — Это всё очень сложно, — сказал Меттатон. — Да, — сказала Альфис. — Но это часть человеческой культуры. И теперь — часть нашей истории. — А сколько это стоит? — спросил Меттатон. — Говорят, миллиарды? — По предварительным оценкам, — сказала Альфис, — только золотые статуи могут стоить миллиарды. Но точную сумму можно определить только после экспертизы. — И кому достанутся деньги? — спросил Меттатон. — Антел и мамбе, — сказала Альфис. — Они первые нашли храм. — Но они же преступницы! — возмутился кто-то из зрителей. — Они сдались, — сказала Альфис. — И хотят искупить вину. — И что теперь? — спросил Меттатон. — Теперь будем изучать, — сказала Альфис. — Охранять, реставрировать. И надеяться, что это открытие поможет нам лучше понять этот мир и его историю. — Спасибо, Альфис, — сказал Меттатон. — Это было очень познавательно. — Пожалуйста, — сказала Альфис. Экран снова стал целым. — А теперь — реклама, — сказал Меттатон. — Не переключайтесь! Экран погас. По городу прокатился шум. Люди обсуждали услышанное. Кто-то был в шоке, кто-то в восторге, кто-то просто не понимал, что происходит. — Религии... — сказал один. — Кто бы мог подумать? — И статуи... — сказал другой. — Золотые... — И деньги... — сказал третий. — Миллиарды... — А кто такие Антел и мамба? — спросил четвёртый. — Преступницы, — сказал пятый. — Но говорят, сдались. — Странно, — сказал шестой. — Очень, — сказал седьмой. Они продолжали обсуждать. А в лаборатории Альфис выключила планшет и откинулась на спинку кресла. — Надеюсь, они поймут, — сказала она. — Поймут, — сказал Ондин, сидящий рядом. — А если нет? — Тогда объясним ещё раз, — сказал Ондин. Она улыбнулась. — Ты прав. Она взяла его за руку. — Спасибо, что ты рядом. — Всегда, — сказал Ондин. Они замолчали. За окном светило солнце. День начинался. Письмо Альфис дошло до правительства города BabyBus. Конверт с сургучной печатью пролежал на столе мэра — старого слона в сером костюме, с неизменной тростью из чёрного дерева, — почти полдня, прежде чем тот решился его вскрыть. В кабинете пахло кожей, старым деревом и бумагой. За окном светило солнце, и его лучи ложились на стол золотистыми, дрожащими прямоугольниками. Мэр надел очки, аккуратно надрезал конверт и достал письмо. Читал он долго. Перечитывал, качал головой, снова перечитывал. Потом позвонил секретарше. — Соберите всех, — сказал он. — Срочное совещание. Через час в зале заседаний сидели члены правительства. Кто-то в строгих костюмах, кто-то в простой одежде, кто-то в форме. На столе стояли стаканы с водой, лежали папки с документами. В воздухе пахло напряжением. Мэр поднялся, обвёл взглядом присутствующих. — Уважаемые коллеги, — сказал он. — Мы получили письмо от королевского учёного Альфис. В нём она сообщает об обнаружении буддийского храма и статуй, возраст которых, по её оценкам, составляет не менее 600 лет. Он сделал паузу. — Я зачитаю выдержки. Он читал, а члены правительства слушали, не перебивая. Кто-то кивал, кто-то хмурился, кто-то делал пометки в блокнотах. — ...обнаружение храма и статуй опровергает теорию об отсутствии религий в мире животных... — читал мэр. — ...стоимость золотых статуй может составлять миллиарды... — ...создать специальную комиссию... выделить средства... выплатить вознаграждение Антел и мамбе... Он отложил письмо. — Вопросы? — спросил он. — Я считаю, что это подделка, — сказал волк в очках, министр финансов. — Слишком удобно. Слишком выгодно. И эти двое — Антел и мамба — преступницы. Им нельзя доверять. — Альфис — не преступница, — возразила кошка в синем костюме, министр культуры. — Она учёный. И она не стала бы рисковать своей репутацией ради сомнительной находки. — А что мы знаем о ней? — спросил министр финансов. — Она монстр. Пришла из другого мира. Мы не знаем её истинных мотивов. — Её мотивы — наука, — сказал министр культуры. — Она всегда была честна с нами. — Но она могла ошибиться, — сказал министр финансов. — Могла, — сказал мэр. — Но Сова сказала, что вряд ли Альфис стала бы обманывать. Она сама не очень в это верит. Все посмотрели на Сову. Старая сова в очках, министр образования, сидела в конце стола и молчала. Она была мудрой, её уважали. Она подняла голову. — Я знаю Альфис, — сказала она. — Я общалась с ней. Она искренне верит в то, что делает. И если она говорит, что нашла храм, — значит, он есть. — Но подделки тоже существуют, — сказал министр финансов. — Существуют, — согласилась Сова. — Но вряд ли Альфис стала бы их создавать. Ей это не нужно. Она учёный, а не аферистка. — Что вы предлагаете? — спросил мэр. — Создать комиссию, — сказала Сова. — Отправить экспертов на место. Провести анализ. И только потом принимать решение. — А деньги? — спросил министр финансов. — Выделять или нет? — Пока нет, — сказал мэр. — Сначала экспертиза. Он поднялся. — Вопрос решён. Голосуем. Члены правительства подняли руки. Большинство проголосовало за создание комиссии. — Комиссия будет создана, — сказал мэр. — Эксперты выезжают завтра. Он закрыл совещание. В лаборатории Альфис сидела за столом и ждала звонка. Телефон зазвонил. — Алло? — сказала она. — Это мэр, — сказал голос в трубке. — Ваше письмо рассмотрено. Создана комиссия. Эксперты выезжают завтра. — Спасибо, — сказала Альфис. — Не за что, — сказал мэр. — Но если окажется, что вы нас обманули... — Не обманула, — сказала Альфис. Она положила трубку. — Ну что? — спросил Ондин, сидящий рядом. — Едут, — сказала Альфис. — Проверят. — Ты веришь, что это не подделка? — спросил Ондин. — Уверена, — сказала Альфис. — Но доказательства нужны. Она взяла его за руку. — Всё будет хорошо. — Надеюсь, — сказал Ондин. Они замолчали. За окном светило солнце. День продолжался. Ближе к вечеру в парке собралось много народу. С самого утра по городу разнеслась новость: статуя, которую нашли в заброшенном монастыре, будет открыта для всеобщего обозрения. Люди шли семьями, с детьми, с друзьями. Кто-то с любопытством, кто-то со страхом, кто-то просто от нечего делать. К шести часам вечера площадь перед сценой была заполнена до отказа. Жители города — кошки, собаки, кролики, ежи, белки — стояли, сидели на плечах друг у друга, дети карабкались на фонарные столбы, чтобы лучше видеть. На сцене, на высоком постаменте, стояла статуя, накрытая тканью. Ткань была белой, тяжёлой, и она колыхалась на ветру, создавая иллюзию, что под ней кто-то живой. Рядом стояла Альфис в своём лабораторном халате, с планшетом в руках. Рядом — Ондин, Андайн, Папирус, Шериф Лабрадор и другие члены королевской стражи. Они смотрели на толпу, и каждый думал о своём. Альфис поправила очки и сделала шаг вперёд. — Добрый вечер, — сказала она, и её голос, усиленный микрофоном, разнёсся по площади. — Сегодня важный день для нашего города. Для всего нашего мира. Она помолчала, давая толпе успокоиться. — Мы собрались здесь, чтобы открыть статую, которая была найдена в заброшенном монастыре в лесу. Эта статуя — часть древнего наследия, которое, возможно, изменит наше представление об истории. Она кивнула стражам. Те подошли к статуе, взялись за края ткани. — Три... два... один... — сказала Альфис. Стражи дёрнули. Ткань упала. Толпа ахнула. На постаменте стоял Будда. Сидящий в позе лотоса, с закрытыми глазами и лёгкой, блаженной улыбкой на лице. Его левая рука держала чашу для подаяний, правая была опущена вдоль колена в жесте, символизирующем просветление . Статуя была сделана из белого мрамора, но в свете вечерних фонарей она казалась золотой. Волосы были тёмно-синими, украшенными завитками, уши — вытянутыми, как это принято в буддийской иконографии . Он был прекрасен и пугающе спокоен. Люди молчали. Они никогда не видели ничего подобного. В их мире не было религий, не было богов, не было статуй, изображающих высшие существа. Они смотрели на Будду и не знали, что думать. Альфис подошла ближе к статуе, положила руку на холодный камень. — Это Будда Шакьямуни, — сказала она. — Основатель буддизма, одной из древнейших религий мира людей. Она повернулась к толпе. — Я расскажу вам его историю. Она начала рассказывать. О том, как принц Сиддхартха Гаутама жил в роскоши, но однажды увидел старца, больного, мертвеца и монаха и понял, что жизнь — это страдание . О том, как он оставил дворец, семью и отправился искать истину. О том, как он медитировал под деревом Бодхи и достиг просветления, став Буддой . О том, как он учил людей Четырём Благородным Истинам: что жизнь есть страдание, что причина страдания — желания, что страдание можно прекратить, и что существует путь к прекращению страданий — Восьмеричный Путь . Люди слушали, затаив дыхание. Кто-то кивал, кто-то плакал, кто-то просто смотрел на статую и не мог отвести взгляд. — Буддизм не требует веры в Бога, — продолжала Альфис. — Он требует веры в себя. В свою способность измениться. В свою способность стать лучше. — А что такое нирвана? — спросил кто-то из толпы. — Нирвана — это состояние полного покоя, — сказала Альфис. — Освобождение от страданий, от желаний, от цепи перерождений. Это цель каждого буддиста. — А что такое перерождения? — спросил другой голос. — Это вера в то, что после смерти мы рождаемся снова, — сказала Альфис. — В зависимости от наших поступков, от нашей кармы, мы можем родиться человеком, животным или даже растением. И так до тех пор, пока не достигнем просветления. — А как достичь просветления? — спросил третий. — Следуя Восьмеричному Пути, — сказала Альфис. — Правильные взгляды, правильные намерения, правильная речь, правильные действия, правильный образ жизни, правильные усилия, правильное осознание и правильное сосредоточение . Она сделала паузу. — Это трудно. Но возможно. Толпа зашумела. Люди обсуждали услышанное. Кто-то был в восторге, кто-то в шоке, кто-то просто не понимал, что происходит. — С большой вероятностью, — сказала Альфис, — в нашем городе появится буддизм. И некоторые из вас могут принять эту веру. — А это не опасно? — спросил кто-то. — Нет, — сказала Альфис. — Буддизм учит добру, состраданию и ненасилию. Он не запрещает другие религии, потому что их нет. Он просто предлагает путь. — А что будет со статуей? — спросил ещё один голос. — Статуя останется здесь, — сказала Альфис. — В парке. Чтобы каждый мог прийти, посмотреть, подумать. — А можно её трогать? — спросил ребёнок. — Можно, — сказала Альфис. — Но осторожно. Она древняя. Дети подбежали к статуе, потрогали её. Взрослые стояли в стороне и смотрели. — Как думаешь, это изменит нашу жизнь? — спросил Ондин. — Уже изменило, — сказала Альфис. Она взяла его за руку. — Пойдём. — Куда? — Домой, — сказала Альфис. — Уже поздно. Они пошли. За ними шли Андайн, Шериф, Папирус и остальные. — Странный день, — сказала Андайн. — Странный, — согласился Шериф. — Но хороший. — Да, — сказал Шериф. — Хороший. Они вышли из парка. А статуя осталась. Она стояла на постаменте, спокойная, мудрая, вечная. И люди смотрели на неё. И думали. О жизни, о смерти, о том, что будет после. И, может быть, некоторые находили ответы. А может, и нет. Но это было начало. Начало чего-то нового. И это было главное. Ондин проснулся в кровати. Резко, будто кто-то дёрнул его за ниточку, вытаскивая из глубокого, тяжёлого сна. Глаза распахнулись, и он уставился в потолок — белый, с едва заметной трещиной, которая шла от люстры к углу. За окном ещё не рассвело, и в комнате было темно, только тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, отбрасывая на стены бледные, дрожащие тени. Он лежал несколько минут, не двигаясь, и слушал, как тикают часы на стене. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как пот стекает по спине. Сон был слишком реальным. Слишком ярким. Слишком детальным. Он видел статую Будды, золотую, сияющую. Он слышал голос Альфис, которая рассказывала о религии, о перерождениях, о карме. Он чувствовал запах ладана и пыли старого храма. — Нихуя себе сон, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, будто он не пил воду всю ночь. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. Рядом, на своей половине, спала Альфис. Её дыхание было ровным, спокойным, и она иногда вздыхала во сне, будто ей что-то снилось. Малыш спал в кроватке в углу, и было тихо — не плакал, не кряхтел, просто лежал и смотрел в потолок своими сине-жёлтыми глазами. — Слишком много про буддизм читал, — сказал Ондин. Он встал, натянул джинсы, футболку и вышел в коридор. В доме было тихо. Только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. Он прошёл на кухню, налил себе воды, выпил залпом. Поставил стакан в раковину. В гостиной горел ночник — маленький, в виде звезды, который Ториэль купила на рынке. Его мягкий, жёлтый свет ложился на диван, на ковёр, на фотографии на стенах. Ондин сел в кресло, взял книгу — ту самую, о буддизме, которую читал перед сном. Полистал, закрыл. — Всё это бред, — сказал он. Он отложил книгу, встал, подошёл к окну. За стеклом было темно, и только редкие фонари освещали пустую улицу. Ветер гонял сухие листья, и они шуршали по асфальту, как старые газеты. Он вернулся в спальню, разбудил Альфис. — Альфис, — сказал он. — Проснись. — Что? — сонно спросила она, открывая глаза. — Помнишь, как мы были недавно в монастырском храме? — спросил Ондин. — В каком храме? — удивилась Альфис. — Мы никуда не ходили. — А статуи? — спросил Ондин. — Золотые? — Ты о чём? — Альфис села на кровати, потёрла глаза. — Ты опять книги про буддизм читал? — Нет, — сказал Ондин. — Мне приснилось, что мы нашли храм. И статуи. И ты рассказывала всем о религии. — Это был обычный сон, — сказала Альфис. — Ты слишком много читаешь. — Так мне... это приснилось всё? — переспросил Ондин. — Видимо, да, — сказала Альфис. — Мы никуда не ходили. Никакого храма нет. Никаких статуй. Ондин откинулся на подушку. — Чёрт, — сказал он. — А я думал, что это реальность. — Это был просто сон, — сказала Альфис. — Забудь. Она легла обратно, закрыла глаза. Ондин лежал и смотрел в потолок. — Слишком много про буддизм читал, — сказал он. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шёл. Он думал о статуях, о храме, о золоте. — Это был просто сон, — сказал он себе. — Обычный сон. Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Утром Ондин проснулся от того, что Альфис гладила его по голове. — Ты чего такой бледный? — спросила она. — Не выспался? — Выспался, — сказал Ондин. — Просто сон странный приснился. — Какой? — спросила Альфис. — Забудь, — сказал Ондин. — Это был просто сон. Он встал, оделся, пошёл на кухню. За столом уже сидели Андайн, Шериф и Папирус. — Ты чего такой сонный? — спросила Андайн. — Не выспался, — сказал Ондин. — А мы вчера ходили в парк, — сказала Андайн. — Помнишь? — Помню, — сказал Ондин. — Ну вот, — сказала Андайн. — А говоришь, не выспался. Ондин улыбнулся. — Ладно, — сказал он. — Есть хочу. Он сел за стол. За окном светило солнце. День начинался. И Ондин надеялся, что сегодня ему не приснится ничего странного. Но он знал — это вряд ли.