Монстры в Babybus

Утро в городе было пасмурным, но не холодным. Октябрь только начинался, и воздух пах прелыми листьями и той особенной, горьковатой свежестью, которая бывает только осенью. За окном штаба королевской стражи моросил мелкий дождь, но Ондин не обращал на него внимания. Он сидел в своём кабинете — бывшем кабинете Андайн — и просматривал какие-то бумаги. На столе лежали отчёты, заявки, протоколы. Всё то, что он ненавидел, но должен был делать. Рядом с ним, на подоконнике, всё так же сидел игрушечный кит — маленький Санс. Ондин иногда поглядывал на него, но не улыбался. Он встал, подошёл к окну. За стеклом медленно плыли серые облака. Где-то вдалеке лаяла собака. День обещал быть спокойным. Но Ондин знал — спокойствие обманчиво. Он надел куртку, взял ключи и вышел из кабинета. В коридоре он встретил Страж 01, который нёс стопку бумаг. — Ты куда? — спросил Страж 01. — По делам, — ответил Ондин. — Каким? — Личным. Ондин сел в машину и поехал в центр города. Благотворительный фонд, который он присмотрел, находился на тихой улице, в старом, но ухоженном здании. Над входом висела вывеска: «Дом милосердия». Ондин зашёл внутрь. В холле было тепло и уютно. Пахло выпечкой и чем-то ещё — что-то неуловимым, что напоминало о надежде. За стойкой сидела молодая кошка в очках. Она подняла голову, увидела Ондина, и её глаза расширились. — Чем могу помочь? — спросила она. — Я хочу сделать пожертвование, — сказал Ондин. — Какое? — спросила кошка. — Все свои карманные сбережения, — сказал Ондин. — На помощь больным и детям. Кошка замерла. — Все? — переспросила она. — Все, — сказал Ондин. Он достал из кармана конверт, положил его на стол. — Здесь не так много, как хотелось бы, — сказал он. — Но это всё, что у меня есть. Кошка взяла конверт, заглянула внутрь. Её глаза стали ещё больше. — Это целое состояние, — сказала она. — Знаю, — сказал Ондин. — Но я не могу оставить их себе. Когда у меня самого всё есть, а другие нуждаются. — Вы благородный человек, — сказала кошка. — Я не человек, — сказал Ондин. — Я монстр. Но это не мешает мне помогать. Кошка улыбнулась. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — сказал Ондин. Он развернулся и пошёл к выходу. — Постойте! — крикнула кошка. — Как нам вас поблагодарить? — Не надо, — сказал Ондин. — Просто делайте свою работу. Он вышел. На улице моросил дождь. Ондин сел в машину и поехал обратно. В штабе его ждали. — Ну как? — спросил Папирус, который сидел в коридоре. — Нормально, — сказал Ондин. — Ты отдал все деньги? — спросил Папирус. — Да, — сказал Ондин. — ЗАЧЕМ? — Потому что нужно, — сказал Ондин. — Потому что кто-то должен. — ТЫ ХОРОШИЙ, — сказал Папирус. — Я знаю, — сказал Ондин. Он прошёл в свой кабинет, сел за стол. — Теперь у меня нет денег, — сказал он. — Но есть совесть, — сказал Папирус, входя следом. — Совесть не купишь, — сказал Ондин. — НО ДЕНЬГИ ТОЖЕ НУЖНЫ, — сказал Папирус. — Заработаю, — сказал Ондин. — Не привыкать. Он взял ручку, продолжил подписывать бумаги. В дверь постучали. — Войдите, — сказал Ондин. Вошёл Шериф Лабрадор. — Я слышал, ты отдал все деньги на благотворительность, — сказал он. — Слухи быстро распространяются, — сказал Ондин. — Это правда? — спросил Шериф. — Правда, — сказал Ондин. — Зачем? — спросил Шериф. — Потому что я могу, — сказал Ондин. — Потому что кто-то должен. — Ты странный, — сказал Шериф. — Знаю, — сказал Ондин. — Но хороший, — сказал Шериф. — Спасибо, — сказал Ондин. — Не за что, — сказал Шериф. Он сел на стул. — Как Андайн? — спросил Ондин. — Хорошо, — сказал Шериф. — Тошнит по утрам, но держится. — Она сильная, — сказал Ондин. — Как ты, — сказал Шериф. — Я слабый, — сказал Ондин. — Нет, — сказал Шериф. — Ты просто скромный. Они замолчали. — Ладно, — сказал Шериф. — Мне пора. — Иди, — сказал Ондин. — Удачи, — сказал Шериф. — И тебе, — сказал Ондин. Шериф вышел. Ондин остался один. Он смотрел на игрушечного кита. — Ты бы гордился? — спросил он. Кит не ответил. — Надеюсь, что да, — сказал Ондин. Он взял ручку и продолжил подписывать бумаги. За окном темнело. День заканчивался. Ондин сделал доброе дело. И это было главное. Не для партии. Не для газет. Для себя. Для тех, кто нуждался. Для будущего, которое он строил. Каждый день. Понемногу. Без фанфар. Без похвалы. Просто потому, что это было правильно. Ондин вышел из здания благотворительного фонда и направился к машине. Дождь всё ещё моросил, но он не обращал на него внимания. Капли стекали по его лицу, но он не вытирал их. Он думал о том, что сделал. Отдал почти все свои сбережения. Не потому, что хотел славы или похвалы. Просто потому, что это было правильно. Он сел в машину, завёл двигатель и поехал. Куда — не знал. Ноги сами несли его вперёд. Он свернул на знакомую улицу, где жили обычные горожане — кошки, собаки, кролики, ежи. Они шли по своим делам, не обращая на него внимания. Ондин припарковался на окраине, вышел из машины и пошёл пешком. Первый человек, которого он встретил, была старая кошка. Она сидела на скамейке, сжимая в руках палку, и не могла встать. Её глаза были мутными, и она тяжело дышала. — Вам помочь? — спросил Ондин. Кошка подняла голову. Она узнала его — того самого монстра, который теперь управляет стражей. — Я... я не могу встать, — прошептала она. — Ноги не слушаются. Ондин подошёл, взял её за руку и помог подняться. — Спасибо, — сказала кошка. — Куда вам нужно? — спросил Ондин. — Домой, — сказала кошка. — На улицу Сиреневую. — Я провожу. Он взял её под руку и повёл. Они шли медленно, кошка опиралась на него. Ондин не торопил. — Вы тот самый монстр? — спросила кошка. — Который теперь главный? — Да, — сказал Ондин. — А почему вы помогаете мне? — спросила кошка. — Вы же важный человек. — Важный, — сказал Ондин. — Но это не мешает мне помогать. Они дошли до дома кошки. Ондин открыл дверь, помог ей зайти, усадил на стул. — Спасибо, — сказала кошка. — Не за что, — сказал Ондин. Он вышел. Следующим был маленький щенок. Он сидел на ступеньках и плакал. Его коленка была разбита, и по шерсти текла кровь. — Ты чего? — спросил Ондин, подходя ближе. — Я упал, — всхлипнул щенок. — И мама меня ругает. — Мама тебя не ругает, — сказал Ондин. — Она переживает. Он присел на корточки, осмотрел рану. — Нужно промыть, — сказал он. — А потом перевязать. — А вы доктор? — спросил щенок. — Нет, — сказал Ондин. — Но умею помогать. Он повёл щенка в ближайшую аптеку. Купил бинт, зелёнку, пластырь. Обработал рану, перевязал. — Теперь не больно? — спросил он. — Немного, — сказал щенок. — Но терпимо. — Ты сильный, — сказал Ондин. — А вы добрый, — сказал щенок. — Спасибо, — сказал Ондин. Он отвёл щенка домой. Мать — молодая собака — стояла на пороге и плакала. — Спасибо, — сказала она. — Спасибо вам. — Не за что, — сказал Ондин. Он пошёл дальше. На рынке он увидел старика, который нёс тяжёлые сумки. Тот спотыкался, сумки падали, и он не мог их поднять. — Помочь? — спросил Ондин. — Да, — сказал старик. — Сил нет. Ондин взял сумки, понёс их до дома старика. — Вы ангел, — сказал старик. — Я монстр, — сказал Ондин. — Ангелы тоже разные, — сказал старик. Ондин улыбнулся. Он помогал всем, кто попадался на пути. Старушкам, детям, инвалидам. Он не считал, сколько времени прошло. Он просто делал то, что считал нужным. К вечеру он вернулся в штаб. Папирус сидел в коридоре и ждал. — Ты где был? — спросил он. — Помогал, — сказал Ондин. — КОМУ? — Всем, — сказал Ондин. — ТЫ УСТАЛ? — Да, — сказал Ондин. — Но это приятная усталость. Он сел на стул, откинулся на спинку. — Я сегодня понял, — сказал он. — Что значит быть лидером. — ЧТО? — спросил Папирус. — Не отдавать приказы, — сказал Ондин. — А помогать. — ЭТО ПРАВИЛЬНО, — сказал Папирус. — Надеюсь, — сказал Ондин. Он закрыл глаза. За окном темнело. Ночь наступала. Ондин был готов к новому дню. И к новым делам. Потому что он знал: мир не спасти приказами. Мир можно спасти только добрыми делами. Маленькими. Каждый день. Понемногу. Он верил в это. И делал. Ондин шёл по городу, и люди смотрели на него. Кто-то с благоговением, кто-то со страхом, кто-то с надеждой. Он не обращал на это внимания. Он просто делал своё дело. Помогал тем, кто нуждался. И не ждал благодарности. К вечеру он вернулся в штаб. Усталый, грязный, но довольный. Разделся, принял душ, переоделся. Сел за стол. Папирус уже ждал его. — Ты сегодня много сделал, — сказал Папирус. — Я каждый день делаю, — ответил Ондин. — Я ЗНАЮ. — Папирус помолчал. — ТЫ ХОРОШИЙ. — Я знаю. — НО ТЫ НЕ ДОБРЫЙ. Ондин поднял голову. Посмотрел на Папируса. — Почему? — спросил он. — ПОТОМУ ЧТО ДОБРЫЕ ЛЮДИ НЕ КОМАНДУЮТ СТРАЖЕЙ, — сказал Папирус. — ДОБРЫЕ ЛЮДИ НЕ УБИВАЮТ. — Я никого не убивал, — сказал Ондин. — НО МОГ, — сказал Папирус. — И МОЖЕШЬ. Ондин замолчал. — Ты прав, — сказал он. — Я не добрый. Но я честный. — ЭТО ГЛАВНОЕ. Ондин взял ручку, продолжил подписывать бумаги. — Я хочу, чтобы меня запомнили, — сказал он. — КАК? — Как того, кто помогал. Неважно, что я монстр. Неважно, что я воин. Важно, что я делал. — ТЫ СМОТРИШЬ НА КИТА? — спросил Папирус, кивнув на игрушку. — Смотрю, — сказал Ондин. — И вспоминаю Санса. — ОН БЫ ГОРДИЛСЯ. — Думаешь? — УВЕРЕН. Ондин улыбнулся. — Тогда всё правильно. Он отложил ручку, откинулся на спинку кресла. — Я устал, — сказал он. — ОТДЫХАЙ. — Не могу. Ещё есть дела. — ДЕЛА ПОДОЖДУТ. — Не подождут, — сказал Ондин. — Я должен. Он снова взял ручку. Папирус смотрел на него. — ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ОДИН СПРАВИШЬСЯ? — Не один, — сказал Ондин. — Ты же здесь. — ЗДЕСЬ. — Вот и помогай. — ЧЕМ? — Сиди тихо. Не мешай. Папирус засмеялся. — ЛАДНО. Он сел в угол, взял свою книгу. — Я БУДУ ЖДАТЬ. — Жди, — сказал Ондин. Он работал до поздней ночи. А когда закончил, посмотрел на игрушечного кита. — Я само добро, — сказал он. — Шучу. Я просто Ондин. Он выключил свет. За окном светили звёзды. Ночь была тихой. И Ондин знал: завтра он снова будет помогать. Потому что это его выбор. И он не изменится. Никогда. Утро в подвале было таким же серым и холодным, как и всегда. За единственным зарешеченным окном, выходившим на уровень земли, едва брезжил рассвет, но в камеру, где сидели Антел и мамба, солнечный свет почти не проникал. Воздух был спёртым, пахло сыростью, плесенью и затхлой водой, которая сочилась из старых труб где-то за стеной. Мамба свернулась в углу, её красноватые глаза блестели в полумраке. Антел сидела на лежаке, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку на стене. Она уже не строила планов. Не ждала чуда. Просто существовала. В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, мерные. Антел подняла голову. Мамба зашипела, приподнимаясь. Из темноты появился Королевский Страж 02 – в доспехах, с копьём за спиной, с непроницаемым шлемом. Он остановился у решётки, просунул в щель газету. — Ваша утренняя порция, — сказал он, развернулся и ушёл. Его сапоги застучали по бетонному полу, и звук затих в коридоре. Антел взяла газету. Она была свежей, пахла типографской краской. На первой полосе красовался знакомый логотип – «Партия Порядка», а под ним – фотография Ондина. Он стоял на фоне штаба, в доспехах, с копьём в руке. Выглядел уверенно, почти надменно. Заголовок гласил: «Ондин – народный герой. Новая партия набирает обороты». — Опять он, — сказала Антел. — Читай, — прошипела мамба. Антел начала читать вслух. — «Вчера временный глава королевской стражи Ондин посетил благотворительный фонд «Дом милосердия» и пожертвовал все свои личные сбережения на помощь больным детям и нуждающимся семьям. Сумма пожертвования не разглашается, но, по словам сотрудников фонда, она составила несколько миллионов». — Миллионов? — переспросила мамба. — Он что, миллионер? — Видимо, да, — сказала Антел. — Или делал вид. Она продолжила: — «После этого Ондин отправился в город, где помогал прохожим: переводил старушек через дорогу, нёс тяжёлые сумки, покупал лекарства для больных. По словам очевидцев, он провёл на улицах несколько часов, и никто из тех, кому он помог, не остался равнодушным». — Он что, святым решил стать? — спросила мамба. — Похоже на то, — сказала Антел. — Ему нужно народное признание. Без него его партия не получит поддержки. Она перелистнула страницу. — Дальше, — сказала она. — «Сам Ондин в интервью нашему корреспонденту заявил: «Я не считаю себя добрым. Я просто делаю то, что должен. Если я могу кому-то помочь, я помогу. Без лишних слов, без похвалы. Просто потому, что это правильно. И я хочу, чтобы все знали: в этом городе теперь будут другие правила. Правила, где сильный защищает слабого, а богатый помогает бедному. Мы построим новое общество. Справедливое. Честное. И никакие преступники не помешают нам». — Он говорит о нас? — спросила мамба. — О нас, — сказала Антел. — О всех, кто когда-то перешёл им дорогу. Она закрыла газету. — Он набирает популярность, — сказала она. — И с каждым днём становится сильнее. — Что нам делать? — спросила мамба. — Ничего, — сказала Антел. — Мы не можем ему помешать. Мы здесь. А он там. — А если он станет королём? — Тогда нам конец, — сказала Антел. — Он не будет ждать. Он сделает так, чтобы мы сгинули. Навсегда. Мамба зашипела. — Я не хочу умирать. — Я тоже, — сказала Антел. — Но, видимо, нам не оставили выбора. Антел встала, подошла к решётке, посмотрела в коридор. — Ондин играет в благородного героя. Но мы-то знаем, что он просто воин. А воины не бывают добрыми. — Он может убить? — Может. Ещё как. — Но он не убил нас. — Пока, — сказала Антел. — Пока мы ему нужны. Как символы. Как пугала. Как напоминание о том, что случается с теми, кто нарушает его порядок. Она отошла от решётки и села обратно. — Что же теперь будет? — спросила мамба. — Теперь будем ждать, — сказала Антел. — И надеяться, что он не передумает. Потому что если он передумает, мы умрём. Она легла на лежак, закрыла глаза. За окном поднималось солнце. Город просыпался. А в подвале было тихо. Только капала вода. И где-то в коридоре стучали сапоги стражей. Которые теперь охраняли их особенно тщательно. Особенно внимательно. Особенно жестоко. Новая эпоха наступала. Эпоха Ондина. И Антел понимала, что в этой эпохе для неё нет места. Никогда. Андайн сидела дома в старой футболке и трениках, положив ноги на журнальный столик, и ела яблоко. За окном уже темнело, и в комнате горел только настенный светильник, отбрасывая на стены тусклый жёлтый свет. Телевизор был включён, но она не смотрела его — она думала. Перед ней на столе лежала свежая газета с заголовком «Ондин — народный герой. Новая партия набирает обороты». Квартира была тихой. Шериф ещё не вернулся с работы, и Андайн была одна. Только малыш в животе иногда напоминал о себе лёгкими толчками. Она положила руку на живот. — Твой дядя творит чудеса, — сказала она. — А я сижу здесь и ем яблоки. Она откусила кусочек. Яблоко было кислым, но она не обращала внимания. Она взяла газету и перечитала статью. О том, как Ондин пожертвовал все свои сбережения на благотворительность. О том, как он помогал старушкам, нёс сумки, покупал лекарства. О том, как его партия набирает обороты и как его рейтинг растёт. — Хм... — сказала она. — Ондин даже лучше меня командует. Она отложила газету. — Он поднял город с колен. Она не злилась. Не завидовала. Она была удивлена. И горда. Ондин всегда был её помощником. Всегда был в тени. А теперь он стал лидером. И у него получалось. В дверь постучали. — Войдите, — сказала Андайн. Вошла Альфис. С малышом на руках. — Привет, — сказала она. — Как ты? — Нормально, — сказала Андайн. — Ем яблоки. — Полезно, — сказала Альфис. Она села на диван, положила малыша на колени. Тот спал, укрытый пушистым одеялом. — Ты видела газету? — спросила Альфис. — Видела, — сказала Андайн. — Ондин красавчик. — Да, — сказала Альфис. — Он молодец. — Он всегда был таким, — сказала Андайн. — Просто я не замечала. — Ты была слишком занята, — сказала Альфис. — Собой, — сказала Андайн. — Своей злостью. Своей войной. — Ты изменилась, — сказала Альфис. — Изменилась, — сказала Андайн. — Беременность меняет. — И любовь, — сказала Альфис. — И любовь, — согласилась Андайн. Она взяла Альфис за руку. — Я рада, что он у нас есть. — Я тоже, — сказала Альфис. Они замолчали. — Ты скучаешь по работе? — спросила Альфис. — Немного, — сказала Андайн. — Но отдыхать тоже полезно. — Ты заслужила отдых, — сказала Альфис. — Надеюсь, — сказала Андайн. Она положила руку на живот. — Твой дядя построит новый мир, — сказала она. — А ты в нём вырастешь. Малыш толкнулся. — Слышишь? — сказала Андайн. — Он согласен. Альфис улыбнулась. — Он ещё не умеет говорить, — сказала она. — Но чувствует, — сказала Андайн. Они снова замолчали. За окном стемнело. — Пойду, — сказала Альфис. — Мне пора. — Иди, — сказала Андайн. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Альфис вышла. Андайн осталась одна. Она включила телевизор. Там показывали новости. Меттатон вещал о новом герое. — Ондин поднял город с колен, — сказал диктор. — Теперь мы верим в лучшее будущее. Андайн выключила телевизор. — Я тоже верю, — сказала она. Она доела яблоко, бросила огрызок в урну. — Хороший брат, — сказала она. — Хороший муж. Хороший ребёнок. Она улыбнулась. У неё было всё. И этого было достаточно. Ондин сидел в своём кабинете за огромным, заваленным бумагами столом. На подоконнике, как всегда, сидел игрушечный кит — маленький Санс, который смотрел на него пуговичными глазами. За окном уже стемнело, и в комнате горела только настольная лампа, отбрасывая на стены жёлтые, дрожащие тени. В углу гудел старый вентилятор, и где-то вдалеке слышались голоса стражей — они что-то обсуждали, спорили, смеялись. Обычный вечер в штабе королевской стражи. Но сегодня этот вечер был необычным. Ондин писал. Он писал что-то важное — возможно, новую речь, возможно, приказ, возможно, письмо. Его ручка скользила по бумаге, оставляя за собой ровные, аккуратные строчки. Он писал о справедливости. О порядке. О том, что город должен стать лучше. О том, что преступники должны быть наказаны. О том, что слабые должны быть защищены. Слова лились сами собой, и он почти не задумывался над ними — они рождались где-то глубоко внутри, на уровне интуиции. Он писал быстро, почти не останавливаясь, и его лицо было сосредоточенным, но спокойным. Он был в своей стихии. Он был лидером. И вдруг он тихо засмеялся. Не громко, не раскатисто — так, будто вспомнил что-то смешное. Его плечи дрогнули, и он отложил ручку, откинулся на спинку кресла. Улыбка застыла на его лице, и он смотрел в потолок, где медленно кружились тени от лампы. Ему было хорошо. Ему было спокойно. Ему казалось, что всё идёт правильно. Но это было лишь ощущение. Ондин проснулся. Не от крика, не от боли — просто открыл глаза и увидел потолок. Не тот, что в кабинете, а другой — с лепниной и хрустальной люстрой. Свадебный зал. Музыка играла где-то далеко, и голоса гостей сливались в единый гул. Он лежал на полу, и его голова гудела, будто в ней поселился целый улей. Он попытался сесть, но мир вокруг закачался, и ему пришлось опереться на руку, чтобы не упасть. — Что произошло? — спросил Ондин голосом, который показался ему чужим. Он встал, держась за голову, и огляделся. Вокруг были люди. Монстры. Друзья. Все они смотрели на него с тревогой. — Мы тебя еле откачали, — сказал Азгор. Его голос был спокойным, но в глазах читалась серьёзная тревога. — А что случилось? — спросил Ондин, всё ещё не понимая, где он и почему его голова так болит. — Ты потерял сознание, — сказала Ториэль, подходя ближе. — Прямо во время тоста, — добавил Папирус. — Я СРАЗУ ПОНЯЛ, ЧТО ТЫ НЕ В ПОРЯДКЕ, — сказал он. — У ТЕБЯ ГЛАЗА ЗАКАТИЛИСЬ, И ТЫ УПАЛ. — Как долго я был без сознания? — спросил Ондин. — Минут пять, — сказал Азгор. — Мы уже хотели вызывать скорую. — Но ты очнулся, — сказала Альфис, держа на руках малыша. — Слава богам. — Каким богам? — спросил Папирус. — Всем, — сказала Альфис. Ондин опёрся о стол, стараясь унять головокружение. Мысли путались, и он никак не мог вспомнить, что ему снилось. Было что-то важное. Что-то, что он должен был запомнить. Но память ускользала, как вода сквозь пальцы. Только смутное ощущение спокойствия и правильности осталось где-то глубоко внутри. — Мне снилось, что я сидел в кабинете, — сказал он. — И писал что-то. Что-то важное. — Ты и так целыми днями сидишь в кабинете, — сказала Андайн. — Может, ты переутомился? — предположил Шериф. — Может, — сказал Ондин. — Но это было другое. Я чувствовал... гармонию. — Гармонию? — переспросила Андайн. — Ты? Где? На войне? — Нет, — сказал Ондин. — В себе. Он сел на стул, стараясь не потерять равновесие. Гости начали расходиться, но самые близкие остались. — Может, тебе прилечь? — предложила Ториэль. — Нет, — сказал Ондин. — Я в порядке. — Ты не в порядке, — сказала Альфис. — Ты бледный, как полотно. — Просто устал, — сказал Ондин. — Слишком много работы. — Слишком много мыслей, — сказала Андайн. — Ты всегда был таким. Больше думаешь, чем делаешь. — Но делаю много, — сказал Ондин. — Делаешь, — согласилась Андайн. Она взяла его за руку. — Ты молодец. Но не переусердствуй. — Я знаю, — сказал Ондин. — Знаешь, — усмехнулась Андайн. — Но всё равно делаешь по-своему. — Это мой метод, — сказал Ондин. — Идиотский, — сказала Андайн. — Но эффективный, — сказал Ондин. Они помолчали. — Ладно, — сказал Ондин. — Пойду, проветрюсь. — Иди, — сказала Альфис. — Но не падай больше. — Постараюсь, — сказал Ондин. Он встал и, шатаясь, пошёл к выходу. За ним наблюдали. — Странный, — сказал Шериф. — Всегда был, — сказала Андайн. Ондин вышел на улицу. Ночь была холодной, и ветер гонял сухие листья. Он глубоко вдохнул, стараясь прийти в себя. Голова всё ещё болела, но гул стихал. — Что это было? — спросил он сам себя. Небо не ответило. Он посмотрел на звёзды. — Может, это знак? Звёзды молчали. — Или просто сон. Он пошёл в сторону дома. А в зале свадьба продолжалась. Музыка играла, гости веселились. Ондин вернулся через час. — Живой? — спросил Папирус. — Живой, — сказал Ондин. — ХОРОШО, — сказал Папирус. — А ТО Я УЖЕ ЗАВОЛНОВАЛСЯ. — Не волнуйся, — сказал Ондин. — Я крепкий. — ЗНАЮ, — сказал Папирус. Ондин сел за стол, взял бокал с шампанским. — За здоровье, — сказал он. — За здоровье, — повторили все. Он выпил. Голова перестала болеть. — Хороший вечер, — сказал он. — Лучший, — сказала Андайн. Они улыбнулись. Ондин стоял у окна в гостиной Ториэль, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрел на улицу, где медленно кружились первые осенние листья. Свадебный шум остался позади — гости разъехались, музыку выключили, и только редкие голоса доносились из кухни, где Ториэль и Альфис мыли посуду. В комнате было тихо, только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. Ондин чувствовал себя странно — голова всё ещё гудела, хотя боль уже прошла, но мысли путались, и он никак не мог собрать их в одну кучу. Прислонившись к стене, он закрыл глаза и попытался вспомнить, что ему снилось. Обрывки видений проносились перед внутренним взором: кабинет, заваленный бумагами, игрушечный кит на подоконнике, его собственная рука, выводившая какие-то важные слова на белом листе. А потом — газеты, кричащие заголовки, портрет Антел с копьём в голове. И странное, почти пугающее чувство собственной значимости, которое никак не вязалось с его обычным состоянием. — Мне всё приснилось? — тихо спросил он сам себя, поворачиваясь к пустой комнате. — Что Андайн беременна? Что я стал главным? Что открыл партию? Он провёл рукой по лицу, потёр щёку. Кожа была горячей, и он чувствовал лёгкую испарину на лбу. Сон был слишком реальным, слишком детальным, чтобы быть просто игрой воображения. Он помнил запах бумаги, скрип ручки, холодный свет настольной лампы. Помнил, как писал о справедливости и порядке, как чувствовал, что каждое слово попадает в цель. И как тихо смеялся, довольный собой и миром. — Бред, — сказал он. — Какой я лидер? Какая партия? Я просто помощник. Всегда был помощником. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, горькой. В глубине души он знал — если бы ему дали шанс, он бы справился. Он бы сделал всё, чтобы защитить своих близких, чтобы навести порядок, чтобы этот город стал безопасным для его будущего племянника. Он бы не стал таким, как Андайн — громким, агрессивным, жестоким. Он бы стал другим. Спокойным. Рациональным. Жёстким, но справедливым. В дверях показалась Андайн. Она была в домашнем платье, которое Ториэль одолжила ей на время праздника, и выглядела непривычно мягкой, почти уязвимой. Её единственный глаз смотрел на брата с любопытством, но в нём не было привычной колючести. Рядом с ней стоял Шериф, который держал её за руку. — Ты чего такой бледный? — спросила Андайн, подходя ближе. — До сих пор не отошёл? — Нормально, — сказал Ондин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Голова прошла. — А выглядишь так, будто призрака увидел, — сказал Шериф. — Призрака? — переспросил Ондин. — Нет. Просто сон странный приснился. — Какой? — спросила Андайн. Ондин помедлил с ответом. Смотреть ей в глаза было трудно — он боялся, что она увидит его смятение, его тайные мысли, его глупые амбиции. Но он всё же поднял голову и посмотрел на неё. — Мне приснилось, что ты беременна, — сказал он. Андайн замерла на секунду, а потом расхохоталась. Громко, раскатисто, так, что стёкла в окнах задребезжали. — Я? Беременна? — Она схватилась за живот, продолжая смеяться. — С чего ты взял? Я капитан королевской стражи, а не наседка. — Это был просто сон, — сказал Ондин, чувствуя, как его лицо заливает краска стыда. — Глупый, дурацкий сон. — Нет, — сказала Андайн, вытирая выступившие слёзы. — Я не беременна. И слава богам. — Каким богам? — спросил Шериф, как когда-то спрашивал Папирус. — Всем, — сказала Андайн. Ондин выдохнул — непонятно, с облегчением или с разочарованием. — А мне ещё приснилось, что я стал главным, — добавил он, стараясь говорить шёпотом. — Что открыл партию. — Партию? — переспросила Андайн. — Какую? — Порядка, — сказал Ондин. — И что мой логотип — голова Антел, летящая на копье. Андайн перестала смеяться. Её лицо стало серьёзным. — Ты слишком много работаешь, — сказала она. — У тебя стресс. Отдыхай. — Не могу, — сказал Ондин. — Можешь, — сказала Андайн. — Ты же человек. — Я монстр, — сказал Ондин. — Неважно. Отдыхай. Ондин кивнул, хотя знал — он не послушается. Он никогда не слушался, когда дело касалось работы. В комнату заглянула Альфис. — Чай будете? — спросила она. — Будем, — сказала Андайн. Они пошли на кухню. Ондин остался стоять у окна. — Всё приснилось, — сказал он. За окном кружились листья. Ему было грустно. Но он понимал — это к лучшему. Не время для перемен. Не время для амбиций. Время просто жить. Ондин стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, и всё ещё пытался прийти в себя после странного, слишком реалистичного сна. В голове всё ещё шумело, но он старался не подавать виду — не хватало ещё, чтобы Андайн или Альфис начали переживать и тащить его к врачу. Он повернулся к сестре, которая сидела на диване и лениво листала какой-то журнал, и усмехнулся собственным мыслям. — Слушай, а тебе приснилось, что ты тараканом стала, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно, почти по-детски. — Залезла в розетку и сдохла там от удара тока. Андайн подняла голову, её единственный глаз сощурился. — Чего? — переспросила она, не понимая, шутит он или говорит серьёзно. — Вот и помер Дед Максим, — добавил Ондин и расхохотался. Смех вырвался из него неожиданно — громкий, раскатистый, с надрывом, будто он не смеялся целую вечность и теперь пытался наверстать упущенное. Андайн смотрела на него, как на сумасшедшего, но через секунду её лицо дрогнуло, уголки губ поползли вверх, и она тоже засмеялась — сначала тихо, потом громче, а потом уже вовсю хохотала, схватившись за живот. — АХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХА! — заливались брат и сестра, и их смех разносился по комнате, заражая всех вокруг. Папирус, который сидел в углу и чинил свой костяной меч, поднял голову, увидел эту картину и, не понимая причины, тоже начал хохотать. Шериф, стоявший у двери, с улыбкой покачал головой. Ториэль выглянула из кухни, и её лицо расплылось в улыбке. А Азгор, сидевший в кресле с газетой, отложил её и смотрел на молодёжь с непривычной теплотой. — А потом вы начали флексить лезгинку! — закричал Ондин, вскакивая с места. Он сделал несколько па танца — неуклюжих, но энергичных, размахивая руками и притопывая ногами. Андайн вскочила следом и, несмотря на свой внушительный рост и беременность, которой на самом деле не было, попыталась повторить движения. Получилось нелепо, смешно, и они снова засмеялись. — А потом Ториэль захуячила чечётку! — заорал Ондин, указывая на Ториэль. Та сделала шаг назад, удивлённо подняв брови, но потом, поддавшись общему веселью, действительно исполнила несколько простых чечёточных движений, стуча каблуками по полу. Все захлопали. — Нюхаем марихуану! — закричал Ондин, делая вид, что вдыхает что-то из воздуха. Он закатил глаза, изобразив наркотический угар, и его тело начало непроизвольно дёргаться. Альфис, которая всё это время внимательно наблюдала за ним, нахмурилась. Она заметила, как расширены его зрачки, как неестественно блестят глаза, как он не контролирует свои движения. В его поведении было что-то чужое, нездоровое. — ОН ПОД НАРКОТОЙ! — закричала она, вскакивая с места. Все замерли. Смех оборвался. — Что? — переспросила Андайн, не веря своим ушам. — Смотрите на него! — Альфис указала на Ондина. — Он не в себе! Он под чем-то! Началась паника. Ториэль отступила к стене, прижав руки к груди. Азгор встал, готовый действовать. Папирус замер с открытым ртом. Шериф сделал шаг к Ондину, но не знал, что делать. А Ондин, словно не слыша их, подошёл к Андайн, схватил её за плечи и впился в её губы поцелуем. Глубоким, взасос, с обменом слюнями, как это делают в дешёвых фильмах. Андайн оцепенела, не в силах пошевелиться. Её единственный глаз расширился от шока. А он целовал её, не отпуская, и его язык лез куда не надо. — АНДАЙН! — закричала Альфис, бросаясь к ним. Но Ондин уже отпустил сестру, сделал шаг назад, и его глаза закатились. Он упал на пол, как подкошенный, и начал дёргаться в конвульсиях. Изо рта пошла белая пена, и он захрипел. — Что с ним? — спросила мать Доби, которая в этот момент вошла в комнату. — Не знаю! — закричала Альфис. — Но он точно не в себе! Он видимо под чем-то! Она повернулась к столу, где стояли закуски, и махнула рукой. — НЕ ЕШЬТЕ ЕДУ! НИЧЕГО ПОКА! ТАМ ЧТО-ТО ПОДСЫПАЛИ! Все отпрянули от стола. Ториэль побежала на кухню, чтобы вызвать скорую. Азгор попытался удержать Ондина, чтобы тот не бился головой об пол. Папирус держал его за ноги. Андайн стояла, вытирая губы тыльной стороной ладони, и её лицо было бледным, как мел. — Кто? — спросила она. — Кто это сделал? Никто не ответил. Ондин продолжал дёргаться, и пена текла по его подбородку. — Держите его! — крикнула Альфис. — Не дайте ему задохнуться! Они держали. Ждали скорую. Ждали помощи. Ждали, когда этот кошмар закончится. Врач появился в дверях реанимации неожиданно — не вышел, а вылетел, будто за ним гнались. Его белый халат был распахнут, очки съехали на кончик носа, а в руках он сжимал какую-то бумажку, которую то и дело перечитывал, будто надеялся, что текст изменится. За ним бежали две медсестры — одна с капельницей, другая с каким-то прибором, который пищал и мигал красными огоньками. — В реанимацию! — закричал врач. — Срочно! Толпа, собравшаяся в коридоре, замерла. Андайн сидела на пластиковом стуле, вцепившись в подлокотники так, что костяшки её чешуйчатых пальцев побелели. Её единственный глаз был красным, но она не плакала — она не умела плакать, когда кто-то смотрел. Альфис стояла рядом, прижимая к груди малыша, который, словно чувствуя общую тревогу, не спал, а тихонько кряхтел, вертя головой. Ториэль держала Азгора за руку, и её губы беззвучно шевелились — может, она молилась, а может, просто повторяла про себя слова утешения. Шериф сидел рядом с Андайн, положив ей руку на плечо, и его лицо было таким же каменным, как у неё. Папирус стоял в стороне, прислонившись к стене спиной, и его пустые глазницы были устремлены в одну точку на полу. Азгор, как всегда, держался прямо, но его пальцы, сжимавшие руку Ториэль, дрожали. — Что с ним? — спросил Азгор, когда врач на секунду остановился перевести дыхание. — Кома, — ответил врач и тут же, не дожидаясь новых вопросов, скрылся за дверью реанимации. Кома. Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. — Нет, — прошептала Альфис. — Нет, не может быть. Её ноги подкосились, и она опустилась на стул, на котором секунду назад сидела Андайн. Та не возражала — она встала и отошла к окну, уперевшись лбом в холодное стекло. За окном было серое, низкое небо, и моросил мелкий дождь, который начался ещё утром и, казалось, не собирался заканчиваться. — Прошло 30 часов, — сказала Андайн. — Он так и не очнулся. — Мы знаем, — сказал Шериф, подходя к ней. — Зачем вы меня отправляете в больницу? Я в порядке. — Ты не в порядке, — сказал Шериф. — Ты бледная, как призрак. — Я всегда бледная, — сказала Андайн. — Не всегда, — сказал Шериф. Он взял её за руку. — Врачи делают всё возможное. — Знаю, — сказала Андайн. Она повернулась к нему. — Я боюсь, — сказала она. — Я тоже, — сказал Шериф. Из реанимации снова вышел врач. На этот раз он не спешил. Он шёл медленно, и его лицо было усталым, будто он не спал эти 30 часов. За ним шли те же медсестры, но в их руках уже не было приборов — только пустые руки и опущенные взгляды. — Он стабилен, — сказал врач. — Но пока не приходит в себя. — А когда придёт? — спросила Альфис. — Не знаю, — ответил врач. — Может, через час, может, через день, может, через неделю. А может… Он не договорил. — Может, никогда? — спросил Азгор. Врач опустил глаза. — Такое тоже возможно. Ториэль закрыла лицо руками. Азгор обнял её, прижал к себе. Папирус отвернулся к стене и замер. — Я хочу его видеть, — сказала Андайн. — Нельзя, — сказал врач. — Реанимация. Только родственники. — Я его сестра, — сказала Андайн. — Я имею право. Врач посмотрел на неё. — Хорошо, — сказал он. — Но только на минуту. Андайн кивнула и пошла за ним. Ондин лежал на кровати, укрытый белой простынёй, и был похож на статую. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, и только капельница в руке и пищащий монитор напоминали о том, что он ещё жив. Рядом с кроватью стоял стул, на котором, должно быть, сидел кто-то из персонала, но сейчас он был пуст. Андайн села на этот стул, взяла Ондина за руку. — Ты слышишь меня? — спросила она. Ондин не ответил. — Я знаю, что слышишь, — сказала Андайн. — Ты всегда слышал. Она сжала его пальцы. — Ты должен очнуться, — сказала она. — Ты нужен нам. Мне. Альфис. Малышу. Пауза. — Я не могу без тебя, — прошептала она. Ондин не ответил. Монитор пищал. Капельница капала. Андайн сидела рядом. Минута прошла. Она не вставала. Вошла медсестра. — Извините, время вышло, — сказала она. Андайн кивнула, встала, поцеловала Ондина в лоб. — Возвращайся, — сказала она. Она вышла. В коридоре её ждали. — Ну? — спросила Альфис. — Ничего, — сказала Андайн. — Он молчит. — Но он жив? — спросила Ториэль. — Жив, — сказала Андайн. — Пока жив. Она села на стул. — Будем ждать. Они ждали. Проходили часы. Проходили дни. Ондин не приходил в себя. А время шло. Неумолимо. Жестоко. Беспощадно. Андайн сидела в кресле, поджав под себя ноги, и смотрела в одну точку на стене. Перед ней на столе стояла чашка с остывшим чаем, который она не притронулась уже часа два. Её единственный глаз был красным, но она не плакала. Она не умела плакать при других. Только когда никто не видел. А сейчас вокруг были все. Альфис сидела на диване, прижимая к груди малыша. Ребёнок спал, укрытый пушистым одеялом, и его дыхание было ровным, спокойным. Альфис смотрела на него, но не видела — мысли её были далеко, в больничной палате, где лежал Ондин. Она не спала уже вторые сутки, и её лицо было бледным, под глазами залегли тени, а губы постоянно дрожали, будто она хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. Ториэль и Азгор сидели на диване напротив. Ториэль держала Азгора за руку, и её пальцы были холодными, несмотря на то, что в комнате было тепло. Азгор сидел неподвижно, как статуя, и только его глаза, устремлённые в пол, иногда моргали, напоминая, что он жив. Папирус сидел в углу, на полу, прислонившись спиной к стене. Он не двигался, не говорил, не чинил свой меч. Он просто сидел и смотрел в одну точку. Его пустые глазницы не выражали ничего, но те, кто знал его, понимали — он боится. Боится потерять ещё одного друга. Шериф Лабрадор стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на улицу, где медленно кружились осенние листья. Дождь давно кончился, и выглянуло солнце, но его лучи не приносили тепла — только холодный, равнодушный свет. Дом Ториэль погрузился в тишину. Только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. Никто не разговаривал. Каждый думал о своём. О том, что будет, если Ондин не очнётся. О том, как жить дальше. О том, как смотреть в глаза Альфис, которая держала на руках маленького Альдина и с каждым часом становилась всё бледнее и бледнее. — Скоро вечер, — сказала Ториэль, нарушив тишину. — Надо поесть. — Не хочу, — сказала Андайн. — Я тоже, — сказала Альфис. — И Я, — сказал Папирус. — Надо, — сказала Ториэль. — Ради сил. — Нет сил, — сказала Андайн. — Только пустота. Ториэль вздохнула, но настаивать не стала. В этот момент зазвонил телефон Шерифа. Звук был резким, противным, и все вздрогнули. Шериф быстро достал телефон из кармана, посмотрел на экран. — Врач, — сказал он. — Отвечай! — закричала Андайн. Шериф нажал на кнопку вызова. — Алло? — сказал он. Голос его дрожал, но он старался держаться. В трубке что-то говорили. Шериф слушал, и его лицо медленно менялось. Сначала оно было напряжённым, потом — удивлённым, потом — радостным. — Что? — переспросил он. — Правда? Он замолчал, слушая. — Спасибо, — сказал он и положил трубку. Все смотрели на него. — Ну? — спросила Андайн. — Он очнулся, — сказал Шериф. — Что? — переспросила Альфис. — Он очнулся, — повторил Шериф, и в его голосе слышалась такая радость, что она передалась всем. Альфис закричала. Не от боли — от счастья. Она вскочила с дивана, чуть не выронив малыша, но вовремя схватила его и прижала к груди. — Он жив! — закричала она. — Он жив! Андайн встала. Её ноги дрожали, но она удержалась. Она подошла к Шерифу, взяла его за руку. — Ты не врешь? — спросила она. — Нет, — сказал Шериф. — Он в сознании. Врач сказал, что его перевели в обычную палату. — Я хочу его видеть! — закричала Альфис. — Все хотим, — сказала Ториэль. — Поехали, — сказал Азгор. Они не стали ждать. Все вскочили, начали собираться. Папирус первым выбежал в коридор, на ходу натягивая доспехи. Ториэль схватила ключи от машины. Азгор помогал Альфис надеть пальто. Андайн стояла посреди комнаты и смотрела на Шерифа. — Ты едешь? — спросила она. — Конечно, — сказал Шериф. — Тогда поехали. Они вышли на улицу. Солнце светило ярко, и воздух был свежим, прозрачным. — Садитесь в машину, — сказал Азгор. Они сели. Азгор за руль, Ториэль рядом. Альфис с малышом на заднем сиденье, Папирус, Андайн и Шериф следом. Машина тронулась. — Быстрее, — сказала Альфис. — Быстрее, — сказал Папирус. — Быстрее, — сказала Андайн. — Я и так быстро, — сказал Азгор. Он выжал газ. Машина помчалась по городу. В больнице было тихо. Коридоры пустовали, только медсестры иногда пробегали мимо. Они поднялись на третий этаж, прошли в палату. Ондин лежал на кровати, бледный, но живой. Его глаза были открыты, и он смотрел в потолок. — Ондин! — закричала Альфис, вбегая в палату. Он повернул голову, увидел её, и слабо улыбнулся. — Привет, — сказал он. — Ты живой! — закричала Альфис. Она подбежала к нему, обняла, прижалась. Малыш запищал, но она не обращала внимания. — Ты меня напугал, — сказала она. — Прости, — сказал Ондин. — Не смей больше так! — сказала она. — Не буду, — сказал Ондин. Вошли остальные. — ЖИВОЙ! — закричал Папирус. — Живой, — сказал Ондин. — Слава богам, — сказала Ториэль. — Каким? — спросил Папирус. — Всем, — сказала Андайн. Она подошла к кровати, посмотрела на брата сверху вниз. — Идиот, — сказала она. — Знаю, — сказал Ондин. — Больше так не делай. — Постараюсь. — Не старайся, — сказала Андайн. — Делай. Ондин улыбнулся. — Хорошо. Он посмотрел на всех. — Вы все здесь? — Все, — сказал Азгор. — И Шериф? — И я, — сказал Шериф. — А Папирус? — ЗДЕСЬ, — сказал Папирус. — А Альдин? — Здесь, — сказала Альфис, показывая малыша. Ондин посмотрел на сына. — Здорово, — сказал он. — Очень, — сказала Альфис. Она села на край кровати, взяла его за руку. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я тебя тоже, — сказал Ондин. Они смотрели друг на друга. — Всё хорошо, — сказал он. — Всё хорошо, — сказала она. Они верили в это. И это было главное.