Монстры в Babybus

Доби сидел на своём обычном месте в полицейском участке, положив локти на стол и уставившись в одну точку на стене. Перед ним лежала стопка бумаг — рапорты, заявки, протоколы. Всё то, что он должен был проверить, подписать, отправить. Но он не работал. Он думал. Мысли были далеко от работы, далеко от города, далеко от всего, что его окружало. Они были там, где был Шериф Лабрадор. Его лучший друг. Его напарник. Его брат, которого у него никогда не было. Шериф, с которым они прошли через огонь, воду и медные трубы. Который всегда был рядом. Всегда. А теперь... Доби взял ручку, повертел её в пальцах, положил обратно. Встал, прошёлся по кабинету, сел обратно. В голове крутились мысли одна за другой. О том, как Шериф в последнее время всё чаще уходит раньше, всё реже задерживается после работы, всё больше времени проводит с Ондином. С монстром. С братом Андайн. С тем, кто когда-то был врагом. С тем, кто чуть не убил их всех. А теперь они вместе пьют кофе, обсуждают планы, смеются над чем-то своим. — Ты чего такой кислый? — спросила Папийон, заглядывая в кабинет. — Нормально, — ответил Доби, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не похоже, — сказала Папийон. — Что случилось? — Ничего, — сказал Доби. — Врёшь, — сказала Папийон. — Не вру, — сказал Доби. Папийон вздохнула, зашла, села напротив. — Я же вижу, — сказала она. — Ты последние дни сам не свой. Шериф заметил? — Не знаю, — сказал Доби. — Ему сейчас не до меня. — Почему? — спросила Папийон. — Потому что он занят, — сказал Доби. — Общается с Ондином. — Ондин — его друг, — сказала Папийон. — Как и ты. — Друг? — переспросил Доби. — Они знакомы всего несколько месяцев. А мы с Шерифом — годами. — И что? — спросила Папийон. — Разве дружба измеряется временем? — Должна, — сказал Доби. — Не должна, — сказала Папийон. — Дружба измеряется поступками. — И что он сделал? — спросил Доби. — Ондин? Спас ему жизнь? Или это Шериф спас Его? Я не помню. — Не важно, — сказала Папийон. — Главное, что они нашли общий язык. — Общий язык? — Доби усмехнулся. — Они монстры. Они всегда найдут общий язык. — Ты ревнуешь, — сказала Папийон. — Нет, — сказал Доби. — Ревнуешь, — повторила Папийон. Доби промолчал. — Это нормально, — сказала Папийон. — Бояться потерять друга. — Я не боюсь, — сказал Доби. — Боишься, — сказала Папийон. — И это нормально. Доби встал, подошёл к окну. — Может, ты и права, — сказал он. — Но что мне делать? — Поговори с ним, — сказала Папийон. — Объясни. — А если он не поймёт? — Поймёт, — сказала Папийон. — Он же твой друг. Доби кивнул. — Ладно, — сказал он. — Попробую. Он вернулся к столу, сел. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — сказала Папийон. Она встала. — Удачи. — Спасибо. Она вышла. Доби остался один. — Поговорить, — сказал он. — Легко сказать. Он взял телефон, набрал номер Шерифа. — Алло? — сказал Шериф. — Привет, — сказал Доби. — Ты занят? — Не очень, — сказал Шериф. — А что? — Хочу поговорить, — сказал Доби. — О чём? — О нас, — сказал Доби. — О дружбе. — Хорошо, — сказал Шериф. — Встретимся в кафе? — Встретимся, — сказал Доби. Он положил трубку. Через час они сидели в кафе. За окном темнело, и в зале горели свечи, отбрасывая на стены мягкие, тёплые тени. Доби заказал кофе, Шериф — чай. — Ну, говори, — сказал Шериф. — Ты стал меньше времени проводить со мной, — сказал Доби. — Работа, — сказал Шериф. — Семья. — И Ондин, — сказал Доби. Шериф нахмурился. — Ты ревнуешь? — спросил он. — Возможно, — сказал Доби. — Это глупо, — сказал Шериф. — Может быть, — сказал Доби. — Но я чувствую, что ты отдаляешься. — Я не отдаляюсь, — сказал Шериф. — Просто у меня теперь больше обязанностей. — И Ондин стал твоим другом, — сказал Доби. — Да, — сказал Шериф. — Он стал. Но это не значит, что я забыл о тебе. — А я думал, что мы лучшие друзья, — сказал Доби. — Мы и есть лучшие друзья, — сказал Шериф. — Тогда докажи, — сказал Доби. — Проведи со мной время. — Хорошо, — сказал Шериф. — Давай завтра сходим куда-нибудь. — Куда? — спросил Доби. — Куда захочешь, — сказал Шериф. — На рыбалку, — сказал Доби. — На рыбалку? — удивился Шериф. — Ты же не любишь рыбу. — Но я люблю тебя, — сказал Доби. Шериф рассмеялся. — Ладно, — сказал он. — На рыбалку, так на рыбалку. — Договорились? — спросил Доби. — Договорились, — сказал Шериф. Они выпили. — Спасибо, — сказал Доби. — Не за что, — сказал Шериф. — Ты мой друг. — Лучший? — спросил Доби. — Лучший, — сказал Шериф. Они улыбнулись. — А теперь пойдём, — сказал Шериф. — Мне пора. — Мне тоже, — сказал Доби. Они вышли на улицу. Ночь была звёздной. — Спокойной ночи, — сказал Доби. — Спокойной ночи, — сказал Шериф. Они разошлись. Доби шёл по улице и улыбался. — Всё хорошо, — сказал он. Ему стало легче. Он знал — его друг никуда не делся. Просто жизнь изменилась. Но дружба осталась. Ондин и Андайн шли по вечернему городу. Фонари уже зажглись, и их жёлтый свет ложился на мокрый асфальт, отражаясь в лужах, оставшихся после недавнего дождя. Ветер был слабым, но холодным — осень вступала в свои права, и воздух пах сыростью и увядающими листьями. Они не спешили. Андайн держала брата под руку, и они шли медленно, наслаждаясь тишиной. После больницы Ондин ещё не набрал прежней формы, и врачи рекомендовали ему чаще гулять, дышать свежим воздухом, не сидеть взаперти. — Ты как? — спросила Андайн. — Нормально, — ответил Ондин. — Голова не болит. — А слабость? — Есть немного, — признался Ондин. — Но это пройдёт. — Пройдёт, — согласилась Андайн. — Ты сильный. — Знаю, — сказал Ондин. Они прошли мимо парка, где когда-то Андайн гонялась за бандитами, где Папирус судил преступников, где Азриэль падал с песочницы и плакал. Сейчас здесь было пусто. Только ветер гонял сухие листья, да где-то вдалеке лаяла собака. — Как Шериф? — спросил Ондин. — Нормально, — сказала Андайн. — Работает. — А Доби? — А что Доби? — спросила Андайн. — Странный он какой-то, — сказал Ондин. — Ходит, смотрит исподлобья. Вечно крутится рядом. — Он ревнует, — сказала Андайн. — К кому? — спросил Ондин. — К тебе, — сказала Андайн. — К Шерифу. К вашей дружбе. — Это глупо, — сказал Ондин. — Возможно, — сказала Андайн. — Но он так чувствует. — Он вообще идиот, — сказал Ондин. — Не говори так, — сказала Андайн. — Почему? — спросил Ондин. — Это правда. — Правда, — согласилась Андайн. — Но не говори вслух. — Ладно, — сказал Ондин. Они замолчали. — Я не хочу отнимать у него друга, — сказал Ондин. — Ты и не отнимаешь, — сказала Андайн. — Просто Шериф может дружить с кем хочет. — А Доби этого не понимает, — сказал Ондин. — Не понимает, — сказала Андайн. — Но поймёт. — Думаешь? — Уверена. Они вышли к набережной. Вода была тёмной, и в ней отражались огни города. Где-то вдалеке проплывал катер, и его двигатель гудел, нарушая тишину. — Ондин, — сказала Андайн. — Что? — Ты не должен винить Доби. — Я и не виню, — сказал Ондин. — Я просто говорю, как есть. — Иногда лучше молчать, — сказала Андайн. — Ты бы на моём месте молчала? — спросил Ондин. — Нет, — сказала Андайн. — Я бы сказала. — Ну вот, — сказал Ондин. — Но я не ты, — сказала Андайн. — Я знаю. Они постояли у парапета, глядя на воду. — Пойдём, — сказала Андайн. — Холодно. — Пойдём, — сказал Ондин. Они повернули обратно. — Как Альдин? — спросил Ондин. — Растёт, — сказала Андайн. — Уже голову держит. — Скоро заговорит, — сказал Ондин. — Скоро, — согласилась Андайн. — Я рад, что я не один, — сказал Ондин. — Ты никогда не был один, — сказала Андайн. — Знаю, — сказал Ондин. — Но иногда казалось. — Казалось, — сказала Андайн. — Но это было неправдой. — Теперь я понимаю, — сказал Ондин. Они дошли до дома. — Зайдёшь? — спросила Андайн. — Зайду, — сказал Ондин. Они зашли. Внутри было тепло, пахло пирогами. Ториэль хлопотала на кухне. — Вы как? — спросила она. — Нормально, — сказала Андайн. — Хорошо, — сказала Ториэль. Она поставила на стол чай. — Пейте. Они сели. — Я люблю вас, — сказал Ондин. — Мы знаем, — сказала Андайн. — И я вас, — сказала Ториэль. Они пили чай. А за окном темнело. Ночь обещала быть спокойной. Но Доби не спал. Он лежал на кровати и смотрел в потолок. — Идиот, — сказал он. Он не знал, кого имел в виду. Себя. Ондина. Шерифа. Но он знал, что так продолжаться не может. Он должен что-то сделать. Но что — он не знал. Полнолуние. Луна висела над морем огромным серебряным диском, и её холодный, мертвенно-бледный свет разливался по воде, превращая её в жидкое стекло. Тени от облаков медленно скользили по поверхности, и казалось, что само море дышит — то наступая на берег, то отступая, оставляя за собой мокрый, блестящий песок. Ветер почти стих, и только лёгкая рябь иногда пробегала по воде, нарушая её зеркальную гладь. Ондин сидел на большом валуне у самой кромки воды, положив руки на колени, и смотрел на этот бесконечный, тёмный, пульсирующий простор. Он не любил море. Оно напоминало ему о Подземелье, о Водопаде, о той вечной сырости и холоде, которые преследовали его годами. Но сегодня что-то изменилось. Может, полнолуние. Может, усталость. Может, просто желание почувствовать что-то новое. Он скинул куртку, стянул футболку, оставшись в одних джинсах. Кожа покрылась мурашками от холодного ветра, но он не обратил на это внимания. Снял ботинки, носки, оставил их на камне. Подошёл к воде, ступил босой ногой на мокрый песок. Песок был мелким, холодным, и он впивался в ступни, как тысячи маленьких иголок. Он сделал шаг. Второй. Третий. Вода коснулась щиколоток — холодная, прозрачная, чистая. Он поёжился, но не остановился. Вошёл по колено, по пояс. Глубина увеличивалась, и вода смыкалась над его телом, принимая его в свои объятия. Он поплыл. Не быстро, не медленно — просто двигался вперёд, разрезая воду руками, отталкиваясь ногами. Вода была солёной, и она щипала глаза, но он не закрывал их. Он смотрел на луну, на звёзды, на берег, который постепенно удалялся, превращаясь в тонкую светящуюся полоску. Он плыл долго. Может, час. Может, два. Он не считал. Он просто плыл, наслаждаясь тишиной, одиночеством, свободой. В воде он чувствовал себя легче, чем на суше. Без доспехов, без копья, без обязанностей. Просто плывущее тело в бескрайнем, тёмном, безмолвном мире. Прошло три часа. Ондин выплыл к рифу. Он не заметил его сразу — в темноте риф сливался с водой, и только лунный свет, отражаясь от его острых, изрезанных краёв, выдавал его присутствие. Ондин подплыл ближе, ухватился за край камня и подтянулся. Риф был огромным — десятки, а может, сотни метров в длину и ширину. Он состоял из тысяч острых, как ножи, скал, которые торчали из воды, образуя причудливые арки, гроты и пещеры. Между скалами росли водоросли — длинные, зелёные, шевелящиеся в такт течению. В расщелинах мелькали маленькие рыбки — серебристые, быстрые, пугливые. А на самом дне, там, куда не доставал лунный свет, копошились какие-то тёмные, бесформенные существа — крабы, осьминоги, морские звёзды. Ондин выбрался на плоскую вершину самого большого камня, лёг на спину и посмотрел на небо. — Красота, — сказал он. Голос его был тихим, почти шёпотом. Он не знал, кому это говорит — себе, луне, звёздам. Но он сказал, и ему стало легче. Он лежал на рифе, слушая, как вода плещется о камни, как где-то вдалеке кричат чайки, как ветер шевелит его волосы. Ему было холодно, но он не чувствовал этого. Он чувствовал только покой. Тот самый покой, который искал всю жизнь. И нашёл его здесь, в море, под луной, на этом диком, неприступном рифе. Он не знал, сколько времени прошло. Может, час. Может, два. Может, вечность. Звёзды медленно кружились над головой, и луна перемещалась по небу, отбрасывая длинные, серебристые тени на воду. Ондин закрыл глаза. — Сколько можно плавать? — спросил он себя. Он не ответил. Он открыл глаза, сел, посмотрел на берег. Там, вдали, горели огни города. Маленькие, жёлтые, далёкие. И он знал, что его ждут. Что кто-то волнуется. Что кто-то, возможно, уже ищет. — Пора возвращаться, — сказал он. Он сполз с камня, погрузился в воду и поплыл обратно. Берег приближался медленно. Ондин уже устал, но не сдавался. Он плыл из последних сил, помогая себе ногами и руками. Вода казалась тяжелее, чем раньше, но он не останавливался. Он вылез на берег, когда уже почти рассвело. Небо на востоке начало розоветь, и звёзды постепенно гасли. Ондин лёг на песок, тяжело дыша. Его тело болело, но он улыбался. — Хорошо, — сказал он. Он встал, оделся и пошёл домой. Дома его ждали. Альфис сидела на диване, держа на руках малыша. — Где ты был? — спросила она. — Плавал, — сказал Ондин. — Три часа? — Да, — сказал Ондин. — Я плавал на рифе. — Красиво? — спросила Альфис. — Очень, — сказал Ондин. Он подошёл, обнял её. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — сказала Альфис. Она поцеловала его. — Иди, отдохни. — Хорошо, — сказал Ондин. Он ушёл в спальню, лёг на кровать. Закрыл глаза. Ему снилось море. И риф. И луна. И тишина. Хороший сон. Очень хороший. Ондин сидел на диване, закутавшись в плед, и чувствовал себя отвратительно. Всё началось с одного чиха — безобидного, почти незаметного. Он тогда ещё подумал: «Может, пыль?» Но потом чихнул второй раз, третий, пятый, десятый. Нос заложило так, что дышать стало невозможно, и он начал дышать ртом, что только усугубило ситуацию. Горло першило, и каждый вдох отдавался лёгкой, но противной болью где-то в груди. — Чёрт, — сказал он, вытирая нос тыльной стороной ладони. Он сидел на диване, накрывшись пледом, и чувствовал, как по телу разливается жар. Сначала он думал, что это просто усталость после вчерашнего заплыва. Три часа в холодной воде, ветер, мокрая одежда — всё это не могло пройти даром. Но сейчас он понимал — это не усталость. Это что-то другое. Он потрогал лоб. Кожа была горячей, почти обжигающей. Он провёл рукой по лицу — оно горело. И голова... голова раскалывалась так, будто кто-то внутри неё бил молотком по наковальне. — Жарко как-то, — сказал он. Он встал, ноги подкосились, и он опустился обратно на диван. Встал снова, медленно, держась за спинку. Прошёл в ванную, нашёл градусник. Стряхнул, сунул под мышку. Сел на край ванны, ждал. Минута. Другая. Третья. Он вынул градусник, посмотрел на свет. — 38.9, — сказал он. — Ух ты... Он не помнил, когда в последний раз у него была такая температура. В Подземелье они редко болели — магия защищала, поддерживала. А здесь, на поверхности, организм оказался уязвимее. Погода, стресс, переутомление — всё навалилось разом. Он вышел из ванной, держась за стену. Отыскал Альфис в гостиной. Она сидела на диване, кормила малыша и листала какой-то журнал. Увидев Ондина, она нахмурилась. — Ты чего такой бледный? — спросила она. Ондин молча протянул ей градусник. Альфис взяла его, посмотрела. Её лицо вытянулось. — 38.9? — переспросила она. — Ага, — сказал Ондин. Он сел на диван, откинулся на спинку. Голова болела так, что он не мог сосредоточиться. Каждое движение отдавалось пульсацией в висках. — Я сейчас, — сказала Альфис, вставая. Она отдала малыша Ториэль, которая зашла на кухню за чаем, и убежала в аптечку. Вернулась с таблетками, градусником, влажным полотенцем. — На, выпей, — сказала она, протягивая ему таблетку и стакан воды. Ондин взял, проглотил, запил. Вода была холодной, и горло сжалось. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Альфис. — Плохо, — сказал Ондин. — Голова болит. Жестко. — Ложись, — сказала Альфис. — Не могу, — сказал Ондин. — Мысли путаются. — Тогда сиди, — сказала Альфис. — Я посижу рядом. Она приложила влажное полотенце к его лбу. Он вздрогнул от холода, но не отстранился. — Ты вчера переохладился, — сказала Альфис. — Три часа в воде. Идиот. — Знаю, — сказал Ондин. — Зачем ты вообще поплыл? — Не знаю, — сказал Ондин. — Захотелось. — Вот теперь расхлёбывай, — сказала Альфис. Ондин закрыл глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — сказала Альфис. — Но это не отменяет того, что ты дурак. — Дурак, — согласился Ондин. Он уснул. Не сразу — долго ворочался, кашлял, чихал. Но Альфис сидела рядом, держала его за руку, и он чувствовал её тепло. Температура спала к вечеру. Ондин проснулся мокрым от пота, но голова болела уже не так сильно. — Живой? — спросила Альфис. — Живой, — сказал Ондин. — Но чувствую себя разбитым. — Отдыхай, — сказала Альфис. — Завтра будет легче. — Надеюсь, — сказал Ондин. Он снова закрыл глаза. За окном темнело. Альфис сидела рядом и смотрела на него. — Дурак, — прошептала она. И улыбнулась. Ондин сидел на диване, закутанный в плед, с кружкой горячего чая в руках, и смотрел на телефон. Экран мигал, показывая список контактов, но он не решался нажать на вызов. Позвонить Андайн и сказать, что он не выйдет на работу целую неделю, было страшнее, чем прыгнуть в ледяную воду посреди ночи. Он знал её характер — она могла и послать, и высмеять, и даже приехать лично, чтобы проверить, не симулирует ли он. А симулировать он не собирался — температура подскочила до 39, голова раскалывалась, и каждое движение давалось с трудом. Он отпил чай, поставил кружку на стол и набрал номер. — Алло? — голос Андайн был бодрым, почти радостным. — Привет, — сказал Ондин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я хотел сказать, что... я заболел. — Заболел? — переспросила Андайн. — Чем? — Простуда, — сказал Ондин. — Температура, голова болит, нос не дышит. — И что? — спросила Андайн. — И я не смогу работать, — сказал Ондин. — Где-то неделю. — Неделю? — удивилась Андайн. — Ты серьёзно? — Серьёзно, — сказал Ондин. — Ты же монстр, — сказала Андайн. — Монстры не болеют. — Ещё как болеют, — сказал Ондин. — Особенно после того, как купаются в ледяной воде три часа. — Дурак, — сказала Андайн. — Знаю, — сказал Ондин. — Ладно, — сказала Андайн. — Отдыхай. Но если я узнаю, что ты симулируешь... — Не симулирую, — сказал Ондин. — Смотри у меня, — сказала Андайн. — Смотрю, — сказал Ондин. Она положила трубку. Ондин откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. Голова всё ещё болела, но на душе стало легче. Андайн не ругалась. Не кричала. Даже не спросила, кому она теперь прикажет командовать стражей. Просто сказала «отдыхай». Странно. Непривычно. Но приятно. Альфис зашла в гостиную, держа на руках малыша. — Ну что? — спросила она. — Сказала, отдыхай, — сказал Ондин. — И всё? — И всё. — Странно, — сказала Альфис. — Странно, — согласился Ондин. — Но хорошо. — Хорошо, — сказал Ондин. Она села рядом, положила малыша ему на колени. Тот закряхтел, но не заплакал — уставился на отца своими сине-жёлтыми глазами. — Скучаешь по работе? — спросила Альфис. — Нет, — сказал Ондин. — Даже не думал. — Врёшь, — сказала Альфис. — Немного, — признался Ондин. — Ты всегда врёшь, когда дело касается работы. — Потому что работа — это моя жизнь. — А мы? — спросила Альфис. — Вы — моя душа, — сказал Ондин. Альфис улыбнулась. — Красиво сказал. — Я умею, когда надо. — Умеешь, — согласилась Альфис. Они сидели в тишине, слушая, как за окном шумит дождь. Ондин чихнул, и малыш вздрогнул. — Будь здоров, — сказала Альфис. — Спасибо, — сказал Ондин. Он чихнул ещё раз. — Будь здоров, — повторила Альфис. — Спасибо, — повторил Ондин. Он чихнул в третий раз. — Будь здоров, — сказала Альфис. — Спасибо, — сказал Ондин. — Ты слышал, что говорят: три раза чихнул — значит, кто-то о тебе вспомнил. — Кто? — спросил Ондин. — Не знаю, — сказала Альфис. — Может, Андайн. Может, Папирус. Может, Доби. — Доби? — удивился Ондин. — Он меня ненавидит. — Не ненавидит, — сказала Альфис. — Ревнует. — Какая разница? — Никакой, — сказала Альфис. — Но всё равно приятно. Ондин чихнул в четвёртый раз. — Кто-то очень настойчивый, — сказала Альфис. — Или очень простуженный, — сказал Ондин. Она засмеялась. — Иди ложись. — Не хочу, — сказал Ондин. — Надо, — сказала Альфис. — Не надо. — Надо, — повторила Альфис. — Тебе нужно набираться сил. — Я и так набираюсь, — сказал Ондин. — Сидя на диване? — А что? — спросил Ондин. — Диван тоже лечит. — Не лечит, — сказала Альфис. — А вот кровать — да. Ондин вздохнул. — Ладно, — сказал он. Он встал, пошатнулся, но удержался. Малыш запищал, и Альфис взяла его на руки. — Я провожу, — сказала она. — Не надо, — сказал Ондин. — Я сам. Он пошёл в спальню, держась за стену. Лёг на кровать, укрылся одеялом. — Спи, — сказала Альфис, заглядывая в комнату. — Сплю, — сказал Ондин. Он закрыл глаза. Ему снилась работа. Штаб, стражи, бумаги. И Андайн, которая сидела в его кресле и улыбалась. — Отдыхай, — сказала она. — Я всё сделаю сама. Ондин проснулся в холодном поту. — Кошмар, — сказал он. За окном светало. Новый день начинался. И он был болен. Но это не мешало ему думать о работе. Потому что он был Ондином. А Ондины не умеют отдыхать. Даже когда болеют. Утро наступило серое, холодное, с низкими облаками, которые висели над городом, как мокрое одеяло. За окном ещё не рассвело по-настоящему — только бледная, едва заметная полоска света на горизонте обещала скорый восход, но пока было тихо, сыро и по-осеннему зябко. Доби проснулся от того, что за окном кто-то громко разговаривал. Не кричал, нет — просто говорил на повышенных тонах, будто спорил сам с собой. Он сел на кровати, потёр лицо ладонями, зевнул. В комнате было темно, только тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, отбрасывая на стены бледные, дрожащие тени. Он встал, натянул джинсы, футболку, а сверху — свою полицейскую форму. Синюю, с медалью в форме лапы, с нашивками, которые он когда-то с гордостью пришивал. Теперь форма висела на нём мешком, и он чувствовал себя в ней чужим. Но другой одежды у него не было. Он привык к этой форме. Она была частью его жизни. Он вышел на улицу. Город ещё спал. Только редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в куртки и пальто. Ветер гонял сухие листья, и они шуршали под ногами, как старые газеты. Доби шёл не спеша, засунув руки в карманы, и смотрел под ноги. Он боялся. Боялся встретить Шерифа Лабрадора. Боялся встретить Ондина. Боялся увидеть их вместе — смеющихся, разговаривающих, пьющих кофе в том кафе, куда они раньше ходили только вдвоём. Он не знал, что скажет им. Не знал, как посмотрит в глаза. Знал только одно — ему больно. Он свернул за угол, подошёл к полицейскому участку. Здание было старым, из красного кирпича, с высокими окнами и массивной дверью. Над входом висела вывеска: «Полиция BabyBus». Внутри было темно, и он подумал, что никого нет. Он толкнул дверь, вошёл. В холле было пусто. Только стулья, столы, шкафы. Ни души. Доби выдохнул. Он пришёл первый. Никто не увидит его растерянного лица, его дрожащих рук, его красных глаз. Он поднялся на второй этаж, прошёл в свой кабинет. В кабинете было тихо. Только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. Доби сел за стол, положил руки на столешницу. Посмотрел в окно. Небо было серым, тяжёлым, затянутым плотными облаками, которые медленно плыли с запада на восток. Солнца не было видно — только бледное, размытое пятно, которое иногда проглядывало сквозь разрывы в тучах. Ветер усилился, и где-то вдалеке сверкнула молния. Через несколько секунд грянул гром — глухой, раскатистый, похожий на взрыв. Доби вздрогнул. Начался дождь. Сначала редкие, крупные капли, которые с громким стуком разбивались о подоконник. Потом всё чаще, чаще — и вот уже за окном стояла сплошная стена воды. Она текла по стёклам, размывая очертания улицы, делая мир расплывчатым, нереальным. Доби смотрел на этот поток и думал о том, что, может быть, и его жизнь сейчас такая же — мутная, размытая, без чётких границ. Он встал, подошёл к электрическому чайнику, включил его. Достал из шкафа чашку, пакетик чая, сахар. Заварил. Сел обратно. Перед ним на столе лежала фотография. Старая, потрёпанная, с загнутыми краями. Он взял её в руки, поднёс поближе к глазам. На фотографии были трое: он, Доби, в своей форме, с глупой, радостной улыбкой, которая сейчас казалась ему чужой; Папийон — серьёзная, но с лёгкой улыбкой на губах; и Шериф Лабрадор — в центре, положив руки на плечи друзьям. Они стояли на крыльце полицейского участка, и солнце светило им в спины, освещая их лица мягким, золотистым светом. Это был их первый совместный патруль. Тогда они были счастливы. Тогда они верили, что будут вместе всегда. Доби смотрел на эту фотографию, и его сердце сжималось. Он вспомнил, как Шериф тогда сказал: «Мы команда. Никто нас не разлучит». А теперь... теперь команда распалась. Шериф ушёл к монстрам, а он остался. Один. Он достал из ящика стола чёрный маркер. Открутил колпачок. Долго смотрел на лицо Шерифа, а потом — резко, с каким-то ожесточением — закрасил его. Чёрным. Старательно, чтобы не осталось ни единого светлого пятна. Чтобы не видеть эту улыбку, этот взгляд, эту руку, лежащую на его плече. Потом он взял фотографию за край и разорвал её пополам. Потом ещё раз. И ещё. И ещё — пока от снимка не остались только маленькие, бесформенные клочки, которые разлетелись по столу, упали на пол, на колени. Доби смотрел на эти клочки и не мог остановиться. Он закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. Он заплакал. Тихо, беззвучно, как плачут только те, кто потерял что-то очень важное. Что-то, что уже никогда не вернуть. Дождь за окном всё лил. Капли стучали по подоконнику, и этот звук смешивался с его всхлипами, создавая странную, нелепую мелодию. Он сидел в пустом кабинете, один, и плакал. А в городе кто-то уже просыпался. Кто-то шёл на работу. Кто-то пил кофе. Кто-то был счастлив. Но не он. Он был один. И это было невыносимо. Доби сидел на стуле, уронив голову на руки, и плакал так, как будто никогда не плакал раньше. Всхлипы были громкими, надрывными, и они разносились по пустым коридорам полицейского участка, проникали сквозь щели в дверях и окнах, и, казалось, даже дождь за окном не мог заглушить этот отчаянный, почти детский плач. Клочки разорванной фотографии валялись на полу, прилипая к влажным от его слёз ботинкам. Он не знал, сколько времени прошло. Минута, час, вечность. Он просто сидел и плакал. На улице Андайн проходила мимо участка. Она возвращалась из штаба, где разбирала оставшиеся бумаги, и хотела зайти к Шерифу, но услышала этот звук. Сначала она подумала, что это ветер. Но ветер не плачет. Она остановилась, прислушалась. Плач доносился изнутри. Громкий, отчаянный. Она узнала его — это был Доби. — Чего он там? — пробормотала она. Она толкнула дверь, вошла. Поднялась на второй этаж. В кабинете было темно, только тусклый свет с улицы пробивался сквозь мокрые стёкла, и в этом полумраке фигура Доби казалась маленькой и жалкой. Он сидел, сгорбившись, и его плечи ходили ходуном. — Ты чего ревёшь как баба? — спросила Андайн, останавливаясь в дверях. Доби поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, глаза распухли, и он выглядел таким несчастным, что даже Андайн, которая редко испытывала жалость, почувствовала что-то похожее на сострадание. — Андайн? — прохрипел он. — Я, — сказала она. — Кто же ещё? Доби встал, шагнул к ней, и вдруг — неожиданно для них обоих — уткнулся лицом в её плечо и разрыдался с новой силой. Он не мог говорить, только всхлипывать и бормотать что-то бессвязное, из которого она разобрала только «Шериф», «ондин» и «друг». — Тише, — сказала Андайн, не зная, что делать. Она не привыкла утешать. Она привыкла убивать. Но сейчас она не могла ударить этого пса, который рыдал у неё на плече, как нашкодивший щенок. Она просто стояла, не двигаясь, и ждала, когда он успокоится. — Я... я потерял его, — прошептал Доби. — Он больше не мой друг. — Кто? — спросила Андайн. — Шериф, — сказал Доби. — Теперь он друг Ондина. — И что? — спросила Андайн. — Он всё время с ним, — сказал Доби. — Он забыл про меня. — Не забыл, — сказала Андайн. — Просто у него теперь больше друзей. — А я хочу, чтобы он был только моим, — сказал Доби. — Это эгоистично, — сказала Андайн. — Знаю, — сказал Доби. — Но я не могу ничего с собой поделать. — Можешь, — сказала Андайн. — Если захочешь. Она отстранила его, заглянула в глаза. — Слушай меня, — сказала она. — У Ондина лучший друг — Папирус. Не Шериф. Папирус. Они прошли через огонь, воду и медные трубы. Они братья. А Шериф Лабрадор никак не может быть его лучшим другом. Он просто хороший приятель. Родственник. И всё. — Правда? — спросил Доби, вытирая слёзы. — Правда, — сказала Андайн. — И к тому же, мы теперь родственники. Ты что хотел? Чтобы Шериф сидел с тобой и смотрел в стену? — Нет, — сказал Доби. — Вот и не ной, — сказала Андайн. — Дружба не терпит слабаков. — Я не слабак, — сказал Доби. — Докажи, — сказала Андайн. Она развернулась и пошла к выходу. — Пойдём, — сказала она. — Куда? — спросил Доби. — Кофе пить, — сказала Андайн. — Я угощаю. Доби помедлил секунду, потом встал, вытер лицо рукавом и пошёл за ней. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — сказала Андайн. Они вышли на улицу. Дождь уже не шёл, и в облаках показались первые лучи солнца. — Хороший день, — сказал Доби. — Не очень, — сказала Андайн. — Но будет лучше. Они пошли в кафе. А в полицейском участке остались только клочки разорванной фотографии. И тишина. Которая постепенно заполняла пустоту. Андайн остановилась посреди тротуара, развернулась и посмотрела на Доби так, что тот невольно попятился. Её единственный глаз горел холодным, жёлтым огнём, и в нём не было ни капли жалости — только ярость и недоумение. Она скрестила руки на груди, и её поза была закрытой, вызывающей, будто она готовилась к бою. Вокруг никого не было — только мокрый асфальт, серое небо и ветер, который гонял по лужам опавшие листья. — И с чего ты взял, что Ондин стал лучшим другом Лабрадора? — спросила она, и её голос был низким, рычащим. — Ты сам к нему когда подходил? А общался? К тому же Лабрадор сам сказал, что ты не подходишь к нему. Значит, ты сам виноват. И обвиняешь моего брата. Доби стоял, опустив голову, и его плечи дрожали — то ли от холода, то ли от обиды. Он не поднимал глаз, боялся встретиться с ней взглядом. Но слова сами вырывались из него, горькие, злые, несправедливые. — Никто не должен подходить к Шерифу Лабрадору, — сказал он, сжимая кулаки. — Кроме меня и Папийон. Даже ты. — Ты охуел? — переспросила Андайн, и её голос стал ещё тише, но от этого ещё страшнее. Она шагнула к нему, и он отступил на шаг. Потом ещё на один. Но ей было всё равно. Она нависла над ним, как скала над пропастью. — Ты запрещаешь ему общаться с другими животными и монстрами? — спросила она. — Ты кто такой, блять? Доби молчал. Он не мог ответить. Потому что не знал, что сказать. — Теперь понятно, — сказала Андайн, качая головой. — Какой-то пёс... Всё! Не подходи ко мне. Она развернулась и пошла прочь. Её сапоги гулко стучали по асфальту, и этот звук отдавался в груди Доби глухим, давящим стуком. Он смотрел ей вслед, и его глаза снова наполнились слезами. — Я не хотел, — прошептал он. Но она не слышала. Андайн шла по улице, сжимая кулаки, и её мысли кипели. Она не могла понять, как можно быть таким эгоистом, таким собственником, таким... маленьким. Шериф Лабрадор — взрослый пёс, начальник полиции, мужчина. Он имеет право дружить с кем хочет. И никто, слышите, никто не имеет права указывать ему, с кем общаться. Даже его лучший друг. — Идиот, — сказала она вслух. Ветер унёс её слова. Она свернула за угол и скрылась из виду. Доби остался стоять посреди тротуара. Дождь снова начал моросить, и капли стекали по его лицу, смешиваясь со слезами. Он смотрел на пустую улицу, на серое небо, на мокрые листья, которые прилипали к асфальту, и не знал, что делать дальше. — Что я наделал? — спросил он. Никто не ответил. Он повернулся и пошёл обратно в участок. Медленно, сгорбившись, как старик. А в кафе, куда они так и не дошли, Андайн пила кофе одна. Она смотрела в окно на дождь и думала о том, что, возможно, была слишком жестока. Но потом вспомнила слова Доби — «даже ты» — и её злость вернулась. — Нет, — сказала она. — Он заслужил. Она допила кофе, расплатилась и вышла. Дождь кончился. Солнце выглянуло из-за туч. Но на душе всё равно было пасмурно. Андайн вошла в штаб королевской стражи, хлопнув дверью так, что стёкла в окнах задребезжали. Стражи, которые дежурили в холле, переглянулись, но ничего не сказали — они знали её характер и предпочитали не лезть, когда она была в таком настроении. Она поднялась на третий этаж, прошла по коридору и толкнула дверь кабинета Ондина. Внутри было тихо и пусто — только игрушечный кит на подоконнике смотрел на неё пуговичными глазами, да на столе лежали бумаги, которые Ондин не успел подписать. Она села в кресло брата, положила ноги на стол и уставилась в потолок. — Идиот, — сказала она. Она не знала, кого имела в виду — Доби, себя или Шерифа. Но она сказала, и ей стало легче. Она достала телефон, набрала номер Ондина. Гудки были долгими, и она уже подумала, что он не ответит, но на пятом гудке в трубке раздался сонный голос. — Алло? — сказал Ондин. — Привет, — сказала Андайн. — Как ты? — Нормально, — сказал Ондин. — Температура спала. — Хорошо, — сказала Андайн. — Слушай, у меня к тебе разговор. — Какой? — спросил Ондин. — Про Доби, — сказала Андайн. — Что с ним? — спросил Ондин. — Он ревнует Шерифа к тебе, — сказала Андайн. — Считает, что ты отнял у него лучшего друга. — Бред, — сказал Ондин. — Знаю, — сказала Андайн. — Но он так считает. — И что ты ему сказала? — спросил Ондин. — Что он идиот, — сказала Андайн. — И что ты с Шерифом не лучшие друзья. — А кто мы? — спросил Ондин. — Родственники, — сказала Андайн. — И хорошие приятели. — Это правда, — сказал Ондин. — Папирус — мой лучший друг. Не Шериф. — Вот и я ему так сказала, — сказала Андайн. — Но он не понял. — Он вообще не понимает, — сказал Ондин. — Он эгоист. — Да, — сказала Андайн. — Но ему больно. — Мне тоже больно, — сказал Ондин. — Но я не плачу. — Ты не умеешь плакать, — сказала Андайн. — Умею, — сказал Ондин. — Но не при людях. — Как и я, — сказала Андайн. Они помолчали. — Что теперь? — спросил Ондин. — Не знаю, — сказала Андайн. — Он сказал, что никто не должен подходить к Шерифу, кроме него и Папийон. Даже я. — Серьёзно? — удивился Ондин. — Серьёзно, — сказала Андайн. — Это безумие, — сказал Ондин. — Да, — сказала Андайн. — Но он так думает. — И что ты ему сказала? — Что он охуел, — сказала Андайн. — И ушла. — Правильно, — сказал Ондин. — Знаю, — сказала Андайн. Она встала, подошла к окну. — Ты выздоравливай, — сказала она. — Работа не ждёт. — Знаю, — сказал Ондин. — Но я ещё не готов. — Отдыхай, — сказала Андайн. — Я справлюсь. — Ты всегда справляешься, — сказал Ондин. — Знаю, — сказала Андайн. Она положила трубку. Посмотрела на игрушечного кита. — Ты бы видел, что творится, — сказала она. Кит не ответил. — Ладно, — сказала она. — Пойду работать. Она вышла из кабинета. В коридоре она встретила Папируса. — ПРИВЕТ, — сказал он. — Привет, — сказала Андайн. — ТЫ КАКАЯ-ТО ЗЛАЯ, — сказал Папирус. — Я всегда злая, — сказала Андайн. — НЕТ, — сказал Папирус. — СЕГОДНЯ ОСОБЕННО. — Просто устала, — said Андайн. — ОТДЫХАЙ, — сказал Папирус. — Не могу, — сказала Андайн. — ПОПРОБУЙ, — сказал Папирус. — Ладно, — said Андайн. Она пошла в свой кабинет. Папирус смотрел ей вслед. — СТРАННАЯ, — сказал он. Он пошёл патрулировать. А в полицейском участке Доби сидел в своём кабинете и смотрел в стену. — Что я наделал? — спросил он. Никто не ответил. Он закрыл глаза. И уснул. Ему снилась фотография. Целая. Где он, Папийон и Шериф стояли на крыльце и улыбались. — Хороший сон, — сказал он. Он не хотел просыпаться. Но утро наступило. И с ним — реальность. Которая была не такой приятной. Альфис сидела в кресле, поджав под себя ноги, и читала книгу. Толстую, старую, с пожелтевшими страницами и потрёпанным переплётом — что-то по истории Подземелья, которое она уже изучила вдоль и поперёк, но перечитывала снова, потому что не могла уснуть. За окном давно стемнело, и в комнате горел только настольный светильник, отбрасывая на стены жёлтые, дрожащие тени. Малыш спал в кроватке, укрытый пушистым одеялом, и его дыхание было ровным, спокойным. Тишину нарушало только тиканье часов да редкие вздохи Альфис, когда она переворачивала страницы. Ондин сидел на диване, укутанный в плед, и листал телефон. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и он то и дело шмыгал носом — простуда никак не проходила. Врач сказал, что нужно лежать, пить тёплое молоко с мёдом и не перенапрягаться. Но Ондин не умел лежать без дела. Он листал новости, читал статьи, иногда заходил в соцсети, но сегодня его внимание привлекло другое. — Ты слышала про Доби? — спросил он, не отрывая взгляда от экрана. Альфис подняла голову, поправила очки. — Нет, — сказала она. — А что с ним? — Он ревнует Шерифа ко мне, — сказал Ондин. — Считает, что я отнял у него лучшего друга. — Это глупо, — сказала Альфис. — Шериф может дружить с кем хочет. — Знаю, — сказал Ондин. — Но Доби так не считает. Он сказал Андайн, что никто не должен подходить к Шерифу, кроме него и Папийон. Даже она. — Серьёзно? — удивилась Альфис. — Серьёзно, — сказал Ондин. — Андайн рассказала. — Странный он, — сказала Альфис. — Странный, — согласился Ондин. — В последнее время постоянно ко всем ревнует. Он хотел сказать что-то ещё, но вдруг закашлялся — сухо, надрывно, так, что покраснел. Альфис встала, подошла к нему, положила руку на лоб. — Температуры нет, — сказала она. — Но горло, видимо, болит. — Болит, — сказал Ондин, откашлявшись. — Чёрт. Он взял с тумбочки таблетки, выпил одну, запил водой. — Я что-то слишком часто болею, — сказал он. — И мне снятся постоянно какие-то странные сны. Это не нормально. — Какие сны? — спросила Альфис, садясь рядом. — Разные, — сказал Ондин. — То я сижу в кабинете и подписываю какие-то важные бумаги, то создаю партию, то становлюсь главным. А недавно мне приснилось, что я прыгнул в воду и утонул. Но не утонул — выплыл. И плавал на рифе. Красиво было. — Сны — это отражение нашего подсознания, — сказала Альфис. — Ты много работаешь, мало отдыхаешь. Вот мозг и выкидывает такие фокусы. — Но это не только у меня, — сказал Ондин. — Андайн тоже видела странные сны. Про суд, про смертную казнь. Ей снилось, что она расстреляла Антел и мамбу. А потом проснулась и поняла, что это был сон. — Стресс, — сказала Альфис. — Война, преступники, ответственность. — А Папирус? — сказал Ондин. — Ему тоже снятся кошмары. Про Санса. Он просыпается и плачет. — Утрата, — сказала Альфис. — Это нормально. — А Азриэль? — сказал Ондин. — Ему снятся монстры. Не мы, а другие. Страшные. Он кричит по ночам. — Детские страхи, — сказала Альфис. — Это тоже нормально. — Но почему всем снятся такие разные сны? — спросил Ондин. — И почему они такие реалистичные? Будто не сны, а параллельная реальность. — Ты слишком много думаешь, — сказала Альфис. — Это от усталости. — Может быть, — сказал Ондин. — Но мне кажется, в этом что-то есть. — Что? — спросила Альфис. — Не знаю, — сказал Ондин. — Какая-то связь. Может, мы все связаны невидимыми нитями. Может, наши сны — это не просто сны, а послания. — Послания от кого? — спросила Альфис. — Не знаю, — повторил Ондин. Он замолчал, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. — Я устал, — сказал он. — Отдыхай, — сказала Альфис. — Не могу, — сказал Ондин. — Можешь, — сказала Альфис. — Закрой глаза и ничего не делай. Ондин усмехнулся. — Легко сказать. — А ты попробуй, — сказала Альфис. Он помолчал. — Иногда мне кажется, что я живу не свою жизнь, — сказал он. — Что я должен был быть кем-то другим. Где-то другим. — Кем? — спросила Альфис. — Не знаю, — сказал Ондин. — Может, королём. Может, лидером. Может, просто обычным монстром, который не видит странных снов. — Ты не обычный, — сказала Альфис. — Ты особенный. — Это плохо, — сказал Ондин. — Нет, — сказала Альфис. — Это хорошо. Она взяла его за руку. — Ты справишься. — Надеюсь, — сказал Ондин. Он снова закашлялся. — Чёрт. — Выпей ещё таблетку, — сказала Альфис. — Не помогают, — сказал Ондин. — А ты верь, — сказала Альфис. — Вера помогает. — Во что? — спросил Ондин. — В выздоровление, — сказала Альфис. — В лучшее. Ондин посмотрел на неё. — Ты веришь? — Верю, — сказала Альфис. — Тогда и я буду, — сказал Ондин. Он закрыл глаза. Альфис сидела рядом, держала его за руку. За окном темнело. Ночь обещала быть спокойной. Но сны всё равно будут. Странные. Реалистичные. Пугающие. И никто не знал, что они значат. Может, просто игра воображения. А может, предупреждение. Время покажет. Ондин открыл глаза и посмотрел на Альфис. Взгляд его был тяжёлым, красным, будто он не спал несколько ночей подряд. Губы сжаты, брови нахмурены. Он сел, откинув плед, и провёл рукой по волосам. В комнате было тихо — только часы тикали на стене, да за окном иногда проезжала машина. Малыш спал в кроватке, и его дыхание было ровным, спокойным. Но в душе Ондина не было спокойствия. Была тревога. Смутная, липкая, как осенняя грязь. — Нам надо понять, что с нами не так, — сказал он. Альфис отложила книгу, сняла очки. Посмотрела на него. — Что ты имеешь в виду? — спросила она. — Всё, — сказал Ондин. — Сны. Болезни. Ревность. Страхи. Мы все последнее время какие-то не такие. Будто кто-то управляет нами. Будто мы не сами. — Ты параноик, — сказала Альфис. — Возможно, — сказал Ондин. — Но я прав. Он встал, прошёлся по комнате. Ноги были ватными, голова кружилась, но он не обращал внимания. Он привык к боли. К слабости. К тому, что тело не слушается. — Посмотри на нас, — сказал он. — Андайн видит сны, в которых она убивает. Папирус просыпается в холодном поту, думая, что Санс жив. Азриэль кричит по ночам. Я вижу себя лидером, который создаёт партию и меняет мир. А Доби... Доби ревнует к человеку, который просто стал его другом. Это не нормально. — Это жизнь, — сказала Альфис. — У всех бывают кризисы. — Но не у всех одновременно, — сказал Ондин. — И не такие странные. Он остановился у окна, прислонился лбом к холодному стеклу. — Может, мы больны, — сказал он. — Не физически. Душевно. — Может, мы просто устали, — сказала Альфис. — Война, переезд, адаптация. Это тяжело. — Тяжело, — согласился Ондин. — Но не настолько. Он повернулся к ней. — Я хочу проверить одну вещь. — Какую? — спросила Альфис. — Сделать анализ крови, — сказал Ондин. — На предмет токсинов. Или заражения. Может, нас отравили. — Кто? — спросила Альфис. — Не знаю, — сказал Ондин. — Антел? Мамба? Или кто-то ещё, о ком мы не знаем. — Антел и мамба в тюрьме, — сказала Альфис. — Они не могли. — А до того, как их посадили? — спросил Ондин. — Они могли что-то добавить в еду. В воду. В воздух. — Ты серьёзно? — спросила Альфис. — Абсолютно, — сказал Ондин. Он сел обратно на диван, взял её за руку. — Я не хочу, чтобы мы сходили с ума, — сказал он. — Я хочу знать правду. — А если правда окажется страшной? — спросила Альфис. — Тогда мы с ней справимся, — сказал Ондин. — Мы всегда справлялись. Альфис вздохнула. — Хорошо, — сказала она. — Завтра я возьму пробы крови у всех. И проведу анализы. — Спасибо, — сказал Ондин. — Не за что, — сказала Альфис. Она поцеловала его в щёку. — А теперь ложись спать. Тебе нужно отдыхать. — Не могу, — сказал Ондин. — Мысли не дают. — А ты попробуй не думать, — сказала Альфис. — Не умею, — сказал Ондин. — А научись, — сказала Альфис. Ондин усмехнулся. — Легко сказать. — А ты попробуй, — повторила Альфис. Ондин закрыл глаза. В голове всё ещё крутились мысли. О снах, о болезнях, о Доби, о Шерифе, о странной тревоге, которая не отпускала его последние недели. Но он старался не думать. Он просто дышал. Глубоко. Ровно. Альфис сидела рядом, держала его за руку. — Всё будет хорошо, — сказала она. — Надеюсь, — сказал Ондин. Он уснул. Ему снился тот же сон. Кабинет, бумаги, игрушечный кит. Он подписывал какие-то документы, и ручка скрипела по бумаге. — Вы всё делаете правильно, — сказал кто-то за спиной. Он обернулся. Никого. — Кто здесь? — спросил он. Тишина. Он проснулся. — Проклятые сны, — сказал он. За окном светало. Новый день начинался. И с ним — новые вопросы. Антел сидела в своей камере, прижимаясь спиной к холодной стене, и смотрела в потолок. В подвале было темно и сыро, только тусклый свет единственной лампочки, висящей на проводе под потолком, отбрасывал на стены жёлтые, дрожащие тени. Мамба спала в углу, свернувшись клубком, и её красноватые глаза были закрыты. Время шло, но Антел не спала. Она думала. Вспоминала. Планировала. Она вспомнила, как несколько месяцев назад, ещё до того, как её поймали, она создала партию снотворных таблеток. Сильных, действенных, с долгим периодом распада. Они не убивали — они просто погружали организм в глубокий, почти летаргический сон, нарушая работу внутренних органов, вызывая галлюцинации, кошмары и странные, необъяснимые сны. Она добавила их в еду в штабе королевской стражи, когда никто не видел. Подсыпала в общий котёл, в воду, в кофе. И ждала. Таблетки растворились без следа, без вкуса, без запаха. Их невозможно было обнаружить без специального анализа. Анализа, который никто не проводил — потому что никто не подозревал. Монстры думали, что они устали. Что стресс. Что адаптация. А это была она. Антел. Их тайный враг, который продолжал мстить, даже сидя в тюрьме. Она усмехнулась. Усмешка вышла кривой, злой, почти безумной. — Вы думали, что победили? — прошептала она в темноту. — Думали, что я сдалась? Нет. Я выиграла. Я уже выиграла. Она снова засмеялась — сначала тихо, потом громче, потом уже в голос, так, что мамба проснулась и зашипела. — Ты чего? — спросила мамба. — Я вспомнила, — сказала Антел. — Те таблетки. Снотворные. Я добавила их в еду монстров. Тогда, давно. — И что? — спросила мамба. — Они действуют до сих пор, — сказала Антел. — Медленно, постепенно, разрушая их организмы. Они видят кошмары. Болеют. Сходят с ума. А никто не понимает почему. — А как же анализы? — спросила мамба. — Альфис собирается их делать, — сказала Антел. — Но она не найдёт ничего. Таблетки распадаются через 48 часов. Бесследно. Она злобно засмеялась. — Скоро они будут сражаться друг с другом, — сказала она. — Ревность, подозрения, страхи — всё это сожрёт их изнутри. А мы будем смотреть. — И что нам с того? — спросила мамба. — Мы всё равно в тюрьме. — Пока, — сказала Антел. — Но когда они ослабнут, мы сможем сбежать. — Как? — спросила мамба. — Ещё не знаю, — сказала Антел. — Но придумаю. У меня есть время. Она замолчала. В подвале снова стало тихо. Только капала вода где-то за стеной. Андайн сидела в своём кабинете и смотрела в окно. Голова болела, и она никак не могла сосредоточиться на бумагах. Она думала о странных снах, которые мучили её последние недели. Сны были реалистичными, яркими, пугающими. Она просыпалась в холодном поту и долго не могла уснуть. — Что со мной? — спросила она. Никто не ответил. Ондин лежал на диване, укрытый пледом, и смотрел в потолок. Горло болело, и он то и дело кашлял. Анализы, которые взяла Альфис, не показали ничего необычного — просто вирус, ослабленный иммунитет, последствия стресса. Но Ондин знал — что-то было не так. Он чувствовал это каждой клеткой. Альфис сидела в лаборатории и смотрела на пробирки с кровью. Всё было чисто. Никаких токсинов, никаких ядов, ничего подозрительного. Она не знала, что некоторые вещества распадаются за двое суток, оставляя после себя только последствия. — Может, мы действительно просто устали? — сказала она вслух. Но в глубине души она не верила в это. Папирус сидел в своей комнате и чинил костяной меч. Ему снился Санс. Он был живым, улыбался, шутил. А потом исчезал, оставляя после себя только пустоту. — ПРОКЛЯТЫЕ СНЫ, — сказал он. А в камере Антел улыбалась. — Спите, — прошептала она. — И видите кошмары. Скоро они станут реальностью. Она злобно засмеялась. И её смех разносился по подвалу, отражаясь от стен, как крик безумца. Андайн приняла решение. Она не спала всю ночь — ворочалась, думала, смотрела в потолок, пока Шериф мирно посапывал рядом. Её единственный глаз был красным, но не от слёз — от бессонницы. Мысли о бандитах, о детях, о странных снах и болезнях мучили её, не давая покоя. Она встала, натянула доспехи, взяла копьё и вышла из дома, даже не позавтракав. В штабе королевской стражи было тихо. Стражи только начинали расходиться по постам, и коридоры были пустыми, только изредка пробегали младшие бойцы, но никто не смел остановить капитана, когда она шла с таким лицом. Андайн спустилась в подвал, к камерам. — Открывай, — сказала она Стражу 02. — Но… — Я сказала — открывай. Страж повиновался. Антел и мамба сидели на лежаках, прикованные наручниками к стене. Увидев Андайн, они напряглись, но не сказали ни слова. Андайн молча отстегнула их и потащила за собой. — Куда? — спросила Антел. — Молчать, — бросила Андайн. Она привела их в допросную — небольшую комнату с голыми бетонными стенами, единственным столом и тремя стульями. Здесь всегда было холодно, пахло сыростью и страхом. — Садитесь, — сказала Андайн. Они сели. Андайн села напротив. — Я задам один вопрос, — сказала она. — И вы ответите честно. Только точно. — Какой? — спросила мамба. — Зачем вам дети? — сказала Андайн. — Зачем вы хотели их похитить? Для чего? Антел и мамба переглянулись. — Мы… — начала Антел. — Только правду, — перебила Андайн. — Я устала от лжи. — Для выкупа, — сказала мамба. — Деньги были нужны. — Врёшь, — сказала Андайн. — Не вру, — сказала мамба. — Не верю, — сказала Андайн. Она встала, обошла стол, встала за их спинами. — Я покажу вам одну комнату, — сказала она. — И вы всё поймёте. Она повернулась и пошла к выходу. — Вставайте, — сказала она. Они пошли за ней. Андайн привела их в комнату, которую раньше они не видели. Она находилась в конце длинного коридора, за массивной железной дверью. Внутри было темно, и только одна тусклая лампочка под потолком освещала голые стены. В центре комнаты стоял стол, на котором лежали какие-то инструменты — щипцы, скальпели, тиски. — Что это? — спросила Антел, и в её голосе послышался страх. — Место правды, — сказала Андайн. Она повернулась к ним. — Я давала вам шанс, — сказала она. — Не раз. Не два. А вы его не использовали. Она достала пистолет. Тяжёлый, чёрный, с глушителем. — Зачем вам дети? — спросила она. — Для выкупа, — повторила мамба. — Не верю, — сказала Андайн. Она прицелилась и выстрелила в живот Антел. Та закричала, схватилась за рану, упала на колени. Кровь хлынула на пол, заливая бетон. — НЕТ! — закричала мамба. Андайн перевела пистолет на неё. — Зачем? — повторила она. — ОСТАНОВИСЬ! — закричала мамба. Андайн выстрелила. Мамба упала рядом с Антел. Андайн стояла, сжимая пистолет в руке, и смотрела, как они корчатся на полу. — Вы хотели похитить детей, — сказала она. — Поэтому вы заслужили. Она вышла из комнаты, закрыв дверь. Оставив их истекать кровью. Антел лежала на полу и смотрела на потолок. Боль была невыносимой, но она не могла кричать — не было сил. — Зачем? — прошептала она. Никто не ответил. Мамба рядом уже потеряла сознание. А в кабинете Андайн сидела за столом и смотрела на свои руки. Они дрожали. — Я сделала это ради детей, — сказала она. — Ради будущего. Она не знала, верит ли в это. Но она надеялась. А это — всё, что у неё было. Антел кричала от боли. Это был не просто крик — это был вой, полный отчаяния, ярости и бессилия. Он разносился по пустому коридору, отражаясь от бетонных стен, как крик раненого зверя, которого загнали в угол. Кровь текла из её живота, заливая форму, которую она носила ещё с той самой первой поимки. Мамба лежала рядом, без сознания, её тело дёргалось в конвульсиях, и из раны тоже сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Антел пыталась подняться, но ноги не слушались. Она упала, ударилась головой об пол, но не замолчала. Она кричала. — Помогите! — кричала она. — Кто-нибудь! Никто не приходил. Дверь была закрыта, и в этой комнате, похожей на камеру пыток, не было ни окон, ни даже вентиляции. Только голые стены, тусклая лампочка и запах крови, который смешивался с запахом страха. — НЕТ! — закричала Антел, когда боль стала невыносимой. — ПОЧЕМУ?! Она не понимала. Она знала, что они сделали зло. Знала, что заслужили наказание. Но не такое. Не это. Не расстрел в упор, без суда, без приговора. Просто пуля в живот. — УБЕЙТЕ МЕНЯ! — закричала она, понимая, что медленная смерть хуже быстрой. — НЕ МУЧАЙТЕ! Но никто не убивал. Никто не мучил. Они просто истекали кровью на холодном бетонном полу, и время тянулось медленно, как смола. Андайн сидела в своём кабинете, сжимая в руках пистолет, и смотрела на стену. Её рука не дрожала. Глаза были сухими. Она не чувствовала ничего — ни жалости, ни злобы, ни облегчения. Только пустоту. Она сделала то, что считала нужным. И не жалела. — Вы хотели похитить детей, — сказала она. — Вы заслужили. Она положила пистолет на стол, встала, подошла к окну. За стеклом уже темнело, и фонари зажигались один за другим, отбрасывая на мокрый асфальт жёлтые, дрожащие круги. — Я не чудовище, — сказала она. — Я просто защищаю. Она не знала, кого убеждала — себя, небо или пустоту. А где-то внизу Антел продолжала кричать. Её голос слабел, боль становилась тупой, но не утихала. Она чувствовала, как жизнь уходит из неё, как кровь вытекает из раны, и понимала, что, может быть, это конец. Настоящий конец. — Прости, — прошептала она. — Мамба... прости. Мамба не ответила. Она уже ничего не слышала. Антел закрыла глаза. Крики стихли. В подвале стало тихо. Только капала вода где-то за стеной, и где-то вдалеке лаяла собака. Андайн сидела в кабинете и ждала. — Скоро всё кончится, — сказала она. Она не знала, говорила ли она о них, о себе или обо всём сразу. Но она надеялась. А это — всё, что у неё было. Андайн проснулась в холодном поту. Её единственный глаз распахнулся, и она уставилась в потолок — белый, с едва заметной трещиной, которая шла от люстры к углу. За окном ещё не рассвело, и в комнате было темно, только тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, отбрасывая на стены бледные, дрожащие тени. Она лежала несколько минут, не двигаясь, и слушала, как тикают часы на стене. Сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как пот стекает по спине. Сон был слишком реальным. Слишком ярким. Слишком детальным. — Видимо, они умерли, — сказала она. Она села на кровати, потрясла головой, надеясь, что видение рассеется. Но нет. Память о том, как она стреляла в Антел и мамбу, как они кричали от боли, как истекали кровью на холодном бетонном полу, была такой же живой, как и все её настоящие воспоминания. Она встала, подошла к окну. На улице было темно, и только редкие фонари освещали пустую улицу. Ветер гонял сухие листья, и они шуршали по асфальту, как старые газеты. — Нет, — сказала она. — Это уже не нормально. Она оделась и пошла к Альфис. В лаборатории горел свет. Альфис сидела за столом, что-то печатая на ноутбуке, и пила кофе. Увидев Андайн, она удивилась. — Ты чего так рано? — спросила она. — Мне снова приснился этот сон, — сказала Андайн. — Какой? — спросила Альфис. — Как я расстреляла Антел и мамбу, — сказала Андайн. — Они кричали. Кровь текла. А потом я проснулась. — Это уже не первый раз, — сказала Альфис. — Я знаю, — сказала Андайн. — И это не нормально. Она села на стул, положила руки на стол. — Что-то не так, — сказала она. — С нами. Со всеми. — Я тоже так думаю, — сказала Альфис. — Ондин говорил о странных снах. Папирус — тоже. Азриэль кричит по ночам. — Это не может быть совпадением, — сказала Андайн. — Не может, — согласилась Альфис. Она встала, подошла к шкафу, достала какую-то папку. — Я начала расследование, — сказала она. — Собрала данные. У каждого из нас снятся сны. Кошмары. Странные, реалистичные. — И что ты думаешь? — спросила Андайн. — Думаю, что нас кто-то отравил, — сказала Альфис. — Или проклял. — Кто? — спросила Андайн. — Не знаю, — сказала Альфис. — Но я проверю всё. Кровь, воду, еду. Воздух. — А если ничего не найдёшь? — спросила Андайн. — Тогда будем искать дальше, — сказала Альфис. Она взяла пробирки и направилась к выходу. — Ты куда? — спросила Андайн. — Взять пробы, — сказала Альфис. — Начну с кухни. Она вышла. Андайн осталась одна. Она смотрела в окно, где уже начинало светать. — Что с нами происходит? — спросила она. Никто не ответил. Альфис ходила по штабу, собирая образцы. Вода из крана, еда из холодильника, воздух из вентиляции. Всё, что могло быть заражено. Всё, что могло влиять на их сознание. Она вернулась в лабораторию и начала анализы. — Ничего, — сказала она через час. — Всё чисто. — Не может быть, — сказала Андайн. — Может, — сказала Альфис. — Вещества, которые вызывают такие эффекты, быстро распадаются. Мы могли упустить время. — И что теперь? — спросила Андайн. — Теперь будем наблюдать, — сказала Альфис. — Фиксировать сны, симптомы, изменения. — А если это повторится? — спросила Андайн. — Тогда мы будем знать, что это не случайно, — сказала Альфис. — И найдём источник. Андайн кивнула. — Ладно, — сказала она. — Я пойду. — Иди, — сказала Альфис. — И постарайся выспаться. — Не получится, — сказала Андайн. — Постарайся, — повторила Альфис. Андайн вышла. Альфис осталась одна. Она смотрела на пробирки и думала. — Что же вы такое? — прошептала она. Пробирки молчали. А где-то в подвале Антел лежала на лежаке и улыбалась. — Спите, — прошептала она. — И видите кошмары. Скоро вы сойдёте с ума. Она злобно засмеялась. Её смех разносился по подвалу, отражаясь от стен, как крик безумца.