Хозяин твоего танца

Я вернулся в бункер только под вечер. С утра я выехал в город. Запас продуктов подходил к концу — консервы, крупы, вода, свежий хлеб. На обратном пути заскочил на почту — пришла посылка: новые датчики движения для внешнего периметра. Старые начинали барахлить, а я не люблю, когда техника подводит. Потом объехал лесные тропы, ведущие к бункеру, проверил камеры, которые прятал в ветках. Всё чисто. Никого. Тишина. Всё это время я думал о ней. О том, как она там одна. Как спит. Как дышит. Когда «Дефендер» заехал в гараж и тяжёлые стальные ворота сомкнулись за ним, в бункере было темно и тихо. Только вентиляция гудела — ровно, бесконечно, как пульс спящего зверя. Я зашёл в её камеру. Елена спала. Я не стал включать свет — только тусклая дежурная лампа под потолком давала сероватое свечение, достаточное, чтобы видеть её силуэт. Она лежала на боку, лицом к стене, одеяло сбилось к ногам. Одна рука свесилась с кровати, пальцы касались бетонного пола. Я сел на край кровати, осторожно откинул одеяло. Её лодыжка — та, что с цепью — была перевязана старым, уже чуть загрязнившимся бинтом. Серо-белая марля, пропитанная остатками мази и следами сна. Я аккуратно, стараясь не разбудить её, начал разматывать бинт. Виток за витком. Марля отлипала от кожи с тихим, влажным шелестом. Кожа под ним заживала — краснота спала, ранки стягивались, но мазь почти полностью впиталась. Нужно было нанести свежий слой. Я достал из кармана тюбик с антисептиком. Всегда носил его с собой, как и нож — в специальном кармане на поясе. Выдавил на пальцы — густую, холодную, пахнущую травяной горечью. Мягко, круговыми движениями начал втирать мазь в кожу вокруг раны. В то место, где ещё оставались следы от металла — тонкие, розовые полоски, которые цепь прорезала в первую ночь. Она не проснулась, только вздохнула во сне. Глубже. Спокойнее. Потом я взял новый бинт из аптечки, которую держал в коридоре на полке, прямо за поворотом. Белый, стерильный, пахнущий больницей. Я заново перемотал её лодыжку — не туго, чтобы не нарушать кровоток, но достаточно плотно, чтобы мазь не вытекала и рана не терлась о грубую ткань простыни. Движения были привычными, отточенными. Я перевязывал раны не первый год. Закончив, я не сразу отпустил её ногу. Она лежала на моих коленях — маленькая, бледная, с синими прожилками вен на подъёме. Такая хрупкая. Такая живая. Я поднёс её ступню к губам. Поцеловал в пальцы — один за другим. Большой. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец. Мои губы задержались на самом изувеченном — том, где ноготь был сбит ещё в балетной юности, и ногтевая пластина так и не отросла ровно. Я поцеловал это место особенно долго. Вбирая её боль. Метя её как свою. Она не проснулась. Я осторожно укрыл её ногу одеялом, встал. Поправил цепь, чтобы не перекрутилась. Вышел в коридор, задвинул засов (на всякий случай, хотя она спала крепко). Прошёл в душ. Вода была горячей, почти обжигающей. Я встал под струю, закрыл глаза. Смыл с себя дорожную пыль, запах бензина из машины, дешёвого кофе из придорожной забегаловки. Мылся тщательно — щёткой оттирал руки, предплечья, лицо. Потом выключил воду, насухо вытерся жёстким полотенцем. Вернулся в камеру. Она всё ещё спала, в той же позе. Я снял полотенце, повесил его на спинку стула. Разделся досуха — скинул всё, до трусов. Забрался под одеяло с другой стороны кровати, осторожно, чтобы не скрипнули пружины. Прижался к её спине. Моя грудь к её лопаткам. Мой нос уткнулся в её затылок. Она пахла чистотой — я накануне сменил простыни. И этим другим запахом — озоном и табаком, который пропитал её кожу за эти дни, смешался с потом и стал её собственным, не моим. Мой член был твёрдым. Он упёрся ей в поясницу, сквозь тонкую ткань её туники. Она даже сквозь сон почувствовала это — тело напряглось на секунду, потом расслабилось снова. Я не стал ничего делать. Не двигал бёдрами. Не прикасался к себе. Не трогал её. Просто лежал, чувствуя, как моя плоть пульсирует у её спины. Я обнял её. Положил руку на её живот, поверх одеяла. Пальцы легли на мягкую ткань, чувствуя тепло её тела через преграду. Закрыл глаза. Мы лежали так, соединённые — моим членом у её поясницы, моей рукой на её животе, нашими спинами и грудями, нашими дыханиями, которые постепенно синхронизировались. Она дышала ровно. Спокойно. Я слушал этот звук и не мог уснуть. Слишком много мыслей. Слишком близко. Но я лежал неподвижно, не разрушая эту хрупкую тишину. Я не знаю, через сколько заснул. Час? Два? Три? Проснулся я от внутреннего будильника — привычка, выработанная годами работы, когда нельзя спать больше четырех часов подряд. В камере было ещё темно, только дежурная лампа горела своим тусклым, серым светом. Она спала. Моя рука всё ещё лежала на её животе. Моё тело всё ещё прижималось к её спине. Член — уже мягкий — покоился у её поясницы, как остывшее оружие. Я осторожно, по сантиметру, убрал руку. Приподнялся на локте, заглянул ей в лицо — она не проснулась. Только ресницы дрогнули во сне. Я выскользнул из-под одеяла, бесшумно ступая босыми ногами по бетону. Собрал свою одежду — трусы, штаны, футболку — и оделся в коридоре, за закрытой дверью, чтобы не шуметь. Потом я зашёл в операторскую. Сел перед мониторами. На экране она спала, свернувшись калачиком на том месте, где только что лежал я. Моё тепло ещё оставалось на простынях.