Хозяин твоего танца

Мертвенно-бледный свет едва пробивался сквозь веки. Сначала я почувствовала тепло. Не жгучий жар позора, не ледяной укус бетона, а мягкое, обволакивающее тепло. Мои мышцы, скрученные часами агонии, медленно расслабились, откликаясь на непривычный комфорт. Дзинь... дзинь... Тихая, старинная мелодия, похожая на колыбельную, едва слышно вилась в воздухе. Колыбельная... в этом склепе? Я с трудом открыла глаза. Вместо холодного, щербатого бетона подо мной был мягкий матрас, накрытый чистым, шерстяным одеялом. Мое тело было облачено в свежую, грубую фланель — серую тунику и брюки, которые обволакивали кожу непривычной нежностью. Руки, которые еще недавно царапали камень, теперь лежали спокойно на чистом белье. Моя лодыжка... Я в панике потянулась к ней. Стальная цепь все еще была там, но металл больше не впивался в распухшую кожу. Вместо этого поверх воспаленного сустава виднелся аккуратный, белый бинт. Она была перевязана тщательно, почти ласково. Под ним чувствовалось легкое, прохладное жжение — мазь. Шок от увиденного пронзил меня сильнее любого удара. Бункер был чист. Ни единого пятнышка крови, ни пыли от контракта Марка. Моя камера превратилась в... комнату. Камеру, но с элементами человеческого быта. Маленькая, армейская кровать. Тумбочка, на которой стоял музыкальный ларец, играющий свою сладковатую мелодию. Я задыхалась от абсурдности ситуации. Это не пытка. Это... забота? От него? От человека с ртутными глазами и шрамом-змейкой, который говорил, что хочет меня сломать, пересоздать и заполнить своими руками? В ту же секунду постыдный, отвратительный пожар вспыхнул внизу живота. Моя киска, едва оправившись от предыдущего приступа возбуждения, снова отозвалась на этот сюрреалистичный кошмар. Она намокла, предательски пульсируя, словно мое тело воспринимало эту извращенную нежность как нечто... желанное. От прикосновений его рук к моей коже, от запаха антисептика, от этого тепла и заботы, которую он мне дал после часов унижения, что-то в моем животном нутре проснулось, отвечая не страхом, а... голодом. Я сжала зубы, до хруста в челюсти. Этого не может быть. Моя молния на позвоночнике словно завибрировала от внутреннего сопротивления. Это ловушка. И он знает, что он делает. Он ломает меня не болью, а её отсутствием. Он лишает меня ярости, чтобы посеять в ней зерна зависимости. Ненавидь его, Елена! — закричал голос в моей голове. — Ненавидь каждой клеткой своего тела! Но тело... тело было благодарно за тепло. Оно расслаблялось под слоем мази, рана перестала кровоточить, и это было первое настоящее облегчение за последние сутки. Мой мозг, измученный эфиром и стрессом, метался между отвращением и странным, опасным чувством... умиротворения. Он не убил меня. Он позаботился. Почему? Я попыталась подняться. Цепь звякнула, напомнив о себе, но теперь она казалась не такой тяжелой. Боль в лодыжке была притуплена. Я смогла сесть, обхватив колени руками. — Что... что это значит? — прошептала я в пустоту, голос дрожал. Я знала. Это значило, что он играл со мной. Что мои попытки заточить поднос он видел. Что мои мысли о его убийстве были для него лишь забавным спектаклем. Он давал мне ложную надежду, а потом смеялся над ней. А теперь... теперь он пытался заставить меня любить его, или, по крайней мере, зависеть от него. Отвращение к себе захлестнуло меня новой волной. Как я могла испытывать это... это постыдное желание, эту мягкость в ответ на его садизм? Как мое тело могло так предать меня? Я посмотрела на ларец, из которого лилась мелодия. Это был его подарок. Его извращенное проявление любви. И в этой мелодии я слышала не утешение, а приговор. Он превращал меня не в сломанную куклу. Он превращал меня в свою куклу, которую он будет чистить, кормить, лечить, а потом... снова ломать. Но теперь я знала его игру. Если он хочет, чтобы я играла роль благодарной и сломленной — я буду играть. Мои янтарные озера наполнились холодным, расчетливым блеском. Вспомнила все приемы, которым меня учили на сцене: как контролировать мимику, как управлять дыханием, как выразить отчаяние, даже если внутри бушует ярость. Я стану лучшей актрисой его самого больного спектакля. Я провела рукой по своему телу. По новой фланели. По забинтованной лодыжке. По своей молнии. Я чувствовала, как под всем этим, глубоко внутри, все еще тлел уголек этой проклятой похоти, но теперь я знала, как его использовать. Я превращу его в яд. Если он хочет, чтобы я желала его, я сделаю это своей смертельной приманкой. Он вернется. И когда он это сделает, он увидит женщину, которая, казалось бы, приняла свою участь. Которая, возможно, даже ждала его прикосновений. Но под этой маской будет скрываться хищник, который просто ждал идеального момента, чтобы перегрызть ему глотку. Колыбельная продолжала играть. Я закрыла глаза, позволяя звукам убаюкивать меня. Музыкальный ларец «Жизель» доигрывал последние такты, и его дребезжание походило на предсмертный хрип. Я сидела на краю кровати, вцепившись пальцами в мягкую фланель туники. Это тепло, эта чистота... они были хуже пытки. Он стер с меня следы моего сопротивления, он перевязал мою рану, он одел меня в свои вещи, превращая в послушную куклу еще до того, как я открыла глаза. Будь ты проклят, подонок. Гори в аду вместе со своими камерами, — выло всё моё существо, но губы оставались плотно сжатыми. Щелчок замка. Дверь отъехала в сторону, впуская полосу желтого света. Виктор вошел не спеша. В руках он нес поднос — настоящий, тяжелый, с глубокой тарелкой ароматного рагу и бокалом густого красного вина. Запах еды был настолько невыносимо прекрасным, что мой желудок предательски сжался, а во рту скопилась слюна. Но не только это. Моё тело... это проклятое, изменническое тело снова отозвалось на его появление. Почувствовала, как фланель брюк увлажняется между моих бедер. Жар поднимался от лодыжки выше, концентрируясь там, где я была наиболее уязвима. Это было физиологическое безумие: мой разум хотел выцарапать ему глаза, а плоть требовала, чтобы он подошел ближе. — Ты выглядишь намного лучше, птичка, — его голос был тихим, почти нежным, но от этого по коже бежали мурашки. — Фарфор должен быть чистым. Он поставил поднос на тумбочку прямо рядом с музыкальной шкатулкой. И тут я увидела её. Вилка. Обычная стальная вилка с четырьмя острыми зубцами лежала рядом с тарелкой. Она тускло блестела, отражая свет из коридора. Моё сердце забилось так сильно, что, казалось, оно сейчас проломит ребра. Это был мой шанс. Мой единственный, крохотный, стальной шанс на свободу. Виктор присел на край кровати. Матрас прогнулся, и я почувствовала его тяжесть. От него пахло дождем, озоном и тем самым едким табаком. Его ртутные глаза сканировали моё лицо, задерживаясь на губах. — Поешь, Елена. Я сам это готовил. Я не хочу, чтобы ты упала в обморок, когда начнется самое интересное. Он взял вилку, наколол кусочек сочного мяса и поднес к моим губам. Я смотрела на стальные зубцы всего в дюймах от своего лица. Могла бы вцепиться в его руку прямо сейчас, но он был слишком быстр, слишком силен. Нужно ждать. Нужно усыпить его бдительность. Я медленно открыла рот и приняла еду. Мясо таяло на языке, но для меня оно было со вкусом пепла. Я ела из его рук, позволяя ему думать, что его «забота» работает. Давай, мразь. Думай, что я сломалась. Думай, что я твоя. — Умница, — прошептал он. Его свободная рука — та самая, без фаланги мизинца — легла на моё колено. Я не вздрогнула. Напротив, я позволила своим ногам чуть-чуть разойтись под его ладонью. Я видела, как расширились его зрачки. Он чувствовал мой запах — запах страха, смешанный с тем самым постыдным, сладким ароматом возбуждения, который я не могла скрыть. Виктор отставил тарелку, но вилку положил на край подноса. Близко. Так близко к моей правой руке. — Тебе ведь нравится, когда я рядом, правда? Твой муж хотел тебя убить, а я подарил тебе жизнь. Я единственный, кто видит тебя настоящую. Он наклонился, прижимаясь своим лицом к моему. Его шрам на щеке коснулся моей кожи. Одной рукой он перехватил мои запястья, прижимая их к матрасу, а вторая рука начала медленно, уверенно подниматься по внутренней стороне моего бедра. Моя киска пульсировала, влага пропитала ткань. Я издала невольный, сдавленный стон, который он принял за удовольствие. Виктор низко зарычал, впиваясь в мои губы жестким, властным поцелуем. Он пах опасностью и властью, и на мгновение мой разум помутился — я ответила на поцелуй, сплетаясь с ним языками, отдаваясь этому темному, извращенному влечению. Но пока он, ослепленный своей победой и моим телом, массировал мою грудь, наваливаясь на меня всей массой, моя правая рука, которую он ослабил в порыве страсти, медленно, по сантиметру, ползла к краю тумбочки. Я чувствовала его твердость сквозь тонкую фланель брюк. Он был готов. Он хотел вскрыть меня прямо сейчас, забрать всё, что осталось. Его дыхание стало рваным, он уткнулся лицом в мою шею, прикусывая кожу рядом с молнией на позвоночнике. — Моя... — хрипел он. — Сейчас ты поймешь, для чего ты была создана... Пальцы моей правой руки коснулись холодного металла. Есть. Я сжала рукоять вилки так сильно, что костяшки побелели. Виктор рванул мои фланелевые брюки вниз, обнажая мои мокрые, дрожащие бедра. Он был на пике, он был уязвим, он верил моей дрожи и моим притворным стонам. Я закинула ноги ему на талию, притягивая его ближе, как будто в экстазе. Он приподнялся, чтобы вставить свои пальцы в меня, его ртутные глаза сияли торжеством. В этот момент я замахнулась. Я думала, он убьёт меня. Или изнасилует — тем же ножом, пальцами, членом. Я была готова к боли. Но не к этому. Он не стал раздеваться. Не стал прикасаться к себе. Он просто развёл мои колени — резко, грубо, игнорируя звон цепи, — и прижал холодную стальную рукоять вилки к моей промежности. Я замерла. Я была сухой. Мёртвой. Между ног — ни капли влаги, только страх, сжавший всё в комок. Меня тошнило. Не от вилки — от него. От того, что он смотрит туда, куда не имел права. От того, что моё тело не принадлежит мне. Рукоять была ледяной, шершавой — с мелкими зазубринами от дешёвого металла. Он провёл ею по моим половым губам — медленно, один раз, от входа до клитора. И я… я выгнулась. Не потому что хотела. Потому что тело отреагировало быстрее мозга. — Мокрая, — констатировал он. Его голос был спокоен, как на лекции по анатомии. — Ты мокрая, даже не тронутая мной. Одна только сталь — и твоя киска течёт. Я хотела сказать «нет». Хотела плюнуть ему в лицо. Вместо этого из горла вырвался сдавленный, постыдный стон. А потом моё тело предало меня окончательно. Из ниоткуда, из самого глубокого нутра, поднялась влага. Я не хотела этого. Я ненавидела это. Но влага текла — сама, без спроса, как слёзы, когда плачешь не от горя, а от бессилия. Я была мокрой. И мне было противно до рвоты. Он ввёл рукоять внутрь. Медленно. По сантиметру. Металл был холодным, безжалостным — он не грелся от моего жара. Я чувствовала каждую неровность, каждый микроскопический заусенец. Мои мышцы сжались, пытаясь вытолкнуть чужеродный предмет, но он надавил сильнее, и рукоять вошла до самого широкого места. — Это твой первый раз, — сказал он, глядя мне в глаза. — Не со мной. С вещью. Потому что ты пока не заслужила моего члена. Ты — вещь. И вещи трахают предметами. Он начал двигать вилкой — вперёд-назад, механически, без страсти. Я вцепилась в простыни, закусила губу до крови, но стоны вырывались помимо воли. Это было унизительно. Это было больно — сталь царапала изнутри. Но между этими царапинами, между вспышками стыда, прорывалось что-то ещё. Жар. Пульсация. Я кончила, когда он повернул рукоять внутри меня — резко, на девяносто градусов. В голове билась одна мысль: «нет, нет, нет, я не хочу, не хочу». Но тело не слушалось. Оно кончало. Оно выгибалось. Оно текло. Крик застрял в горле. Тело выгнулось дугой, бёдра свело судорогой, и из меня хлынуло — горячо, обильно, прямо на его пальцы, на вилку, на простыню. Я ненавидела его за это. Ненавидела себя. Ненавидела своё тело, которое отзывалось на унижение. Он выдернул вилку, поднёс к моему лицу. На зубцах блестело. — Посмотри, птичка. Это твоё первое признание. Ты кончила от стали. Не от ласки. Не от любви. От унижения и боли. Я смотрела на свои соки, стекающие по металлу, и понимала: он прав. Марк никогда не заставлял меня кончать. Я думала, я фригидна. Оказалось — мне просто не хватало жестокости. Меня вырвало бы, если бы в желудке что-то было. Но я не ела. Только сухой спазм, сжавший горло, и слёзы, которые я не заметила, пока они не потекли по щекам. Виктор облизал вилку — медленно, смакуя. — Солёная. Сладкая. Как я люблю. Он встал, поправил штаны. Член так и стоял колом, я видела его сквозь ткань, но он даже не расстегнул ширинку. — В следующий раз, когда замахнёшься на меня оружием, я войду в тебя не рукоятью. А лезвием. И посмотрю, кончишь ли ты от того, как сталь режет твою плоть изнутри. Он вышел. А я осталась лежать с раздвинутыми ногами, чувствуя, как из меня вытекает — смешиваясь с остатками смазки, тонкая струйка крови, вилка порвала нежно. Боль была сладкой. И это было хуже всего. Потому что сладкая боль — это то, чего я боялась больше, чем острой. Я закрыла глаза. Я не хотела этого. Я зажала руку между бёдер, чтобы остановить себя. Но тело требовало. Оно помнило сталь. Оно хотело повторения. Я ненавидела себя за то, что подчинилась. Я кончила от мысли о нём — уже без прикосновений, просто сжимая бёдра, кусая подушку, чтобы не закричать. И зарыдала в подушку, чтобы он не услышал. Это была не любовь. Это была наркомания. И первой дозой стала стальная рукоять. Я ненавидела его. Я ненавидела себя. Но низ живота всё ещё пульсировал.