Хозяин твоего танца

Я наблюдал за ней через мониторы уже сорок минут. Она сидела на бетонном полу тренировочного зала, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Манекен перед ней был изуродован до неузнаваемости — гель висел клочьями, синтетическая кровь засохла коркой на её лице, на шее, на пальцах, которыми она сжимала рукоять ножа. Нож всё ещё был в её руке. Она не выпустила его. Даже когда силы кончились, пальцы остались сжатыми на чёрной стали. Я увеличил картинку. Крупный план: её лицо. Глаза — пустые, с расширенными зрачками, без слёз, без страха. Только пустота. И где-то на самом дне этой пустоты — тёмный, голодный огонёк, который она сама ещё не осознавала. Я знал этот огонёк. Он загорается в тот момент, когда человек понимает, что может убивать. И что ему это не противно. Она не плакала. Не дрожала. Просто сидела и дышала — ровно, глубоко, как после тяжёлого танца. Я оставил её там на час. Пусть привыкает. Пусть чувствует запах крови — даже ненастоящей — на своей коже. Пусть учится не сходить с ума от тишины после того, как вонзила нож в плоть. Пусть запоминает это состояние: пустоту, которая приходит после насилия. Потому что когда она в первый раз убьёт по-настоящему, пустота будет глубже. И к ней нужно быть готовой. Я докурил, затушил окурок о подошву ботинка. Встал, спустился в зал. Дверь лязгнула. Она подняла голову. Не вздрогнула. Не испугалась. Просто посмотрела на меня усталыми, мутными глазами. На её губах запеклась искусственная кровь — ярко-красная, почти как настоящая. Она не вытерла её. — Вставай, — сказал я. Она встала. Ноги дрожали, но она держалась. Нож выпал из её пальцев, звякнул о бетон. Я подошёл, поднял его, вытер о штанину, убрал в ножны на поясе. — Ты справилась, — сказал я. — Не идеально, но для первого раза — хорошо. Ты била в сонную артерию семь раз из десяти. Остальные три пришлись на трахею и позвоночник. Завтра исправим. — Я не убивала, — ответила она. Голос был сухим, хриплым. — Это был гель. — Сегодня гель. Завтра — манекен с лицом твоего мужа. А через неделю — он сам. Она замолчала. Я взял её за руку — она не отдёрнула. Её пальцы были ледяными, липкими от синтетической крови. Я повёл её в душ. Она шла за мной, как сомнамбула. Босая, в рваной тунике, вся в красных разводах. В душевой я включил свет. Яркий, белый, безжалостный. Она зажмурилась на секунду, потом открыла глаза. — Раздевайся, — сказал я. Она не двинулась. Я подошёл и раздел её сам. Стянул тунику через голову — ткань прилипла к телу, пришлось тянуть. Бросил на пол. Штаны — следом, стянул вместе с трусами. Она стояла передо мной голая, вся в красных разводах, и не прикрывалась. Уже не стеснялась. Или уже не было сил. Я осмотрел её. Синяки на бёдрах — мои пальцы. След от укуса на плече — тоже мои зубы. И новое — маленькая царапина на предплечье, где она задела себя ножом, когда била манекен. Кровь уже запеклась. Пустяк. Я провёл пальцем по царапине — она вздрогнула, но не отстранилась. — Больно? — спросил я. — Нет, — сказала она. — Хорошо. Значит, будешь осторожнее завтра. Я включил воду. Тёплую, почти горячую. Пар поднялся к потолку, зеркала запотели. — Стой, — сказал я. Взял мочалку, намылил. Жёсткую, почти абразивную — я специально такие покупал. Она должна чувствовать, что её моют. Не ласкают. Не нежничают. Моют, как моют инструмент после работы. Я провёл мочалкой по её шее — она запрокинула голову, подставляясь под воду. По плечам — красная вода потекла по ключицам, по груди. Я мыл её методично, без страсти. Грудь — быстрыми круговыми движениями. Живот — сверху вниз. Бёдра — особенно тщательно, там, где кровь засохла коркой. — Раздвинь ноги, — сказал я. Она раздвинула. Не смущаясь. Не стесняясь. Как приказали. Я провёл мочалкой между ног — один раз, жёстко, вытирая остатки крови. Она закусила губу, но не застонала. — Терпи, — сказал я. — Чистота — это дисциплина. Закончив, я выключил воду. Завернул её в большое махровое полотенце — как ребёнка. Вытер лицо — плавными движениями, от лба к подбородку. Вытер волосы — промокнул, не тряся. Вытер руки — каждый палец отдельно. Она стояла, голая под полотенцем, и смотрела на меня. В её глазах не было благодарности. Только пустота. И тот самый огонёк — глубоко, на дне. — Идём, — сказал я. Я повёл её в камеру. Уложил на кровать. Снял с неё полотенце — она осталась голой, но я натянул одеяло до подбородка. — Лежи, — сказал я. — Я скоро вернусь. Я вышел. В коридоре закурил. Сделал несколько глубоких затяжек, выпуская дым в вентиляцию. Руки почти не дрожали. Почти. Я вернулся через десять минут. Она лежала в той же позе, смотрела в потолок. Я сел на край кровати, взял её руку, поднёс к лицу. Понюхал. Пахло мылом и чистотой. Ни следа крови. Хорошо. Я положил её руку обратно на одеяло. — Завтра мы повторим, — сказал я. — Но теперь ты будешь не просто бить в неподвижную мишень. Я буду двигаться. Ты будешь угадывать траекторию. Будешь бить на опережение. — Зачем? — спросила она. — Я уже умею. — Ты умеешь втыкать нож в гель, который не сопротивляется. Завтра ты начнёшь учиться втыкать нож в цель, которая двигается. Послезавтра — в цель, которая защищается. А через неделю — в цель, которая твой муж. Он не будет стоять на месте. Он будет убегать. Кричать. Звать на помощь. Ты должна быть готова. Она закрыла глаза. Я подумал, что она заснула. Но через минуту она сказала: — Я боюсь, что не смогу. — Сможешь, — сказал я. — Не ради меня. Ради себя. Ради той Елены, которую он похоронил заживо. Она открыла глаза, посмотрела на меня. Впервые за вечер — не пустым взглядом. В нём было что-то похожее на надежду. Или на любопытство. Или на страх перед собой. — А если я не хочу? — спросила она тихо. Я наклонился, поцеловал её в лоб. Губы коснулись влажной, горячей кожи. Она пахла чистотой — и мной. Озоном и табаком, который пропитал её за эти дни. — Ты хочешь, — сказал я. — Просто ещё не знаешь об этом. Но твоё тело знает. Оно вспомнит завтра, когда ты снова возьмёшь нож. Когда почувствуешь, как сталь входит в плоть. Когда увидишь кровь. Оно вспомнит, как намокло сегодня. И захочет снова. Она не ответила. Отвернулась к стене. Я встал, поправил одеяло, укрыл её до подбородка. Выключил свет. — Спи, птичка. Я вышел из камеры, задвинул засов. Прошёл в операторскую, сел в кресло, закурил. Включил мониторы. На экране она лежала неподвижно, свернувшись калачиком. Я смотрел на неё, на её лицо, на её плечи, на одеяло, которое поднялось и опускалось в такт дыханию. Потом её рука скользнула под одеяло. Я замер. Она не спала. Она ждала, когда я уйду. Я смотрел, не моргая. Её пальцы двигались быстро, почти судорожно. Она кусала подушку, чтобы не застонать — я видел, как напряглись её челюсти. Её бёдра сжались, выгнулись, замерли на секунду, потом обмякли. Она кончила. Я видел это по тому, как свело её пальцы на одеяле, как выгнулась спина, как закусила губу, чтобы не закричать. Она не плакала после. Просто лежала, глядя в потолок, тяжело дыша. Я докурил, затушил окурок. Встал, подошёл к оружейному шкафу. Достал нож — тот самый, чёрный, с идеальным балансом. Провёл пальцем по лезвию — острый, бреет волос. — Завтра, — сказал я, глядя на её спящее лицо на мониторе. — Завтра ты начнёшь убивать по-настоящему. И ты кончишь не от своих пальцев. А от того, как я войду в тебя после того, как ты вонзишь нож в первый раз. Я положил нож на стол, рядом с клавиатурой. Лёг на койку в углу операторской, не раздеваясь. Закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла она. Её рука под одеялом. Её сжатые бёдра. Её закушенная губа. Её тихий, задушенный стон. Я заснул с ножом в руке.