Хозяин твоего танца

Я проснулась от тишины. Не от звука. От его отсутствия. Вентиляция не гудела — отключилась, или я просто перестала её слышать. В камере было тихо, как в склепе. Только моё дыхание и редкие капли воды, падающие где-то за стеной. Я открыла глаза. Серый свет дежурной лампы резал зрачки. Я зажмурилась, потом открыла снова. Повернула голову. На тумбочке лежала одежда. Чистая. Сложенная стопкой. Серая фланелевая туника. Такие же штаны. И новые трусы — белые, хлопковые, пахнущие порошком. Рядом — полотенце, сложенное треугольником. И стакан с водой. Я села на кровати, одеяло сползло, открывая голую грудь. Я не прикрылась — в камере никого не было. Только камеры. Чёрные глаза объективов смотрели на меня отовсюду, но я уже привыкла. Или перестала замечать. Я взяла стакан, сделала глоток. Вода была тёплой, с лёгким привкусом металла — из труб. Я пила медленно, маленькими глотками, чувствуя, как жидкость стекает по горлу в пустой желудок. Потом поставила стакан на место, взяла трусы. Новые, белые, хлопковые. Я поднесла их к лицу, вдохнула. Пахло чистотой. Ни озоном, ни табаком. Только порошком и свежестью. Он приносил одежду, пока я спала. Заходил в камеру, пока я была без сознания, раздевал меня (или не раздевал — я и так спала голой), оставлял чистое бельё на тумбочке. И уходил. Ни звука. Ни следа. Только аккуратно сложенная ткань, чтобы я проснулась и поняла: он был здесь. Он рядом. Он заботится. Я надела трусы. Потом тунику, штаны. Ткань была мягкой, приятной к телу. Не как та рванина, в которой я вчера резала манекен. Вчера. Я закрыла глаза, и передо мной снова встала картина: нож в руке, гель под лезвием, синтетическая кровь, брызнувшая на лицо. И его голос за спиной: «Бей. Сильнее. Ещё». Я замерла, прислушиваясь к себе. Низ живота сжался — не от страха. Не от боли. От того, что я вспомнила, как он стоял за моей спиной, прижимался грудью к моим лопаткам, дышал мне в шею. Как его член упирался мне в поясницу, твёрдый, горячий, через ткань штанов. Его голос — низкий, спокойный, не терпящий возражений. «Бей». И я била. Я не хотела вспоминать. Но тело помнило. Оно текло. Прямо сейчас, пока я сидела на кровати в чистой одежде, влага проступила на новых трусах, пропитывая хлопок. Я сжала бёдра, попыталась думать о чём-то другом. О Марке. О его улыбке на похоронах. О контракте, который он подписал. О гробе с моим фото. О пустом гробе, который закапывали в землю, пока я лежала на бетонном полу. Но низ живота пульсировал в такт сердцу. Клитор стал твёрдым, болезненно чувствительным. Я легла на спину, раздвинула ноги, закрыла глаза. Я не хотела этого. Я ненавидела себя за каждую мысль. Но рука уже скользнула под одеяло, под резинку трусов. Я провела пальцем по клитору — один раз, лёгким движением. И чуть не закричала. Чувствительность была бешеной — каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом, идущим от клитора к позвоночнику, от позвоночника к затылку. Я представила его не руки. Я представила вилку. Холодную сталь, которая вошла в меня в первый раз. Его голос: «Кончай». И я кончила тогда — против воли, с криком, заливая простыни. Я вспомнила его голос сегодня: «Бей. Сильнее. Ещё». Как он стоял за моей спиной, и я чувствовала его дыхание на своей шее, его член у поясницы. Как моё тело намокало от одного его присутствия, не от прикосновений. Просто от того, что он был рядом. Что он смотрел. Что он командовал. Я кончила быстро — судорога свела бёдра, я выгнулась дугой, закусила губу, чтобы не застонать. Спазмы прошли по телу, оставляя после себя пустоту и влагу на пальцах. Я лежала, тяжело дыша, и смотрела в потолок. Капли на сером бетоне складывались в пятна, похожие на лица. Я видела Марка. Видела его улыбку. Потом лицо менялось, становилось другим — острые скулы, шрам-змейка на щеке, ртутные глаза. Я закрыла глаза, но лицо не исчезло. Он был здесь. В моей голове. В моём теле. В моём запахе, который смешался с его. — Что ты со мной сделал? — прошептала я в пустоту. Ответа не было. Только гул вентиляции — она снова включилась, или я просто начала её слышать. Я вытерла руку о простыню. Посмотрела на свои пальцы — прозрачные, блестящие, тянущиеся нити. Я поднесла их к лицу, лизнула. Солёная. Сладкая. Как он говорил, когда облизывал вилку. Я свернулась калачиком, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Тело всё ещё дрожало — от оргазма, от холода, от того, что я снова была одна. Я вспомнила, как он мыл меня в душе. Жёсткая мочалка, его руки на моём теле, без нежности, без ласки — просто чистота. Как он раздвинул мои ноги и провёл мочалкой между ними — быстро, грубо, не останавливаясь. Как я закусила губу, чтобы не застонать. Не от удовольствия — от унижения. Но тело отозвалось на унижение так же, как отозвалось на вилку. Я кончила от этого воспоминания — уже не прикасаясь к себе, просто сжимая бёдра, кусая подушку. — Ненавижу, — прошептала я. — Ненавижу тебя. Ненавижу себя. Но низ живота пульсировал в такт сердцу, и я знала: это ложь. Я не ненавидела. Я хотела. Хотела, чтобы он вернулся. Хотела, чтобы он снова встал за моей спиной, прижался грудью к лопаткам, вложил нож в мою руку и прошептал: «Бей. Сильнее. Ещё». Я зарылась лицом в подушку и заплакала. Тихо, беззвучно, чтобы он не услышал через камеры. Слёзы текли по щекам, капали на серую фланель, оставляя тёмные пятна. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть видит. Пусть знает, что я ещё живая. Что он ещё не убил меня окончательно. Но я знала, что это неправда. Старая Елена, та, что танцевала на сцене Большого, умерла в тот момент, когда он ввёл в меня вилку. А новая — та, что сейчас лежала в мокрой постели, истекающая, дрожащая, пустая — принадлежала ему. Полностью. Без остатка. Я закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, душный, полный ножей, вилок, синтетической крови и ртутных глаз, которые смотрели на меня из темноты. Мне снился Виктор. Он стоял в тренировочном зале, одетый, с ножом в руке. Шрам-змейка на щеке пульсировал в такт его дыханию. Он смотрел на меня и не улыбался. — Ты моя, — сказал он. — Всегда была моей. С того дождя в Париже. Я хотела ответить, но не могла. Я стояла перед ним, голая, с ножом в руке — тем самым, чёрным, с идеальным балансом. И чувствовала, как между ног течёт. — Ударь меня, — сказал он. — Ударь, если сможешь. Я замахнулась. Нож вошёл ему в грудь — легко, как в масло. Кровь брызнула мне на лицо. Он не вскрикнул. Не упал. Только посмотрел на меня своими ртутными глазами. — Кончила? — спросил он. Я проснулась с криком. В камере было тихо. Только вентиляция гудела. Я сидела на кровати, мокрая от пота и слёз, и тяжело дышала. Я опустила руку вниз — трусы промокли насквозь. Я кончила во сне. От того, как вонзила нож ему в грудь. От того, как он смотрел на меня, умирая. Или не умирая. — Что ты со мной сделал? — прошептала я в третий раз. Ответа не было. Только гул вентиляции. Я легла обратно, свернулась калачиком, зарылась лицом в подушку. Она пахла озоном и табаком — его запахом. Я вдыхала его, пока не заснула снова — без снов, в чёрную, глухую пустоту.