Хозяин твоего танца

Сегодня тренировка была другой. Он привёл меня в зал, где я раньше не была. В центре, на рельсах, двигались мишени — металлические конструкции с подвешенными манекенами. Они скользили, меняли траекторию, скорость, направление. Одни двигались плавно, как люди на прогулке. Другие — рывками, как убегающие. Третьи — зигзагами, уклоняясь. — Это твой новый противник, — сказал он. — Не мясо. Живой. Движущийся. Я сжала нож. — Начинай, — сказал он. Я подошла к первой мишени. Она двигалась медленно. Я замахнулась, вонзила нож в сонную артерию. Синтетическая кровь брызнула на лицо. — Хорошо, — сказал он. — Следующая. Вторая двигалась быстрее. Я промахнулась — нож скользнул по шее. Кровь не потекла. — Ещё, — сказал он. Я ударила снова. Попала. Третья двигалась рывками. Я промахнулась трижды, прежде чем нож вошёл в цель. — Ты медленно реагируешь, — сказал он. — Противник не будет ждать. Он будет убегать. Уклоняться. Атаковать. Бей на опережение. Я кивнула. Вытерла пот. Мы тренировались час. Два. Три. Я била мишени, пока руки не заболели, пока нож не начал выскальзывать из пальцев. Я попала в девяносто процентов. Иногда с первого раза. Иногда с третьего. Но я не останавливалась. — Достаточно, — сказал он. Я опустилась на пол, прислонилась к стене. Тяжело дышала. Пот капал с лица, смешиваясь с синтетической кровью. Он подошёл ко мне. Сел рядом на корточки. Смотрел. — Ты злая сегодня, — сказал он. Я не ответила. — Что случилось? — Ничего. — Ты врёшь. Он подвинулся ближе. Я почувствовала его запах — табак, озон, пот. — Не подходи, — сказала я. — Почему? — Потому что не хочу. Он усмехнулся. Шрам-змейка дернулся. — Чего ты боишься, птичка? — Тебя. — Меня? Или себя? Я не ответила. Он протянул руку, коснулся моего лица. Я отшатнулась. — Не трогай меня. — А если я захочу? — Я сказала — не трогай. Он не убрал руку. Провёл пальцами по моей щеке, спустился к шее. — Ты холодная, — сказал он. — Сухая. Что случилось с моей мокрой птичкой? — Умерла, — сказала я. — Жаль, — сказал он. — Мне нравилась та. Он придвинулся ещё ближе. Его колено упёрлось в моё бедро. Член — твёрдый, горячий — прижался к моему боку. — Отодвинься, — сказала я. — Нет. — Отодвинься, иначе… — Иначе что? Он одной рукой взял меня за подбородок, приподнял лицо. Другой — скользнул по животу, спустился ниже. Нащупал через ткань штанов промежность. — Сухая, — сказал он. — Как пустыня. — Я сказала — не трогай. — А я сказал — хочу. Я попыталась оттолкнуть его. Он перехватил мои запястья, прижал к стене над головой. Нож выпал из руки? Нет — я всё ещё держала его. Я сжимала нож, когда он прижимал меня к стене. Я сжимала нож, когда он трогал меня. — Отпусти, — сказала я. — Нет. Он прижался ко мне всем телом. Губы коснулись моей шеи. Он кусал — не больно, но настойчиво. Я чувствовала его язык, его дыхание, его зубы. — Отпусти, — повторила я. — Нет. — Отпусти, сука! Я рванулась. Рванулась так сильно, что он потерял равновесие. Его хватка ослабла. Моя рука — с ножом — вырвалась. Я не целилась. Я просто рванулась. Нож вошёл ему под левую ключицу. Глубоко. Почти по рукоять. Я почувствовала, как лезвие скребёт по кости. Как его тело дёргается. Как его дыхание обрывается. Кровь брызнула — тёмно-красная, горячая, густая. Она залила мои пальцы, его грудь, мою тунику. — Птичка, — сказал он. Он упал. Не красиво. Не кинематографично. Просто — как куль с мясом. Колени ударились о бетон. Потом бок. Потом голова. Глаза закрылись ещё до того, как тело коснулось пола. Я смотрела на нож в его груди. На кровь. На свои руки. — Нет, — прошептала я. Губы не слушались. Язык прилип к нёбу. — Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет! Я упала рядом с ним. На колени. В лужу крови. Она была горячей. Она была везде — на моих руках, на моей тунике, на моих джинсах, на моём лице. Я не помнила, как она туда попала. — Птичка, — сказал он. Он не говорил. Я слышала? Мне показалось? Это был его голос или просто шум в голове? — Открой глаза! — закричала я. — Открой глаза! Открой глаза, пожалуйста! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Он не открывал. Я схватила его за плечи, начала трясти. Его голова моталась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы. — Не смей! — кричала я. — Не смей закрывать глаза! Ты слышишь меня?! Не смей! Кровь текла. Не останавливалась. Я зажала рану руками, надавила. Кровь сочилась сквозь пальцы, тёплая, липкая. Я чувствовала её запах. Медь. Железо. Жизнь. — Нет, нет, нет, нет, нет, — повторяла я. — Только не умирай. Только не умирай, пожалуйста. Я не хотела. Я не хотела! Это случайно! Ты виноват! Ты прижал меня к стене! Ты не слушался! Я не хотела! Слова вылетали сами, бессвязные, рваные. Я не знала, что говорю. Я просто говорила, чтобы не слышать тишину. — Птичка, — сказал он снова. Или не он. Или просто ветер в вентиляции. — Я люблю тебя! — закричала я. — Ты слышишь? Я люблю тебя! Я не говорила этого раньше, потому что боялась! Я боялась, что ты используешь это против меня! Но я люблю тебя! Я люблю тебя, сука! Не умирай! Я плакала. Я не помнила, когда начала плакать. Слёзы текли по лицу, капали на его грудь, смешивались с кровью. Я не вытирала их. Я не могла убрать руки от раны. — Пожалуйста, — шептала я. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я сделаю всё, что ты скажешь. Буду убивать. Буду тренироваться. Буду терпеть. Буду твоей. Просто не умирай. Пожалуйста. Прошу тебя. Умоляю. Я не знала, кому говорю. Ему. Богу. Стенам. Никому. Всем. — Ты не можешь умереть, — сказала я. — Ты — единственный, кто у меня есть. Единственный, кто видит меня. Единственный, кому не всё равно. Даже если ты чудовище. Даже если ты псих. Даже если ты конченый. Ты мой. И я твоя. Не умирай. Я прижалась лицом к его груди. Кровь была везде. Она заливала мои волосы, мои щёки, мои губы. Я чувствовала её вкус. Солёная. Сладкая. Как он говорил. — Ты не можешь оставить меня одну, — прошептала я. — Не после всего. Не после того, что сделал. Ты сломал меня. Ты собрал меня заново. Ты сделал меня убийцей. А теперь хочешь уйти? Нет. Нет. Я не позволю. Я подняла голову. Посмотрела на его лицо. Бледное. Белое, как бумага. Губы синие. Глаза закрыты. — Открой глаза, — сказала я. — Открой глаза, слышишь? Я тебе приказываю. Ты всегда приказывал мне. Теперь я приказываю тебе. Открой глаза! Он не открывал. — Открой глаза, сука! — закричала я. — Открой глаза, я сказала! Ты не имеешь права умирать! Ты не можешь умереть! Ты слишком сильный! Ты слишком живучий! Ты — тот, кто похитил меня! Тот, кто приковал цепью! Тот, кто заставил меня убить! Ты не можешь умереть от такого маленького пореза! Я засмеялась. Истерично. Громко. Потом заплакала снова. — Это даже не сонная артерия, — сказала я. — Я промахнулась. Я всегда промахиваюсь, когда ты рядом. Потому что не хочу тебя убивать. Потому что не могу. Потому что люблю. А теперь ты умираешь из-за того, что я не хотела тебя убивать? Это нечестно. Это нечестно! Я ударила его по щеке. Слабо. Потом сильнее. — Не умирай! — кричала я. — Не умирай! Не умирай! Не умирай! Он не реагировал. Я закрыла глаза. Голова кружилась. Комната плыла. Кровь — везде. На мне. На нём. На полу. Я не знала, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Часы? — Я не выживу без тебя, — прошептала я. — Ты слышишь? Я не выживу. Без тебя я сойду с ума. Закроюсь в камере. Перережу себе вены. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я умерла следом? Я взяла его за руку. Сжала. Пальцы были холодными, неподвижными. — Если ты умрёшь, — сказала я, — я убью себя. Прямо здесь. Этим же ножом. Мы умрём вместе. Ты хотел владеть мной даже мёртвой? Получи. Но лучше останься живым. Пожалуйста. Я наклонилась, поцеловала его в губы. Они были холодными. Мёртвыми. Я целовала их, пока они не стали тёплыми от моих слёз. — Вернись, — шептала я. — Вернись ко мне. Пожалуйста. Вернись. И вдруг — я почувствовала. Слабое движение. Его губы шевельнулись под моими. Его пальцы сжали мою руку. — Птичка, — прошептал он. Я открыла глаза. Он смотрел на меня. Мутно. Больно. Но смотрел. — Ты живой, — сказала я. — Ты… кричала, — сказал он. Голос был слабым, хриплым. — Я слышал… даже сквозь темноту. — Заткнись, — сказала я. Я снова заплакала. Но теперь — от облегчения. Прижалась к нему, обняла, зарылась лицом в его шею. Кровь всё ещё текла, но уже не так сильно. Я держала его, как самого дорогого человека в мире. Потому что он и был самым дорогим. Единственным. — Ты живой, — повторяла я. — Ты живой. Ты живой. Ты живой. — Почти, — сказал он. — Ещё немного — и нет. — Не смей, — сказала я. — Не смей умирать после того, как я сказала, что люблю тебя. Он слабо усмехнулся. Шрам-змейка дёрнулся. — Ты… правда любишь? — Заткнись, — сказала я. — Сейчас не время. Он закашлялся. Кровь показалась на губах. — Нужно… зашить, — сказал он. — В операторской… — Я знаю, — сказала я. — Я помогу тебе. Я взяла его руку, положила себе на плечо. Сама обхватила его за талию. — Вставай, — сказала я. — Не могу, — сказал он. — Сможешь. Я подняла его. Сил почти не было, но я держала. Он опёрся на меня, тяжело дыша. — Не умирай по дороге, — сказала я. — Постараюсь, — сказал он. Мы пошли. Медленно. Шаг за шагом. Кровь капала на пол. Я смотрела на неё и не боялась. Я смотрела на него и понимала, что готова идти за ним куда угодно. Даже в ад. Потому что без него ад был уже здесь.