Глава 20. Тень
13 июня 2026 г., 17:38
Она дотащила меня до операторской.
Я помнил это смутно, сквозь темноту, которая наваливалась на глаза. Её плечо под моей рукой. Её дыхание — сбивчивое, тяжёлое. Моя кровь, капающая на пол. Кап. Кап. Кап.
— Не умирай, — шептала она. — Пожалуйста, не умирай.
Я хотел ответить, но не мог. Губы не слушались.
Она открыла дверь, завела меня внутрь. Подвела к узкой армейской койке в углу. Помогла лечь. Я рухнул на матрас, и темнота накрыла меня с головой.
Я пришёл в себя от боли.
Острая, режущая. Она разрывала тьму, как молния. Я открыл глаза.
Она сидела рядом на корточках, склонившись над моей грудью. В руках — иглодержатель и нить. Пальцы дрожали.
— Что ты делаешь? — спросил я. Голос был чужим, слабым.
— Зашиваю тебя, — сказала она. — Не двигайся.
— Ты умеешь?
— Нет. Но научусь.
Она вколола иглу в кожу. Я зашипел.
— Терпи, — сказала она.
— Больно.
— Знаю. Потерпи.
Она зашивала. Криво. Непрофессионально. Но старательно. Иголка входила в кожу, она затягивала нитку, завязывала узел. Руки тряслись.
— Ты так убьёшь меня быстрее, чем кровопотеря, — сказал я.
— Заткнись, — сказала она. — Я стараюсь.
Она плакала. Слёзы текли по её лицу, капали на мою грудь. Я чувствовал их — тёплые, солёные. Они смешивались с кровью.
— Ты плачешь, — сказал я.
— Не твоё дело, — сказала она.
— Моё, — сказал я. — Я — тот, кого ты зашиваешь.
— Ты — тот, кого я чуть не убила, — сказала она.
— Но не убила.
— Повезло тебе.
Она затянула очередной узел, откусила нитку. Посмотрела на свою работу. Криво. Неровно. Но рана была закрыта. Кровь почти не текла.
— Готово, — сказала она.
Она вытерла руки о штаны. Они были красными. Моей кровью.
— Спасибо, — сказал я.
— Не благодари, — сказала она. — Я не ради тебя это делала.
— А ради кого?
— Ради себя. Чтобы не спать потом с чувством вины.
Она отвернулась, вытерла лицо рукавом. Вся туника была в крови. Моей.
— Птичка, — сказал я.
— Что?
— Ты спасла меня.
— Я чуть не убила тебя, — сказала она. — Зашила — это не спасла. Это исправила свою ошибку.
— Ты могла не зашивать. Могла дать мне умереть. И была бы свободна.
Она повернулась ко мне. В её глазах горела злость. И что-то ещё.
— Свободна? — сказала она. — Свободна от чего? От тебя? Я никогда не буду свободна от тебя. Ты сделал меня такой.
— Какой?
— Зависимой. Сломленной. Живой. Не знаю.
Она села на пол, прислонилась спиной к стене. Обхватила колени руками.
— Ты не должна сидеть на полу, — сказал я.
— Не учи меня, что я должна делать.
— Ты замерзнешь.
— Мне всё равно.
Я смотрел на неё. Она смотрела в стену.
— Иди сюда, — сказал я.
— Нет.
— Иди.
Она не двигалась.
— Ты меня слышишь? — сказал я. — Иди сюда.
Она встала, подошла. Встала рядом с койкой, глядя на меня сверху вниз.
— Ложись, — сказал я.
— Я не буду с тобой спать.
— Я не предлагаю спать. Я предлагаю лечь. Ты устала. Ты спасла мне жизнь. Ты имеешь право отдохнуть.
Она помолчала секунду. Потом легла рядом, осторожно, чтобы не задеть мою рану. Не прижималась. Лежала на краю, готовая вскочить.
— Не бойся, — сказал я. — Я не кусаюсь.
— Ты уже всё, что мог, сделал, — сказала она. — И чуть не умер.
— Но не умер.
— Повезло тебе.
— Не везение. Ты.
Она не ответила. Закрыла глаза. Я смотрел на её лицо — бледное, уставшее, с красными глазами.
— Спи, птичка, — сказал я.
— Это ты спи, — сказала она. — Ты потерял много крови.
— Вместе.
Она не ответила. Через минуту её дыхание стало ровным.
Я закрыл глаза.
Я проснулся через несколько часов.
Она не спала. Сидела на стуле, который притащила откуда-то, и смотрела на меня.
— Ты не спала? — спросил я.
— Не хотела, чтобы ты умер во сне, — сказала она.
— Я не умер бы.
— Ты не знаешь.
— Знаю. Ты хорошо зашила.
Она усмехнулась.
— Криво.
— Но крепко.
Она встала, подошла, потрогала мою грудь. Провела пальцами по шву. Я не вздрогнул.
— Заживает, — сказала она.
— Спасибо тебе.
— Я уже сказала — не благодари.
— А что ты хочешь, чтобы я сказал?
— Ничего. Молчи.
Я смотрел на неё. Она смотрела на мою рану.
— Ты не спросишь, почему я не хотела, чтобы ты умер? — сказала она.
— Я знаю почему, — сказал я.
— Откуда?
— Ты кричала это, когда я умирал.
Она замерла.
— Что я кричала?
— Ты знаешь.
Она покраснела. Отвернулась.
— Это ничего не значит, — сказала она. — Я была в панике. Я не контролировала себя.
— Ты говорила правду.
— Я не знаю, что я говорила. Я ничего не помню.
— Врёшь.
— Не твоё дело.
Она отошла к столу, взяла бинты, вернулась. Начала перематывать мою грудь. Молча.
— Птичка, — сказал я.
— Не называй меня так.
— Ты любишь меня.
Она замерла. Потом продолжила перевязывать. Руки дрожали.
— Не говори того, чего не знаешь, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты ничего не знаешь.
— Я знаю, что ты кричала: «Я люблю тебя, не умирай».
Она резко затянула бинт. Я зашипел от боли.
— Осторожнее, — сказал я.
— Заткнись.
— Ты ударила меня.
— Поделом.
Она закончила перевязку, отошла к стене. Села на стул, сложила руки на груди.
— Тебе нужно поесть, — сказала она.
— Ты тоже, — сказал я.
— Я не голодна.
— Врёшь.
— Не твоё дело.
Она встала, вышла из операторской. Вернулась через десять минут с подносом. Суп. Хлеб. Чай. Поставила на стол.
— Ешь, — сказала она.
— Ты первая, — сказал я.
— Я не буду есть, пока ты не поешь.
— Тогда мы оба умрём с голоду.
Она вздохнула. Села, взяла ложку, отхлебнула суп. Потом поставила.
— Доволен? — спросила она.
— Нет. Ешь дальше.
— Я не хочу.
— А я хочу, чтобы ты ела.
Она посмотрела на меня. В её глазах была злость. Но она взяла ложку и начала есть.
— Ты невыносима, — сказал я.
— Ты тоже, — сказала она.
Я улыбнулся. Она не улыбнулась.
Но я видел — она смягчилась.
На пятый день я смог сидеть.
Она принесла еду. Суп. Хлеб. Чай. Я ел сам. Она смотрела.
— Ты поправляешься, — сказала она.
— Благодаря тебе, — сказал я.
— Не говори так.
— Почему?
— Потому что я не хочу это слышать.
— А что ты хочешь слышать?
— Ничего.
— Ты невыносима, — сказал я.
— Ты уже говорил.
Она убрала посуду, села на стул. Сложила руки на коленях.
— Ты хотела меня убить, — сказал я.
— Да, — сказала она. — После того убийства. Я планировала.
— Знаю.
— Откуда?
— Ты стала холодной. Отстранённой. Не давала прикасаться к тебе. Я думал, что ты просто испугалась. А ты планировала мою смерть.
— Да, — сказала она. — Но теперь не планирую.
— Почему?
— Потому что не могу.
— Не можешь или не хочешь?
Она посмотрела на меня. Долго.
— Не знаю, — сказала она.
— Знаешь, — сказал я.
— Отвали.
Я усмехнулся. Она не улыбнулась.
Но я видел — она не врала.
Она не знала. Или знала, но не хотела признаваться.
— Птичка, — сказал я.
— Что?
— Спасибо, что не дала мне умереть.
Она отвернулась.
— Заткнись, — сказала она.
Но голос дрожал.
