Глава 21. Птичка
16 июня 2026 г., 09:40
Он спал.
Я сидела на стуле в углу операторской, поджав ноги, и смотрела на него. Его грудь — перевязанная, с моими кривыми швами — поднималась и опускалась. Ровно. Спокойно.
Я вставала несколько раз за ночь. Проверяла бинты. Щупала лоб. Слушала дыхание. Всё нормально.
Он не просыпался.
Я садилась обратно, смотрела, ждала. Чего — не знала.
Утром он открыл глаза. Посмотрел на меня. Я сидела на стуле, сложив руки на коленях.
— Ты не спала, — сказал он. Не вопрос — утверждение.
— Спала, — сказала я. — Чуток.
— Врёшь. Под глазами круги.
— Ты плохо видишь. Ты ранен.
— Глаза не ранены.
Я промолчала. Он не стал спорить.
Я помогла ему сесть, подложила подушку. Потом сходила на кухню, разогрела бульон. Принесла кружку.
— Пей, — сказала я.
Он взял кружку, отпил. Потом поставил на тумбочку.
— Ты сегодня злая, — сказал он.
— Я всегда злая.
— Нет. Раньше ты была просто холодной. А сейчас злая. В чём разница?
— Холодная — это когда ничего не чувствуешь. Злая — когда чувствуешь, но не хочешь показывать.
— И что ты чувствуешь?
— Злость.
— На кого?
— На тебя. На себя. На этот бункер. На то, что я не могу уйти.
— Ты можешь уйти.
— Куда? — спросила я. — Меня похоронили. Меня нет. Я фантом.
— Ты птичка. У птиц есть крылья.
— Ты их сломал.
— Я их вылечил. Ты летаешь. Ты убиваешь. Ты свободна.
— В бетонной клетке.
— Клетка открыта. Ты не уходишь.
Я не ответила. Потому что он был прав. Дверь бункера не запиралась изнутри. Я могла уйти. Но не уходила.
Почему? Я не знала. Или знала, но не хотела себе признаваться.
Днём он попытался встать.
— Ты ранен, — сказала я. — Лежи.
— Надоело лежать.
— Потерпи.
— Хватит терпеть. Я хочу в душ.
— Ты не дойдёшь.
— Дойду.
Он встал. Ноги дрожали, но он стоял. Я подошла, не предлагая помощь, просто встала рядом. Если упадёт — подхвачу.
Он сделал шаг. Второй. Третий. Я шла за ним молча. Не поддерживала. Не мешала.
Он дошёл до душевой, держась за стены. Я открыла дверь. Он вошёл.
— Поможешь? — спросил он.
— Сам, — сказала я.
— Не могу. Рука не поднимается.
Я закатила глаза, вошла следом. Включила воду. Помогла ему раздеться. Он смотрел на меня. Я не смотрела на него.
— Ты не смотришь, — сказал он.
— Не на что смотреть.
— Врёшь.
— Мойся.
Я отошла к стене, прислонилась. Он стоял под водой, тяжело дыша.
— Поможешь? — сказал он.
— С чем?
— Голову помыть.
Я взяла шампунь, налила на руку. Встала у него за спиной, начала мыть. Волосы были тёмными, жёсткими. Пахли дымом и кровью.
— Ты нежная, — сказал он.
— Нет.
— Твои руки — нежные. Когда не злятся.
— Мои руки убивают.
— И моют.
— Заткнись.
Я смыла шампунь, выключила воду. Подала полотенце. Он вытерся сам. Я отвернулась.
— Спасибо, — сказал он.
— Не благодари.
— Я благодарю.
— Тогда закрой рот.
Он улыбнулся. Я вышла.
Через неделю он уже ходил нормально, не шатаясь. Через две — делал простые упражнения. Через три — вернулся в зал.
Я помогала ему. Подавала нож. Поддерживала, когда он уставал.
— Ты не устала? — спросил он однажды.
— Устала, — сказала я. — Но без тебя я ничто.
— Ты не ничто. Ты птичка.
— Птичка без хозяина — просто дичь.
— Ты не дичь. Ты хищник.
— Ты сделал меня таким.
— Ты сделала себя сама. Я только показал, как.
Я не ответила.
Он взял нож, вонзил в манекен. Удар был точным, но слабым. Он ещё не восстановил силу.
— Тебе нужно больше тренироваться, — сказала я.
— Ты будешь меня тренировать?
— Я? Я не умею.
— Умеешь. Ты убивала. Ты знаешь, как.
— Я знаю, как бить. Но не знаю, как учить.
— Научишься.
Он вложил нож в мою руку, встал за моей спиной. Прижался грудью к моим лопаткам. Я почувствовала его тепло.
— Покажи, как ты бьёшь, — сказал он.
Я замахнулась, вонзила нож в сонную артерию манекена. Точно. Сильно. Кровь брызнула.
— Хорошо, — сказал он. — Ещё.
Я била снова и снова. Каждый удар — с яростью. На грани.
— Ты злишься, — сказал он.
— Я всегда злюсь.
— На кого?
— Не знаю.
— На меня?
— На тебя. На себя. На Марка. На всех.
— Злость — это топливо.
— Я знаю.
Он убрал руку, отошёл. Я осталась одна.
— Бей дальше, — сказал он. — Я посмотрю.
Я била. До тех пор, пока не упала на колени.
Он подошёл, помог встать.
— Ты сильная, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь.
— Я знаю, — сказала я.
— Тогда почему ты не уходишь?
Я посмотрела на него. В его глазах — не холод. Не пустота. Что-то, чего я боялась.
— Потому что мне некуда идти, — сказала я.
— Врёшь.
— Не твоё дело.
Я вытерла нож, положила на стол. Вышла из зала.
Ночью я не спала. Сидела на стуле, смотрела на него. Он спал. Лицо спокойное, без гримас.
Я подошла, поправила одеяло. Постояла минуту, глядя на его лицо. На шрам-змейку. На закрытые глаза.
— Я люблю тебя, — прошептала я.
Он не услышал.
Я отошла, села на стул, закрыла глаза.
Пусть не слышит. Пусть не знает. Пусть думает, что я холодная. Что я пустая. Что я не чувствую.
Легче так.
