Потусторонний психолог.

Она пришла не через дверь. Она пришла со звуком. Сначала это был далекий, протяжный стон, вплетавшийся в тишину кабинета, как черная нить в серый холст. Потом звук приблизился, стал острее, тоньше – лезвие из льда и скорби, режущее воздух. И только затем материализовалась она сама: высокая, худая женская фигура в развевающихся серых одеждах, с лицом, скрытым длинными, спутанными прядями волос цвета влажного пепла. Это была Аойбе. Звук не прекращался. Он исходил от неё, это был её голос, её сущность – бесконечный плач по ушедшим, предвестник смерти, который никогда не умолкал. – Аойбе, - голос Элары перекрыл плач не громкостью, а своей невероятной, кристальной ясностью. Он был как тихий, глубокий колокол в бушующем море скорби. – Пожалуйста, садитесь. Давайте попробуем поговорить поверх песни. Банши медленно, почти механически, опустилась в кресло. Её плечи судорожно вздрагивали в такт её собственному воплю. Руки, бледные и костлявые, сжимали подлокотники. – Он… не… останавливается… - слова вырывались у неё с трудом, пробиваясь сквозь стену звука. – Голова… раскалывается… Вечность… это одна сплошная мигрень! Элара кивнула с безмерным пониманием. – Ваша песня - это не просто звук, Аойбе. Это непрожитая боль тех, кого вы провожаете. Вы принимаете её на себя, но не даёте ей выхода, кроме как через этот крик. Вы - сосуд, но у сосуда должно быть дно. – Какое дно?! - завопила банши, и звук достиг такой высоты, что в кабинете задрожали стекла в лампе. – Я плачу за всех! За каждого! Их так много! Их боль, их страх, их сожаления… всё течёт через меня! Я тону в этом! – А почему вы не плачете за себя? - спросила Элара, и её вопрос повис в воздухе, резкий и неожиданный. Плач на мгновение прервался, сменившись тихим, шокированным всхлипом. – За… за себя? – Да. Вы оплакиваете чужие смерти. А кто оплакивает вашу жизнь? Вашу потерю? Ваше одиночество? Аойбе медленно подняла голову. Из-под прядей волос мелькнул взгляд – полный невыразимой тоски и изумления. – Я… я не помню своей жизни. Только песню. Вечную песню. – Потому что вы позволили ей себя поглотить, - мягко сказала Элара. – Давайте попробуем найти тишину. Не чтобы заглушить песню, а чтобы услышать, что под ней. Она встала, её движения были плавными и беззвучными. Подошла к банши и осторожно, почти не касаясь, положила свои холодные ладони на её сведенные судорогой руки. – Дышите, Аойбе. Не для песни. Для себя. Вдох… и выдох… Сначала ничего не менялось. Плач продолжался. Но Элара не отступала. Она дышала ровно и спокойно, её аметистовые глаза были полны безоговорочного принятия. Минута. Две. И постепенно, невероятно медленно, пронзительный вой начал стихать. Он не исчез, но превратился в тихий, надрывный стон, а затем – в прерывистые всхлипывания. – Я… я так устала, - прошептала Аойбе, и в её голосе впервые зазвучало что-то человеческое, хрупкое. – Я боюсь… что если я перестану, то исчезну. Что я - это только эта песня. – Вы – не песня, - твердо сказала Элара. – Вы - та, кто её поёт. И у вас может быть перерыв. Право на тишину. Право на собственную скорбь. Она отвела руки. Банши сидела, сгорбившись, но её дрожь утихла. В комнате воцарилась хрупкая, зыбкая тишина. Это была не полная тишина – где-то на заднем плане все еще слышался далекий эхо-вой, но теперь он был отделен, как шум за окном. – Попробуйте, - предложила Элара, возвращаясь на своё место. – В следующий раз, когда почувствуете, как поднимается песня… найдите секунду. Спросите себя: чья это боль? И оставьте её там, где ей место. Не берите в себя. Аойбе медленно подняла голову. Её лицо, бледное и изможденное, было мокрым от слёз - настоящих, соленых, её собственных. – Я… попробую. Спасибо за тишину. Она… она странная. Но она не пугает. Когда банши ушла, растворяясь в воздухе вместе с последним вздохом, Элара долго сидела, прислушиваясь к тишине. Она была тяжелой, но уже не болезненной. Она сделала пометку: “Первая сессия без непрерывного плача. Прогресс. Назначить следующую встречу через лунный цикл”. Вечером её ждал вампир, уставший от бессмертия.