The dark wizard

Август в Анрелии выдался душным и тяжелым. Небо над столицей затянуло серой пеленой, которая не давала солнцу пробиться, но и дождя не приносила. Воздух стоял густой, липкий, как патока, и даже маги, которые могли менять погоду по своему желанию, предпочитали не тратить силы на такую мелочь — в конце концов, через неделю все разъедутся по академиям, и этот зной останется лишь неприятным воспоминанием. Особняк Марлеров возвышался на холме в самом престижном районе столицы, там, где селились чистокровные маги, чьи родословные уходили корнями в глубь веков. Это было здание из темного камня с высокими узкими окнами и чугунными решетками, на которых вились магические розы — вечно цветущие, вечно алые, как капли крови на черном металле. Герб рода — серебряный молот на черном щите — был высечен над главным входом, и каждый, кто проходил мимо, опускал глаза, потому что Марлеры не терпели чужого любопытства. Внутри особняк был холодным, несмотря на жару. Холодным и тихим, как склеп. Слуги передвигались бесшумно, говорили шепотом, а если и смеялись, то только за толстыми стенами кухни, куда не доносился голос хозяина. Магистр Марлер требовал абсолютного порядка, абсолютной тишины, абсолютного подчинения. И он получал то, что требовал — потому что магистр магии, второй человек в государстве после короля, имел право требовать все, что угодно. Лизавета Марлер сидела на подоконнике в своей комнате на третьем этаже и смотрела в окно. Ей было восемнадцать лет, и через неделю она должна была вернуться в академию на четвертый курс. Четвертый курс Аурум Лентус — факультета для тех, у кого почти нет магии, но есть знатное происхождение и умение выживать в мире, где сила решает все. Она была красивой. Это признавали даже те, кто ее ненавидел. Волосы цвета спелой пшеницы — светлые, теплые, с золотистым отливом — падали на плечи тяжелой волной, и когда она поворачивала голову, они переливались, как поле под солнцем. Бледная кожа — аристократически бледная, с легким румянцем на скулах, который появлялся, когда она волновалась или злилась. И глаза — карие, глубокие, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на щеки. Она не была похожа на чистокровную магичку — те обычно выглядели более... хищными, что ли. В Лизавете было что-то мягкое, почти домашнее, что делало ее уязвимой в глазах окружающих. Она и была уязвимой. Потому что магии у нее почти не было. В роду Марлеров магия передавалась из поколения в поколение — сильная, чистая, опасная. Ее отец мог одним словом остановить армию, мать могла исцелить любую рану, сестра Елена умела использовать сильные заклятия и видеть то, что скрыто от других. А Лизавета... Лизавета могла зажечь свечу. Не с первого раза и не всегда. Иногда ей требовалось несколько попыток, и даже тогда огонек получался слабым, дрожащим, готовым погаснуть от малейшего дуновения. Она была никчемной. Так говорил отец, мать, сестра. Так шептались слуги за ее спиной, когда думали, что она не слышит, она слышала. Она всегда слышала. Дверь в комнату открылась без стука. Лизавета вздрогнула и обернулась. На пороге стояла Елена — ее старшая сестра, которой было девятнадцать и которая училась на Люцисе, факультете светлой магии, куда брали только лучших из лучших. Елена была похожа на Лизавету — такие же светлые волосы, такая же бледная кожа, такие же карие глаза. Но в ней было что-то другое. Уверенность. Сила. Та хищная грация, которой так не хватало Лизавете. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на сестру с таким выражением, будто перед ней была не родная кровь, а грязное пятно на дорогом ковре. — Отец зовет, — сказала Елена холодно. — Через неделю ехать в академию, нужно обсудить твое... поведение. Она произнесла слово «поведение» так, будто речь шла о чем-то отвратительном, о чем не хотелось даже думать. — Я не нарушала правил, — ответила Лизавета тихо. Она не смотрела на сестру. Она смотрела в окно, на серое небо, которое не сулило ничего хорошего. — Само твое существование — нарушение правил, — отрезала Елена. — Ты — позор рода Марлеров. Дочь магистра магии, которая не может нормально зажечь свечу. Ты представляешь, что о нас говорят в высшем обществе? Ты представляешь, как мне стыдно называться твоей сестрой? Лизавета промолчала. Она привыкла к этим словам. Они не ранили так, как ранили в первый раз, когда Елена сказала их три года назад, в первый день учебы в академии. Тогда Лизавета плакала всю ночь, уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. Теперь она не плакала. Теперь она просто молчала. Потому что молчание было единственным оружием, которое у нее осталось. — Иди, — бросила Елена и вышла из комнаты, не закрыв за собой дверь. Лизавета медленно спустилась с подоконника. Ее ноги были босыми, холодный камень холодил ступни, но она не обращала внимания. Она прошла по длинному коридору, мимо портретов предков, которые смотрели на нее с осуждением — каждый из них был великим магом, каждый из них внес вклад в историю рода, каждый из них, наверное, проклинал тот день, когда в семье родилась такая никчемная девчонка. Кабинет отца находился в западном крыле особняка. Дверь была тяжелой, дубовой, с резьбой, изображающей сцены из древних битв. Лизавета постучала. Три раза. — Войди, — раздался голос отца — низкий, властный, не терпящий возражений. Она вошла. Магистр Марлер сидел за огромным столом из черного дерева, заваленным свитками и книгами. Он был высоким, широкоплечим, с сединой на висках и глазами, которые видели насквозь любого, кто осмеливался смотреть в них. Рядом с ним стояла мать — женщина с идеальной осанкой и лицом, которое не выражало ничего, кроме холодного спокойствия. — Лизавета, — сказал отец, не поднимая головы от бумаг. — Через неделю ты возвращаешься в академию. Это твой четвертый курс. Ты знаешь, чего от тебя ждут. — Да, отец, — ответила она, глядя в пол. — Ты будешь учиться. Ты будешь делать вид, что у тебя есть магия. Ты будешь избегать скандалов. Ты не опозоришь нашу фамилию. Если кто-то узнает, что дочь магистра магии не способна даже на элементарное заклинание... — он замолчал, давая ей возможность представить последствия. — Я не опозорю, — сказала Лизавета. — Ты уже опозорила, — вмешалась мать. Ее голос был мягким, но каждое слово врезалось в воздух, как кинжал. — Твое существование — позор. Но мы делаем вид, что все в порядке. И ты будешь делать вид. Поняла? — Поняла, матушка. — В этом году в академию приезжает дракон для охраны академии, — сказал отец, все еще не глядя на нее. — Мы не знаем, кто он и откуда. Но он заключил контракт с деканом еще 100 лет назад, и теперь он будет учиться на шестом курсе. Держись от него подальше. Драконы опасны. Особенно для таких, как ты. Лизавета кивнула. Она не спросила, что значит «для таких, как ты». Она и так знала. Для слабых. Для никчемных. Для тех, кого дракон может раздавить, даже не заметив. — Ты можешь идти, — сказал отец. Она развернулась и вышла. В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. В груди саднило — там, где когда-то должна была быть магия, была только пустота. Холодная, бесконечная пустота, которую ничем нельзя было заполнить. Через неделю она снова поедет в академию. Будет сидеть на лекциях, которых не понимает. Будет делать вид, что у нее есть сила. Будет смотреть, как ее сестра купается в лучах славы, а она тонет в тени собственной никчемности. И будет молиться — кому? Богам? Судьбе? Случаю? — чтобы никто не узнал правды. Но правда всегда выходит наружу. Лизавета знала это. И боялась. Очень боялась. Лизавета не помнила момента, когда впервые осознала, что она — не такая, как все. Ей было пять лет, когда она впервые попыталась зажечь свечу. Это был день рождения Елены — сестре исполнилось шесть, и в честь этого события родители устроили небольшой семейный праздник в малой гостиной. Мать поставила на стол высокую серебряную свечу, украшенную лентами, и сказала Елене: — Загадай желание и зажги свечу сама. Ты уже большая. Елена, серьезная не по годам девочка с холодными карими глазами, сосредоточенно нахмурилась. Ее пальцы дрогнули — и свеча вспыхнула ровным золотистым пламенем. Никто не похлопал. Никто не сказал «молодец». В семье Марлеров умение зажечь свечу в шесть лет считалось нормой, чем-то настолько обыденным, что не заслуживало даже мимолетной похвалы. — Хорошо, — сказал отец, и это было все. Лизавета, которой тогда было пять, смотрела на сестру с восхищением. Ей тоже захотелось попробовать. Она протянула руку к свече, сосредоточилась так же, как Елена, и... Ничего не произошло. Она попробовала снова. И снова. И снова. Пламя не появлялось. Воздух оставался холодным и неподвижным. Лизавета чувствовала, как щеки заливаются краской — сначала от напряжения, потом от стыда. — Что ты делаешь? — спросила Елена с неприкрытым раздражением. — Прекрати. Это моя свеча. — Я просто хотела... — Ты ничего не умеешь, — отрезала Елена и задула свечу одним движением ресниц. Мать, наблюдавшая за этой сценой с противоположного конца стола, ничего не сказала. Она только переглянулась с отцом — быстрым, едва уловимым взглядом, который Лизавета тогда не поняла, но который запомнила на всю жизнь. В том взгляде было что-то, что заставило пятилетнюю девочку почувствовать себя маленькой, грязной и ненужной. Той же ночью Лизавета плакала в своей кроватке, уткнувшись в плюшевого кролика — единственную игрушку, которую ей разрешали держать в спальне, потому что «аристократки не разбрасывают по комнате кукол, как простолюдинки». Девочка не понимала, почему у нее не получилось. Она не понимала, почему мама смотрела на нее так странно, не понимала, почему внутри нее — там, где у сестры и отца горел теплый свет, — было так пусто и холодно. Дверь тихо скрипнула. — Лиза? — раздался в темноте мальчишеский голос. — Ты плачешь? Она подняла голову. В дверях стоял Оливер — ее старший брат, которому тогда было двенадцать. Он был высоким для своего возраста, с такими же светлыми волосами, как у всех Марлеров, и добрыми глазами — единственными добрыми глазами в этом доме. В руках он держал зажженную свечу в простом медном подсвечнике, и свет падал на его лицо, делая его похожим на ангела с церковных витражей. — Оливер, — всхлипнула Лизавета. — У меня не получилось. Я не могу зажечь свечу. Я, наверное, плохая. Оливер поставил подсвечник на прикроватную тумбочку и сел на край ее кровати. Его движения были осторожными, мягкими — он всегда обращался с ней так, будто она была сделана из стекла, которое легко разбить. — Ты не плохая, — сказал он серьезно. — Ты просто... другая. И это не страшно. — Но мама и папа... — начала девочка, вытирая слезы. — Мама и папа многого не понимают, — перебил он и тут же приложил палец к губам. — Но ты мне не говорила, что я это сказал, ладно? Лизавета кивнула, вытирая слезы кулачком. Оливер улыбнулся — той теплой, чуть грустной улыбкой, которая появлялась на его лице только рядом с ней, — и погладил ее по голове. — Знаешь что? Когда я вырасту и стану сильным магом, я научу тебя всему, что умею сам. И никто не посмеет сказать, что ты плохая. Потому что ты — моя сестра, и ты самая лучшая. Поняла? — Поняла, — прошептала Лизавета, прижимаясь к нему. Оливер поцеловал ее в макушку, погасил свечу легким щелчком пальцев — у него магия проснулась рано, в десять лет, и была сильной, почти как у отца — и вышел из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь и Лизавета заснула с улыбкой. В шесть лет Лизавету начали учить магии. Отец сам взялся за ее обучение — что было неслыханной честью, как позже объяснила ей мать. Магистр Марлер не занимался с детьми. У него были для этого нанятые учителя, лучшие в столице. Но с Лизаветой он решил заниматься лично — потому что, как шептались слуги, «девочка была слишком слабой даже для наемных преподавателей, никто не брался за такое, боясь испортить репутацию». Уроки проходили в подвале особняка — в комнате без окон, с каменными стенами и полом, на котором были начерчены защитные круги. Отец говорил, что так безопаснее — если магия вырвется из-под контроля, никто не пострадает. Лизавета тогда не понимала, что он на самом деле боялся: не того, что магия вырвется, а того, что она не вырвется никогда. — Сосредоточься, — говорил отец, стоя напротив нее со скрещенными на груди руками. — Почувствуй энергию внутри себя. Она есть в каждом из нас. В каждом Марлере. Найди ее. Лизавета закрывала глаза и пыталась. Она шарила внутри себя, как слепой котенок, который ищет тепло, но натыкается только на холодные стены. Иногда ей казалось, что она чувствует что-то — слабый отблеск, далекое мерцание. Но когда она пыталась ухватиться за это чувство, оно исчезало, рассыпаясь в пальцах, как песок. — Я не могу, — шептала она, открывая глаза. — Ее там нет. — Не смей так говорить, — голос отца становился жестче. — Она есть. Ты — Марлер. У тебя не может не быть магии. Ты просто не стараешься. Девочка старалась. Она проводила часы в этом подвале, пытаясь зажечь хотя бы искру, сдвинуть с места хотя бы пылинку, заставить воздух дрожать от ее воли. Ее голова раскалывалась от напряжения, перед глазами плыли разноцветные круги, носом шла кровь — но магия не приходила. Отец злился. Он кричал. Он говорил, что она позорит имя Марлеров, что она недостойна носить их фамилию, что она — ошибка природы, которую следовало бы... Он никогда не заканчивал эту фразу. Но Лизавета слышала окончание в тишине, которая повисала после его слов. Однажды, когда ей было восемь, после очередного неудачного урока отец ударил ее. Не сильно — так, по щеке, открытой ладонью. Но для восьмилетней девочки, которая и так чувствовала себя ничтожеством, этот удар стал чем-то большим, чем просто боль. Это было подтверждение. Она действительно была ошибкой. Ошибки не заслуживают любви. Ошибки заслуживают только наказания. Лизавета не плакала при отце. Она дождалась, пока он выйдет из подвала, и только тогда разрыдалась — тихо, беззвучно, зажимая рот обеими ладонями, чтобы никто не услышал. В ту ночь Оливер снова пришел к ней. Ему было пятнадцать, он уже учился в академии и приезжал домой только на каникулы. Но в тот вечер он был здесь — и он увидел красный отпечаток на ее щеке. — Кто? — спросил он. Его голос был тихим, но в нем звенело что-то опасное, чего Лизавета никогда раньше не слышала. — Никто, — солгала она. — Я упала. Оливер посмотрел на нее долгим взглядом. Он не был глупым. Он знал, что происходит в этом доме. Он знал, что отец считает его единственным достойным наследником, а мать — что она ненавидит Лизавету за то, что та родилась «сломанной». Но он ничего не мог сделать. Ему было пятнадцать и он был всего лишь студентом, а не главой рода. — Послушай меня, Лиза, — сказал он, опускаясь на колени перед ее кроватью и беря ее руки в свои. — Ты сильнее, чем они думают. Ты сильнее, чем ты сама о себе думаешь. Магия — это не только заклинания. Магия — это еще и сердце. А твое сердце — самое сильное, какое я знаю. Запомни это. — Я запомню, — прошептала Лизавета. — И еще, — добавил он, улыбнувшись. — Когда я закончу академию, я заберу тебя отсюда. Мы уедем далеко-далеко. Я построю дом у моря, и у тебя будет своя комната с большим окном, и ты сможешь смотреть на волны каждый день. И никто, слышишь, никто не посмеет тебя обидеть. — А мама с папой? — А мама с папой останутся здесь, в своем холодном замке, — сказал Оливер с горечью, которую пытался скрыть за улыбкой. — И будут жалеть о том, что потеряли. Лизавета поверила ему. Она верила в этот дом у моря. Верила в большое окно, в волны, в свободу. Эта вера помогала ей выживать. Годы шли и в десять лет Лизавету отправили в школу для благородных девиц — учебное заведение, где девочек из магических семей обучали этикету, истории, языкам и основам магии. Лизавета ненавидела эту школу. Учителя смотрели на нее с недоумением — как можно быть Марлер и не уметь зажечь свечу? Как можно быть Марлер и не чувствовать магию? Как можно быть Марлер и быть такой... пустой? Одноклассницы ее травили. Елена, которая училась в том же классе — потому что разница в возрасте была всего год, — не только не защищала сестру, но и сама становилась инициатором многих нападок. — Смотрите, это моя сестра, — говорила Елена, указывая на Лизавету пальцем, как на экспонат в музее уродств. — У нас в роду все маги, а она — пустышка. Даже простейшее заклинание не может сотворить. Наверное, подкидыш. Девочки смеялись. Лизавета стояла посреди класса, вцепившись в подол платья, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Ей хотелось провалиться сквозь пол, исчезнуть, стать невидимой. Но она оставалась на месте, потому что знала: если она заплачет, будет только хуже. Дома тоже не было спасения. Мать перестала с ней разговаривать — не то чтобы они когда-то много говорили, но теперь даже обычные утренние приветствия исчезли. Мать смотрела сквозь Лизавету, как сквозь пустое место, и обращалась к ней только тогда, когда нужно было отдать распоряжение или сделать замечание. Отец прекратил уроки, когда Лизавете исполнилось двенадцать. Он сказал, что это бесполезно, что она безнадежна, что он умывает руки. — Ты сама по себе, — сказал он, даже не глядя на нее. — Не позорь фамилию — и мне все равно, что ты делаешь. Она была одна. Совсем одна. Кроме Оливера. Оливер приезжал домой на каникулы, и эти недели были для Лизаветы единственным островком света в бесконечном море тьмы. Он привозил ей подарки — не дорогие, не те, что дарят аристократкам, а простые и теплые: книгу со стихами, шарф, связанный своими руками ужасно кривой, потому что магия Оливера не распространялась на вязание, засушенный цветок из сада академии. Он рассказывал ей о своей учебе. О том, как учится на Люцисе. О том, какие заклинания он осваивает, какие профессора его хвалят, какие у него друзья. И каждый раз, когда он говорил о магии, он смотрел на нее с такой нежностью и сожалением, что у Лизаветы разрывалось сердце. — Не жалей меня, — просила она. — Пожалуйста. Только не жалей. — Я не жалею, — отвечал он. — Я люблю. Это разные вещи. Лизавета помнила тот вечер, когда впервые услышала имя Малахара ван Лихтвэга. Было сто восьмой год с начала правления чистокровных магов. Ей было восемь лет, и она уже привыкла к тому, что ее никчемность — это приговор, который нельзя обжаловать. Но в тот вечер, в библиотеке особняка Марлеров, где пахло пылью и старым пергаментом, она вдруг поняла, что в мире существуют люди, чья сила пугает даже ее отца. В особняке эти разговоры звучали только шепотом и только за закрытыми дверями. Отец, магистр магии, второй человек в государстве после короля, вдруг стал тихим и незаметным. Он перестал выезжать в свет, отменил все приемы, приказал слугам не впускать посторонних. Он боялся и Лизавета, маленькая, худенькая девочка с пшеничными косичками и карими глазами, впервые видела отца таким. Отец всегда был для нее воплощением власти — высокий, громогласный, несгибаемый. А теперь он сидел в своем кабинете, перебирал бумаги дрожащими руками и вздрагивал при каждом стуке в дверь. — Он убьет нас всех, — услышала однажды Лизавета голос матери за ужином, когда отец не пришел к столу. — Если дойдет до столицы, нам не поздоровится. Ты знаешь, что он думает о чистокровных магах? — Магистр Марлер не боится какого-то выскочки, — ответила Елена, которой тогда было девять, но она уже умела говорить с такой надменностью, будто ей было тридцать. — Он просто осторожен. — Он боится, — сказала мать, и в ее голосе впервые прозвучало что-то, кроме холодного спокойствия. Страх. Настоящий, животный страх, который не скрыть за маской аристократки. — И ты должна бояться. Мы все должны. Лизавета не понимала, почему этот темный маг вызывает такой ужас. Она не знала, что такое война и уничтоженные королевства. Она знала только, что отец, который никогда не боялся никого, теперь прячется в своем кабинете, как мышь от кота. И ей стало любопытно. Очень любопытно. Она начала искать информацию. Тайком, по ночам, когда особняк затихал и слуги расходились по своим комнатам, она пробиралась в отцовскую библиотеку — туда, куда ей вход был запрещен. Она забиралась на высокие стулья, доставала с верхних полок старые газеты и журналы, перелистывала пожелтевшие страницы в поисках имени, которое заставило ее отца дрожать. Малахар ван Лихтвэг. Имя встречалось часто. Оно было в заголовках, в заметках, в колонках сплетен. «Самый сильный студент столетия», «Наследник древнего рода», «Темный маг, которого боятся даже преподаватели». Лизавета читала завороженно, не понимая многих слов, но чувствуя их вес. Этот человек был не просто сильным. Он был тем, кого боялись. И это делало его... интересным. Однажды, в старом иллюстрированном журнале, датированном сто третьим годом — пять лет назад, — она нашла фотографию. Журнал был посвящен осеннему балу в академии. На обложке красовались студенты в парадных костюмах, смеющиеся, красивые, полные жизни. Лизавета пролистала страницы и вдруг замерла. На развороте была небольшая фотография. Группа молодых людей в темных костомах стояла вполоборота к камере, и в центре, чуть впереди остальных, выделялся один. Он был выше других. Темные волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Темные брови, прямой нос, тонкие губы, сложенные в легкую, чуть надменную улыбку. И глаза — даже на черно-белой фотографии, даже сквозь зернистость старой печати, они казались пронзительными, глубокими, почти живыми. Он смотрел прямо в объектив, как будто знал, что через пять лет маленькая девочка в холодном особняке будет рассматривать его лицо и задерживать дыхание. Подпись под фотографией гласила: «Студенты факультета Мортеуса на балу в честь окончания осеннего семестра». Лизавета смотрела на эту фотографию и не могла отвести взгляд. Ей было восемь лет, она никогда не видела этого человека, не слышала его голоса, не знала, добрый он или злой, но что-то в его лице заставило ее сердце биться быстрее. Он был красивым. Не так, как куклы в лавках, и не так, как актеры в театре, куда ее однажды водила гувернантка. А как-то по-другому. Опасно и очень пугающе. — Ты красивый, — прошептала она, касаясь пальцем стекла, под которым была зажата фотография. — Очень красивый. Она не знала тогда, что этот человек — чудовище. Что его имя станет синонимом ужаса. Что он уничтожит три королевства и едва не захватит весь мир. Она знала только, что он смотрит на нее со старой фотографии черно-белыми глазами, и в этом взгляде есть что-то, от чего хочется плакать и улыбаться одновременно. Она вырезала фотографию. Аккуратно, маленькими ножницами, которые взяла из маминой швейной коробки. Спрятала ее между страницами своей любимой книги по тактике — той, которую никто не трогал, потому что никто в семье не интересовался тактикой. И каждую ночь, перед сном, она доставала ее, смотрела на молодого человека с черными волосами и острыми скулами, и загадывала желание. — Когда я вырасту, я хочу встретить кого-то такого же красивого, — шептала она в подушку. — И сильного. И чтобы он смотрел только на меня. Пока что ей было восемь лет. И она просто смотрела на старую черно-белую фотографию и верила, что однажды чудо случится. В кабинете этажом выше отец сидел с бокалом вина, смотрел на портрет Малахара ван Лихтвэга, висевший на стене среди других опасных личностей, и боялся. Боялся так, что руки дрожали. Потому что знал: если этот темный маг дойдет до столицы, он не пощадит никого. Даже тех, кто прячется за высокими стенами и магическими барьерами. Оливер в следующем месяце приехал на каникулы — это были последние теплые дни перед началом нового семестра. Он изменился за время учебы в академии: стал выше, плечи — шире, взгляд — острее. Ему было шестнадцать лет. В его движениях появилась та уверенная, почти хищная грация, которая отличает боевых магов от теоретиков. Но когда он смотрел на Лизу, его серые глаза становились мягкими, как у того мальчика, который когда-то приносил ей засушенные цветы. Они сидели в дальнем углу библиотеки, куда мать и отец заглядывали редко. Лиза забралась в кресло с ногами, укутавшись в старый плед, а Оливер стоял у окна, смотрел на закатное небо и молчал. Тишина была тяжелой — не той, которая бывает, когда не о чем говорить, а той, которая предшествует важному разговору. — Оливер, что случилось? — спросила Лизавета, чувствуя, как внутри нее закрадывается тревога. Он обернулся. Его лицо было серьезным, почти мрачным — таким она видела его редко. — Ты слышала о Малахаре ван Лихтвэге? — спросил он. Лиза вздрогнула. Это имя — она знала его слишком хорошо. Оно жило в ней с тех пор, когда она впервые увидела его лицо на старой черно-белой фотографии в отцовском журнале. Она помнила тот миг до сих пор: как замерла, как пальцы задрожали, как шепнула сама себе: «Ты красивый». С тех пор она собирала все, что могла найти о нем. Вырезки из газет, заметки в журналах, обрывки разговоров, которые она подслушивала за дверью кабинета отца. Она знала, что он темный маг. Знала, что его боятся. Знала, что он уничтожил три королевства. Но когда она смотрела на его лицо — на эти острые скулы, на этот прямой нос, на эти глаза, которые даже на черно-белых снимках казались бездонными, — она не чувствовала страха. Она чувствовала что-то другое. — Темный маг, — сказал Оливер. — Самый сильный за последние сто лет. Он закончил академию три года назад. Был лучшим студентом. Все преподаватели его боготворили. Студенты — тоже. — А теперь? — спросила Лиза стараясь, чтобы голос звучал как можно более безучастно. Но внутри нее все трепетало. Она знала ответ, ведь читала об этом в газетах, которые тайком выносила из отцовского кабинета. — А теперь он уничтожил три королевства, — ответил Оливер. — Его армия из тридцати сильнейших магов мира сеет смерть по всей Анрелии. Он хочет завоевать все. И, кажется, у него это получается. Лизавета сжала плед. Она не понимала, зачем Оливер рассказывает ей об этом. Войны, темные маги, королевства — все это было так далеко от ее маленького мира, где главной битвой было зажечь свечу. — Почему ты говоришь мне об этом? — спросила она. Оливер подошел ближе, сел на подлокотник ее кресла и взял ее руку в свои. Его пальцы были теплыми, сильными — совсем как у отца, но в них не было жестокости. — Потому что в академии о нем говорят постоянно, — сказал он. — Его боятся. Его ненавидят. Но есть и те, кто восхищается им. Кто считает, что он прав. Кто тайно мечтает присоединиться к нему. Лиза посмотрела на брата с недоумением. В его голосе было что-то, чего она раньше не слышала. Какая-то странная, почти благоговейная интонация. — Ты говоришь о нем так, будто... — начала она, но не закончила. Оливер усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти горькой. — Будто я один из них? — закончил он за нее. Лиза молчала. Она не хотела верить в то, о чем догадывалась. Оливер был ее братом. Единственным человеком в этой семье, который любил ее. Он не мог быть... не мог разделять идеи темного мага, который хотел уничтожить всех слабых. — Отец подозревает, — сказал Оливер тихо. — Он чувствует, что я не так прост, как кажусь, хоть мне всего шестнадцать. Он следит за мной. Проверяет мои письма. Расспрашивает моих друзей. — Но ты не... — Лиза не знала, как спросить. — Ты не связан с ним? Оливер посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. В его серых глазах отражался свет магического светильника, и в этом отражении Лизавета вдруг увидела что-то, чего не замечала раньше. Тень. Не ту, которую отбрасывают предметы, а ту, что живет внутри человека. Тень, которая растет, когда человек делает выбор, о котором не может рассказать даже самому близкому. — Я не связан с ним, — сказал Оливер. — Я доказывал это отцу. И он поверил. — А на самом деле? — спросила Лиза, и ее голос дрожал. Оливер встал, отошел к окну и посмотрел на темнеющее небо. Звезды только начинали зажигаться, и в их холодном свете его лицо казалось чужим, почти незнакомым. — На самом деле, Лиза, есть вещи, о которых я не могу тебе рассказать, — сказал он. — Не потому что не доверяю. А потому что боюсь за тебя. Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее. — Безопаснее? — переспросила Лизавета, и в ее голосе прозвучала обида. — Ты думаешь, мне есть что терять? Меня считают пустым местом. Меня никто не защитит. Я сама по себе. Оливер резко обернулся. Его лицо исказилось от боли — той, которую он пытался скрыть много лет, но которая всегда была с ним. — Не говори так, — сказал он. — Ты не пустое место. Ты моя сестра. И я никогда не позволю никому причинить тебе боль. Даже если для этого мне придется... — он замолчал, не закончив. — Придется что? — спросила Лиза. — Ничего, — ответил Оливер, и его голос снова стал ровным, спокойным. — Забудь. Я не должен был заводить этот разговор. Он подошел к ней, поцеловал в макушку и вышел из библиотеки, оставив Лизу одну. Она сидела в кресле, сжимая плед, и смотрела на закрытую дверь. Внутри нее ворочалось что-то тяжелое, тревожное. Она не знала, что именно, но чувствовала: Оливер скрывает от нее что-то важное. Что-то, что может изменить все. В ту ночь она не спала. Она лежала в своей холодной комнате, смотрела в потолок и думала о темном маге, о котором говорил брат. Малахар ван Лихтвэг. Имя звучало как раскат грома и она знала одно: этот человек был самым сильным в мире. И ее брат, возможно, был на его стороне. Эта мысль пугала ее. Но еще больше пугало то, что она не чувствовала отвращения. Только любопытство. Глупое, опасное любопытство девчонки, которая никогда не имела силы и мечтала о том, чтобы однажды стать хоть немного похожей на тех, кто может менять этот мир. Оливер уехал через два дня. Перед отъездом он зашел к ней в комнату, обнял так крепко, что затрещали кости, и прошептал на ухо: — Береги себя. Что бы ни случилось, не верь тому, что обо мне скажут. Я всегда буду любить тебя. Даже если меня не будет рядом. Лизавета не поняла, что он имел в виду. Она думала, что он говорит о долгой учебе, о том, что они будут видеться редко. Она не знала, что эти слова — прощание. Не навсегда, но на долгое время. Очень долгое. Следующий год Оливер приезжал редко. Его письма стали короче, холоднее, официальнее. Он писал о погоде, об успехах в учебе, о том, что скучает. Но между строк Лизавета читала что-то другое — напряжение, страх, ожидание. Он ждал чего-то, чего девочка не знала. А потом пришла новость. Малахар ван Лихтвэг мертв. Его убил лучший друг — Леннарт ван Торн, который теперь стал главой Темной Магии. Война закончилась. Мир снова стал безопасным. Оливер вернулся домой на каникулы с каменным лицом и пустыми глазами. Он не говорил о Малахаре и говорил о Леннарте. Не говорил ни о чем. Парень просто сидел в своей комнате, смотрел в стену и молчал. Лизавета боялась спросить. Она чувствовала, что брат потерял что-то важное — не человека, не вещь, а часть себя. И эта потеря была невосполнимой. В четырнадцать Лизавета впервые подумала о том, чтобы уйти из дома. Сбежать или исчезнуть — не важною. Главное для нее это стать никем, лишь бы не быть Марлер, лишь бы не чувствовать эту тяжесть на плечах каждый день. Она даже собрала небольшой мешок — немного еды, теплую одежду, книгу, которую подарил Оливер. Но в ту ночь ей приснился сон. Оливер строил дом у моря. Он поднимал стены из белого камня, вставлял в них большие окна, и сквозь эти окна было видно бесконечное синее небо. А посреди дома стояла кровать — ее кровать, с тем самым плюшевым кроликом, которого она не выбрасывала двенадцать лет. Она осталась и когда Лизавете исполнилось семнадцать, Оливер уже работал в совете магов, как один из лучших магов. Ему было двадцать пять лет. В светском кругу ходили слухи, что он станет одним из самых молодых магистров в истории — сильным, талантливым, достойным наследником рода Марлеров. Отец был доволен. Впервые за много лет он улыбался — не Лизавете, конечно, но хотя бы самому себе, когда говорил об Оливере. — Мой сын, — говорил он гостям. — Мой наследник. Моя гордость. Лизавета не завидовала. Она радовалась за брата, ведь он заслуживал этих похвал как никто другой. Брат заслуживал всего самого лучшего. И она знала, что когда он станет главой рода, все изменится. Он обещал. Она ждала… Она всегда ждала. Это случилось в конце лета, за две недели до начала учебного года. Оливер сказал, что хочет съездить в старую семейную усадьбу на севере — там хранились древние книги по магии, которые могли помочь ему в написании научной работы по светлой магии. Отец разрешил, мать пожала плечами. Елена даже не подняла головы от своего заклинания, которое отрабатывала в гостиной. — Я скоро вернусь, — сказал Оливер Лизавете перед отъездом. Он обнял ее — крепко, по-настоящему, так, как обнимают самых родных людей. — Через неделю. Мы погуляем с тобой по саду, хорошо? Я видел, там распустились розы. Настоящие, не магические. Они пахнут не так, как наши, но в этом есть что-то... живое. — Я буду ждать, — ответила Лизавета, уткнувшись носом ему в плечо. Оливер улыбнулся, поцеловал ее в лоб и вышел за дверь… Она больше никогда его не видела. Через неделю отец получил письмо от управляющего усадьбой. Оливер не приехал и никто не видел его ни в усадьбе, ни по дороге. Его лошадь нашли на полпути — обессиленную, но живую. Его вещи лежали в седельной сумке — нетронутые, будто он просто исчез, растворился в воздухе. Отец поднял на ноги всех, кого мог. Отправил поисковые отряды, подключил знакомых магов, даже обратился к королю за разрешением использовать боевую темную магию для поисков. Ничего. Оливер пропал без вести, и никакая магия не могла найти даже следов его присутствия. Мать не плакала. Она просто замкнулась в себе и перестала выходить из комнаты. Елена стала еще злее — она набрасывалась на всех, кто попадался под руку, но больше всего доставалось Лизавете. — Это ты виновата, — сказала Елена на третий день после пропажи, когда они остались вдвоем в гостиной. — Ты всегда была проклятием этой семьи. Сначала родилась без магии, теперь Оливер пропал. Это все из-за тебя. Ты — наказание. — Я не... — Заткнись! — закричала Елена, и в ее глазах заплясали злые огоньки — настоящая магия, опасная и неуправляемая. — Если бы тебя не было, ничего бы этого не случилось! Оливер остался бы дома! Он не поехал бы в эту дурацкую усадьбу! Он был бы здесь! Но ты... ты ему нужна была. Ты всегда ему была нужна. И из-за этой нужды он погиб! — Он не погиб! — выкрикнула Лизавета, вскакивая с места. — Он просто пропал! Его найдут! — Его не найдут, — прошипела Елена. — И ты знаешь это. И я знаю. И мама с папой знают. Мы все знаем. А ты делаешь вид, что ничего не случилось. Ты всегда делаешь вид. Ты — трусиха. Ты — никчемная трусиха, из-за которой наш брат мертв. Лизавета побежала в свою комнату. Она заперла дверь — впервые в жизни — и рухнула на кровать. И тогда она закричала. Не плакала — кричала. Так громко, как только могла, вдавливая лицо в подушку, чтобы никто не слышал. Но в этом особняке слышали все. И никто не пришел. Отец вошел в ее комнату только через три дня. Он выглядел постаревшим на десять лет. Глаза ввалились, плечи поникли — великий магистр, второй человек в государстве, выглядел как раздавленный старик. Но когда он посмотрел на Лизавету, в его взгляде не было ни капли сочувствия. — Это твоя вина, — сказал он, не спросил, не предположил. Утвердил. — Оливер поехал в усадьбу, потому что хотел найти заклинание, которое могло бы усилить твою магию. Я нашел черновики в его комнате. Он искал способ сделать тебя нормальной. Он думал, что если найдет древнее заклинание, то сможет пробудить то, что в тебе спит. Он рисковал жизнью ради тебя и теперь его нет. Лизавета смотрела на отца широко раскрытыми глазами. Она не знала. Оливер ничего ей не говорил. Он обещал съездить за книгами для диплома, а сам... сам искал способ ее спасти. — Я не просила его, — прошептала она. — Это не важно, — отрезал отец. — Важно то, что из-за тебя я потерял сына. Единственного достойного наследника. Ты забрала у меня самое ценное. И я никогда тебе этого не прощу. Он вышел, не закрыв дверь. Лизавета осталась сидеть на кровати, глядя в пустоту. Внутри нее что-то сломалось в тот момент. Не сердце — сердце уже было разбито много лет назад. Сломалась та самая вера, которая держала ее на плаву все эти годы. Вера в дом у моря, в большое окно, в волны, в свободу. Оливер обещал построить этот дом. Но Оливера больше не было. И она осталась одна в холодном особняке на холме, среди людей, которые ненавидели ее так сильно, как только можно ненавидеть родную кровь. Она не плакала на похоронах. Потому что тела не нашли, и хоронить было нечего, но отец настоял на церемонии — «чтобы почтить память моего сына, который пал жертвой собственного благородства». Лизавета стояла в черном платье, которое мать выбрала для нее на день раньше, и смотрела на пустой гроб, украшенный серебряными розами. Елена стояла рядом и плакала — красиво, благородно, как и подобает скорбящей сестре. На ее щеках блестели слезы, но Лизавета видела, что эти слезы — фальшивые. Елена никогда не любила Оливера, она завидовала ему, его силе, его успеху, его месту любимого сына. Но сейчас она играла роль, потому что так требовал этикет. Мать стояла в стороне, прямая как струна, и не проронила ни слова. Ее лицо было белым, как мел, но на нем не было ни боли, ни горя. Только ледяная пустота. Отец произнес речь. Он говорил о великом сыне, о блестящем будущем, которое оборвалось слишком рано, о несправедливости судьбы. Он ни разу не посмотрел в сторону Лизаветы, но все, кто слушал, знали: в каждом его слове было обвинение. После церемонии к Лизавете подошел один из старых друзей Оливера — высокий парень с каштановыми волосами и очень бледным лицом, которого она видела несколько раз на каникулах, когда ее брат еще учился в академии. Его звали Тео. — Лизавета, — сказал он тихо, оглядываясь по сторонам. — Я хочу, чтобы ты знала. Оливер не просто искал заклинание. Он что-то нашел. Что-то в старых книгах, что-то, что его испугало. Он говорил мне, что если с ним что-то случится... чтобы я присмотрел за тобой. У Лизаветы перехватило дыхание. — Что он нашел? — спросила она. — Не знаю, — Тео покачал головой. — Он не успел сказать. Но он просил передать тебе... — парень замолчал, подбирая слова. — Он просил сказать, что ты не виновата. Ни в чем. И что он любит тебя. И всегда будет любить, где бы он ни был. Лизавета сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. — Спасибо, — сказала она. Тео кивнул и ушел. А Лизавета осталась стоять посреди кладбищенской аллеи, под серым небом, которое не сулило ничего хорошего, и смотрела на пустой гроб, в котором не было ее брата. Оливер хотел построить для нее дом у моря. Теперь она построит его сама. Или умрет, пытаясь. Через год, в августе, когда небо над столицей затянуло серой пеленой, а воздух стал густым и липким, как патока, Лизавета Марлер сидела на подоконнике в своей комнате на третьем этаже и смотрела в окно. Ей было девятнадцать. Через неделю она должна была вернуться в академию на четвертый курс. Она вспоминала Оливера. Его улыбку, его теплые обещания, которые никогда не сбудутся. Его теплые руки, которые гладили ее по голове в темноте, когда весь мир казался враждебным и холодным. Она вспоминала и чувствовала, как внутри — там, где когда-то должна была быть магия, — пустота становилась чуть меньше. Потому что в этой пустоте жила память. Единственное, что у нее осталось. — Я справлюсь, Оливер, — прошептала она в окно, глядя на серое небо. — Я обещаю. Я справлюсь. Небо не ответило, но Лизавете показалось, что ветер, который вдруг ворвался в открытую форточку, пах морем. Комната Лизаветы погрузилась в сумерки. За окном уже давно стемнело, но она не зажигала свечей. Ей не нужен был свет. Свет не мог вылечить ту боль, которая разрывала ее грудь изнутри. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и слезы текли по ее щекам непрерывным потоком, капая на серое шерстяное одеяло, оставляя на нем темные влажные пятна. Она плакала так сильно, как не плакала уже много лет — с того самого первого дня, как она обещала не плакать. Тогда она дала себе слово, что больше никогда не позволит слезам победить. Но слово было нарушено. Она не знала, что делать с собой, с этой бесконечной болью, с чувством собственной никчемности, которое въелось в ее кровь глубже, чем любая магия. Она не могла зажечь свечу. Не могла заставить огонь подчиниться ей. Не могла даже нормально поговорить с отцом, не чувствуя себя нашкодившей девочкой. Она была никчемной, бесполезной. Пустым местом в семье, где каждый был великим магом. И вдруг, в тот самый момент, когда отчаяние достигло своего пика, она почувствовала импульс. Это было похоже на удар тока. На толчок изнутри, который заставил ее сердце пропустить удар, а дыхание перехватило. Что-то произошло. Что-то изменилось в мире. Она не могла объяснить это словами — у нее не было магии, чтобы чувствовать такие вещи, — но ее тело знало. Ее тело отреагировало раньше, чем разум успел осознать. Она подняла голову, мокрую от слез, и посмотрела в темноту, туда, где, как ей показалось, кто-то стоял. Но никого не было. Только тени, танцующие на стенах, только ветер за окном, только тишина, нарушаемая ее всхлипами. Импульс угас так же быстро, как и появился. Лизавета не поняла, что это было. Она подумала, что у нее начались галлюцинации от усталости и горя. Она легла на подушку, все еще всхлипывая, свернулась калачиком, как маленький испуганный зверек, и закрыла глаза. Слезы продолжали течь, но теперь они были тихими, беззвучными. И в этой тишине, в этой тьме, в этом одиночестве она незаметно для себя провалилась в сон. В академии, за сотни миль от особняка Марлеров, Малахар ван Лихтвэг сидел в библиотеке башни Люцис и пил чай. Он не любил чай, но дракон, чье тело он теперь занимал, был большим любителем травяных настоев, и в комнате остались десятки коробочек с разными сортами. Библиотека была пуста в этот час. Студенты спали, преподаватели готовились к новому учебному году, только древние книги на полках шелестели страницами, когда сквозняк пробегал по залу. Малахар сидел за дальним столом, в самом углу, где его не могли увидеть случайные посетители. На нем была простая черная рубашка с расстегнутым воротом и темные брюки — он еще не надел форму академии, потому что не считал нужным подчиняться правилам, которые не были частью контракта. Его черные волосы были чуть влажными после недавнего душа, и короткие темные пряди падали на лоб, закрывая глаза. Глаза были черными — спокойными, пустыми, бездонными. Он пил чай и читал книгу о древних ритуалах, когда импульс ударил в него, как таран. Горячая жидкость пролилась на стол, чашка выпала из рук и разбилась вдребезги. Малахар схватился за грудь, где под ребрами вдруг вспыхнул огонь — не физический, не магический, а какой-то другой, первобытный, драконий. Его глаза из черных стали золотыми за долю секунды, и в этом золоте отразился ужас. Он знал этот импульс, импульс, о котором дракон рассказывал ему. Рассказывал, описывал, предупреждал. Но одно дело — слушать предупреждение, и совсем другое — почувствовать это на себе. — Черт бы вас побрал, боги, — прошипел Малахар сквозь зубы. Его голос, низкий и опасный, эхом разнесся по пустой библиотеке. — Только не сейчас. Только не здесь. Я не готов, у меня планы. У меня месть. У меня... — он не договорил. Потому что понял, что спорить с богами бесполезно. Импульс был слишком сильным, слишком явным, слишком неоспоримым. Избранница появилась. Мужчина встал из-за стола, игнорируя разбитую чашку и лужу чая, которая растекалась по столу, капая на пол. Он прошелся по библиотеке взад-вперед, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Маг пытался успокоиться, пытался мыслить рационально, пытался понять, что ему делать. Дракон говорил: когда избранница появится, он почувствует ее. Он должен будет найти ее, жениться на ней, заботиться о ней. Но дракон не говорил, как быстро это должно произойти. Может быть, у него есть время? Может быть, он может отложить встречу? Отложить неизбежное? Импульс ударил снова. Сильнее. Больнее. Малахар согнулся пополам, опираясь руками о стол, и выругался уже вслух, не сдерживаясь. — Сволочи — глаза мужчины горели золотом, чешуя — драконья чешуя — проступила на его руках на секунду, прежде чем он взял себя под контроль. Он понял, что откладывать не получится. Тяга была невыносимой. Она звала его к избраннице, которую он не знал, но которая была рождена для него. И он не мог сопротивляться. Малахар закрыл глаза и позволил импульсу вести его. И вдруг он увидел ее. Не лицо — только смутный силуэт, размытый, как отражение в мутной воде. Она была где-то далеко, очень далеко. Но он чувствовал ее — ее боль, ее слезы, ее отчаяние. Она плакала. Она была в таком же ужасном состоянии, как и он, только по другим причинам. И этот факт — то, что его избранница страдала — заставил что-то внутри него сжаться. Не сердце. Не душа. Что-то другое. Драконье, о чем говорил дракон старик. Он не хотел идти к ней, не хотел видеть ее. Не хотел знать, кто она, ведь она была бременем для него. Но тело двигалось само — или не тело, а сознание, душа, тот самый осколок, который дракон вселил в новую оболочку. Темный маг отделился от своего физического тела и устремился туда, куда звал импульс. Сквозь стены, сквозь горы, сквозь расстояние. Туда, где плакала его избранница. Лизавета спала. Ей снился странный сон — темный, тяжелый, липкий, как смола. Она стояла в пустой комнате без окон и дверей, и стены давили на нее, сжимались, не давали дышать. Она пыталась кричать, но голос пропадал. Девушка пыталась бежать, но ноги не двигались, как в самых страшных снах. Лиза стояла в ловушке собственной никчемности, собственного страха, собственной судьбы. А потом в этой темноте появился кто-то еще. Мужчина — высокий, широкоплечий, в темной одежде. Его лица она не могла разглядеть — оно было скрыто тенью, как будто кто-то специально набросил на него вуаль. Но она чувствовала его присутствие. Мужчина что-то говорил. Девушка видела, что его губы, размытые пеленой, двигались, но звука не было. Абсолютная, бесконечная тишина, в которой тонули все слова. Лизавета напрягала слух, пыталась уловить хоть один звук, хоть один шепот — но ничего. Она не слышала его, потому что у нее не было магии. Потому что она была пустым местом, потому что даже во сне, даже в мире, где нет правил, ее никчемность преследовала ее. Малахар стоял напротив нее в этом странном сне, который соединил их сознания, и чувствовал, как его захлестывает волна разочарования. Он не мог видеть ее лица. Не мог слышать ее голоса. Мужчина видел только светлые волосы — пшеничные, теплые, золотистые даже в темноте этого кошмара. Он видел, как она дрожит, как пытается что-то сказать, как напрягается, чтобы услышать его. И ничего. Просто темная пустота, барьер. Стена, которую невозможно пробить. Маг, который досконально знал магию и почти все подводные камни в ней сразу понял в чем дело, и на его лице появилась усмешка. Усмешка, полная горечи, которая граничит с началом истерики. — Насмешка, — сказал он, зная, что она не слышит. — Чистая, издевательская насмешка. Моя избранница — та, кого я хотел уничтожить десять лет назад. Та, у кого нет магии. Та, кто не может даже услышать меня во сне. Он скрестил руки на груди и просто смотрел на нее. В нем боролись два чувства: раздражение от того, что боги подсунули ему такую партию, и что-то другое, более глубокое, более древнее, что заставляло его сердце — или то, что его заменяло — биться быстрее при виде ее слез. Она плакала, даже во сне слезы текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки. Он не мог ничего сделать. Маг ненавидел богов за то, что они сделали его избранницей ту, кого он презирал. Безмагическую, слабую и никчемную. Ту, которую он когда-то хотел стереть с лица земли. —Боги, за что мне это? — тяжелый вздох вырвался из его груди. Он опустился на корточки напротив нее, пытаясь рассмотреть ее лицо сквозь пелену тьмы, которая скрывала его. Он видел только размытые очертания — бледную кожу, мокрые щеки, дрожащие губы. И глаза — карие, глубокие, полные боли и отчаяния. Они смотрели на него — не видя, не понимая, кто он, но чувствуя его присутствие. — Кто ты? — спросила она вдруг, и ее голос прорвался сквозь тишину — тихий, испуганный, но в нем была какая-то странная решимость. Она не слышала его, но он услышал ее. Услышал и вздрогнул. Она была напугана. Ее тело дрожало, плечи были напряжены, пальцы сжимали край невидимой одежды, но она не кричала, не звала на помощь, не пыталась убежать. Она просто стояла и смотрела в ту сторону, где, как она чувствовала, кто-то был, и пыталась взять себя в руки. Она пыталась быть сильной, хоть у нее это плохо получалось, но она пыталась. Малахар усмехнулся. Усмешка вышла полной презрения — к себе, к ней, к богам, ко всему миру. Она пытается быть сильной, та у которой нет магии, та которую любое заклинание может убить случайным касанием. Девушка, которая плачет в своей комнате. Он протянул руку, чтобы коснуться ее лица. Его пальцы должны были дотронуться ее щеки, но в тот момент, когда его рука почти достигла цели, сон начал распадаться. Комната без окон и дверей треснула, как старое зеркало. Тьма разорвалась на куски. Силуэт девушки замерцал, стал прозрачным, начал исчезать. — Нет! — вырвалось у Малахара. Он попытался удержать ее, схватить за руку, но пальцы прошли сквозь нее, как сквозь дым. — Нет, стой! Я еще не... Он не договорил, потому что он оборвался. Малахар открыл глаза в библиотеке. Он сидел на полу, прислонившись спиной к книжному шкафу, и тяжело дышал. Его руки дрожали. Глаза, которые должны быть черными горели золотом, и он не мог заставить их стать черными — слишком сильным было потрясение. Разбитая чашка все еще лежала на столе, чай давно высох, оставив после себя коричневое пятно. За окном занимался рассвет — бледный, серый, холодный. Он поднялся на ноги, пошатываясь. Голова кружилась, в висках стучало, и где-то в груди все еще пульсировал тот странный импульс — слабее, чем раньше, но не исчезнувший полностью. Избранница была где-то там. Он чувствовал ее, но он не мог ее найти, не мог увидеть и не мог услышать, потому что у нее не было магии. — Как это вообще возможно? — спросил он, обращаясь к пустоте. — Как моей избранницей могла стать та, у кого нет магии? Я самый сильный темный маг этого поколения. Я хотел истребить таких как она. Я... — он замолчал, потому что не знал, что еще сказать. Он прошелся по библиотеке, сжимая и разжимая кулаки. В его голове роились мысли, одна безумнее другой. Может быть, боги ошиблись? Может быть, дракон что-то напутал? Может быть, этот импульс — просто реакция на что-то другое? Но он знал, что это не так, потому чтр чувствовал. Глубоко, на том уровне, где заканчивается логика и начинается инстинкт. Она была избранницей тела, в котором он сейчас был и он ничего не мог с этим поделать. Он остановился у окна и посмотрел на рассветное небо. Там, где-то за горизонтом, спала девушка с пшеничными волосами и карими глазами. Девушка, которую он когда-то хотел уничтожить. Девушка, ради которой он теперь должен был бросить все свои планы, найти ее, жениться на ней и заботиться о ней. — Это не просто насмешка, — сказал он тихо. — Это пытка. Ты слышишь меня, бог? Это пытка. И я не знаю, как долго я это выдержу. Он отвернулся от окна и посмотрел на разбитую чашку. Потом перевел взгляд на книгу, которую читал до того, как все началось. Ритуалы, власть, месть — все это вдруг показалось таким далеким, таким неважным, таким... пустым. — Черт, — сказал он снова, и в этом слове было все: и злость, и отчаяние, и странное, незнакомое чувство, которое он не мог назвать. Он поднял с пола осколки чашки, собрал их в ладонь и сжал так, что они впились в кожу. Кровь выступила темно-красными, почти черными каплями и боль отрезвила его. Он сделал глубокий вдох, потом еще один, и еще. Глаза постепенно потемнели, золото уступило место черной радужке. Он снова стал собой — холодным, расчетливым, опасным. Он не знал ее имени. Не знал, где она живет. Не знал, как ее найти. Но он знал, что найдет. Потому что боги драконов не прощают тех, кто игнорирует их дары. А он не хотел умирать в муках. — Я найду тебя, — прошептал он в пустоту. — И тогда... тогда посмотрим, кто ты такая. Рассвет ворвался в окна библиотеки, заливая пол золотым светом. Малахар зажмурился от этого света — слишком яркого, слишком теплого, слишком живого. Он ненавидел рассветы. Он предпочитал тьму. Но тьма ушла, оставив его одного в мире, который вдруг стал слишком сложным. Слишком запутанным, слишком... человеческим. Черный дракон в человеческом обличье смотрел на рассвет и думал о том, что его планы только что разбились вдребезги, как та чашка, из которой он пил чай несколько часов назад. И виновата в этом была девушка, которую он даже не видел. Девушка без магии, та, которую он должен был ненавидеть. Но почему-то не мог. Насмешка. Чистая, жестокая, божественная насмешка и он ничего не мог с этим поделать. Лизавета проснулась с ощущением, что кто-то смотрел на неё всю ночь. Это было странное чувство — не пугающее, нет. Скорее тягучее, тёплое, как вода в купальне, которую забыли остудить. Она лежала на спине, глядя в потолок, и пыталась поймать ускользающие образы сна. Там было что-то важное или кто-то важный, но воспоминания таяли, как утренний туман над болотами, оставляя после себя только смутную тоску и непонятное беспокойство. Она провела ладонью по щеке. Она была мокрой. — Что за… — прошептала Лизавета, садясь на кровати. Одеяло сползло на пол, но она не обратила на это внимания. Её мысли были заняты другим. Внутри неё — там, где всегда было пусто и холодно, — теперь пульсировало что-то новое. Слабое, едва ощутимое, но живое, как будто кто-то зажёг свечу в заброшенной комнате, и свет её был таким далёким, что его почти не разглядеть, но он был. Девушка не понимала, что это и не могла объяснить. У неё не было магии — магия не могла проснуться в девятнадцать лет, если её не было раньше. Но это чувство… оно было реальным, осязаемым и от этого становилось страшно. Лизавета спустила ноги с кровати и посидела так несколько минут, приходя в себя. За окном только начинало светать — серый, бледный рассвет пробивался сквозь занавески, отбрасывая на пол длинные тени. В доме было тихо. Слишком тихо для особняка, где обычно слуги начинали возиться ещё затемно, но сегодня даже они словно замерли в ожидании чего-то. Лиза встала, накинула халат — тёплый, шерстяной, подарок Оливера три года назад — и подошла к окну. Столица просыпалась и внизу, в долине, зажигались первые огни, где-то кричал петух, где-то лаяла собака. Обычное утро. Ничего необычного. Кроме этого странного чувства внутри. — Что с тобой сегодня? — раздался голос за спиной. Лизавета вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Елена — уже одетая, причёсанная, с идеальной осанкой и холодными глазами. Она смотрела на сестру так, будто видела её впервые. Или будто искала что-то, чего не должно было быть. — Я… просто не выспалась, — ответила Лизавета, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Плохой сон. — Плохой? — Елена приподняла бровь. — А выглядишь ты так, будто увидела во сне что-то очень интересное. У тебя глаза… странные. Как у кошки, которая нашла мышку. — Тебе показалось. — Мне никогда не кажется, — отрезала Елена и вошла в комнату, не спрашивая разрешения. Она прошлась по ковру, касаясь пальцами мебели, как будто искала пыль, которую можно было бы поставить в упрёк. — Ты сегодня задумчивая. Слишком задумчивая. Обычно ты просыпаешься с лицом приговорённой к казни. А сегодня… — она остановилась напротив Лизаветы и наклонила голову, — сегодня ты похожа на ту, кто ждёт чуда. — Я не жду чуда, — тихо сказала Лизавета. — Чудес не бывает. — Вот именно, — Елена улыбнулась той холодной улыбкой, которая никогда не касалась её глаз. — Чудес не бывает. Особенно для таких, как ты. Так что выбрось из головы всё, чем ты там себя тешишь. У тебя нет права на мечты. Ты поняла? — Поняла. — Хорошо. Отец ждёт тебя к завтраку. Не опаздывай. Елена вышла, но на пороге задержалась на секунду, бросив через плечо: — И приведи себя в порядок. У тебя под глазами круги, как у покойницы. Хотя, возможно, это самое подходящее для тебя состояние. Дверь закрылась с тихим, но отчётливым щелчком. Лизавета стояла посреди комнаты, сжимая край халата так сильно, что побелели костяшки. Она не плакала. Она обещала себе не плакать. Но внутри всё кипело — злость, обида, тоска, и это странное, новое чувство, которое она не могла назвать. Оно не исчезло и пульсировало где-то в груди, тёплое и живое, как сердцебиение. Она не знала, что это, но боялась, что Елена права. Что она действительно ждёт чуда. А чудес не бывает. Завтрак в доме Марлеров был церемонией, которую Лизавета ненавидела больше всего на свете. Большой стол в малой столовой, накрытый белой скатертью с серебряной вышивкой. Шесть приборов — для отца, матери, Елены, Лизаветы и двух пустых мест, которые когда-то занимали Оливер и младший брат, умерший в младенчестве. Теперь эти места пустовали, но приборы ставили каждый день, потому что «традиции есть традиции». Отец сидел во главе стола, читая утреннюю газету. Мать — справа от него, прямая как струна, с лицом, на котором не отражалось ничего. Елена — слева, уже успела съесть половину завтрака и теперь ковыряла вилкой в тарелке, поглядывая на Лизавету с тем же странным выражением, что и утром. Лизавета села на своё место — в конце стола, подальше от всех — и положила на колени салфетку. Она не была голодна. То странное чувство внутри неё пульсировало сильнее, чем утром, и от этого к горлу подступала тошнота. Но она знала, что должна есть. Если она не будет есть, отец заметит. А если отец заметит, начнутся вопросы. А если начнутся вопросы… — Лизавета, — голос отца прозвучал неожиданно громко в тишине столовой. Она подняла голову. — Да, отец? — Елена сказала, ты сегодня выглядишь задумчивой. — Он не спрашивал. Он утверждал. — Что случилось? — Ничего, отец. Просто плохо спала. — Плохо спала, — повторил он, откладывая газету в сторону. — И что же тебе помешало спать? Совесть? Или, может быть, мысли о том, как ты опозоришь нас в новом учебном году? — Я не… — Молчи, когда я говорю, — оборвал он. Его голос стал жёстче, и Лизавета почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Ты — Марлер. Ты не имеешь права на слабости. Ты не имеешь права на плохие сны. Ты не имеешь права на задумчивость. Твоё лицо должно быть таким же пустым, как твоя магия. Поняла? — Поняла, отец. — Хорошо. — Он взял чашку с кофе и сделал глоток. — Через неделю ты едешь в академию. Ты будешь учиться. Ты будешь делать вид, что у тебя есть магия. Ты не будешь привлекать к себе внимание. И ты не будешь думать о… женихах. Лизавета замерла. — О чём, отец? — Не притворяйся глупее, чем ты есть, — вмешалась мать. Её голос был мягким, как шёлк, и таким же безжалостным. — Елена сказала, что у тебя сегодня глаза мечтательные. Как у девки, которая думает о парнях. Ты, наверное, решила, что в академии сможешь найти себе мужа? Что какой-нибудь дурак позарится на твоё лицо и титул, не заметив, что под ними — пустота? — Я не думала о женихах, — сказала Лизавета, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я вообще не думала ни о чём таком. — Тем лучше, — отец поставил чашку на стол и посмотрел на неё в упор. — Потому что у тебя нет права выбирать себе мужа. Ты — наша дочь. Ты выйдешь за того, за кого мы скажем. И только тогда, когда мы разрешим. Если мы узнаем, что ты нарушила это правило — если мы узнаем, что ты с кем-то встречалась, переписывалась, даже смотрела в сторону мужчины без нашего разрешения — мы отправим тебя в монастырь. Лизавета почувствовала, как кровь отливает от лица. — В монастырь, отец? — В монастырь Святой Агнессы. Там тихо, спокойно, и никто не узнает, что дочь магистра магии — никчемная пустышка. Ты будешь молиться, ухаживать за больными и проводить остаток своих дней в безвестности. Это больше, чем ты заслуживаешь. — Но я… — Это не обсуждается, — отрезала мать. — Ты сделаешь так, как мы сказали. Или ты предпочитаешь, чтобы мы отправили тебя туда прямо сейчас, до начала учебного года? Лизавета опустила голову. Её пальцы сжимали салфетку так сильно, что ткань начала рваться. — Нет, матушка. Я сделаю, как вы скажете. — Вот и умница, — мать улыбнулась той улыбкой, которая делала её похожей на Елену — холодной, пустой, жестокой. — А теперь доедай завтрак. У тебя ещё много дел сегодня. Лизавета поднесла вилку ко рту, но еда не лезла в горло. Она жевала механически, не чувствуя вкуса, и смотрела в тарелку, чтобы не видеть лица родных. Внутри неё — там, где сегодня утром зажглась странная, тёплая искра — теперь снова было пусто. Девушка чувствовала, как искра угасает под тяжестью слов отца, под ледяным взглядом матери, под насмешливой улыбкой Елены. Она чувствовала, как возвращается в ту клетку, из которой пыталась выбраться последние десять лет. И в этой клетке не было места ни для чудес, ни для надежд, ни для странных снов с незнакомцами, которые почти касались её лица. — Боги, — прошептала она, когда завтрак закончился и все разошлись. Она осталась одна в столовой, глядя на пустые приборы для тех, кого больше нет. — Зачем вы разбудили во мне то, что не имеет права существовать? Столовая молчала. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды до того момента, когда Лизавета снова должна была надеть маску послушной, никчемной, сломленной дочери. Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке её сердца, та искра всё ещё тлела. Маленькая, слабая, почти невидимая, но она была. И Лизавета знала — если она позволит ей погаснуть, она умрёт. Не физически — душевно. А душевная смерть страшнее любой другой. Она встала из-за стола, поправила платье и вышла из столовой, держа спину прямой, как и требовали родители. Но в её глазах — в тех самых карих глазах, которые Елена назвала «странными» — горел маленький, упрямый огонёк.