The dark wizard

Первый день учебного года в академии Анрелии начался с тумана. Он стелился по земле густыми белыми клубами, окутывая подножие холма, на котором возвышались серые стены, и поднимался к башням, лизал их каменные бока, как языки призрачного пламени. Шесть башен — когда-то гордость академии, символ шести факультетов, шести путей к могуществу — теперь выглядели как шесть надгробий, памятники чему-то, что умерло, но не было предано земле. Черная башня Мортеуса с кровавыми прожилками на шпиле выделялась среди них особенно мрачно — не потому, что была черной, а потому что была мертвой. Малахар ван Лихтвэг, ныне известный под именем Анхель лан Альваро, стоял у окна в своей новой комнате в башне Люцис и смотрел на эту картину с чувством, которое он не мог определить. Это не была ностальгия — он не умел ностальгировать, это не была печаль — он не умел печалиться. Это было что-то другое, более примитивное, более древнее: узнавание того, что принадлежало тебе, в чужом, враждебном, мертвом обличье. Он смотрел на башню, где провел семь лет своей прошлой жизни, и не узнавал ее. Окна Мортеуса были темными. Все до единого. Ни одного огня, ни одной свечи, ни одного магического светильника, который горел бы в этих комнатах круглый год, даже когда студенты уезжали на каникулы.  — Что здесь произошло? — тихо спросил он у самого себя, хотя догадывался. Он всегда догадывался. Его комната в башне Люцис была роскошной — драконы не селились в убожестве. Высокие потолки, широкое окно с видом на всю академию, массивная кровать под балдахином, письменный стол из темного дерева, кресла, обитые бархатом, и отдельная ванная комната с горячей водой, которую подавали магические насосы. Дракон, живший здесь до него, любил комфорт. Малахару же было все равно. Он не замечал ни бархата, ни удобств. Он смотрел на черную башню и чувствовал, как внутри него поднимается что-то темное, тяжелое, опасное. Он отошел от окна. На нем была простая черная одежда — рубашка с длинными рукавами, брюки, туфли. Форму академии он еще не надел, не считал нужным. Контракт с директором обязывал его учиться, но не обязывал носить форму. Это была маленькая победа, и он цеплялся за нее, как за соломинку. В коридоре было тихо. Студенты только начинали съезжаться, и их голоса доносились снизу, из главного холла, приглушенные расстоянием и каменными стенами. Малахар спустился по винтовой лестнице, его шаги гулко отдавались в тишине. Он не торопился. Ему нужно было увидеть все своими глазами. Главный холл академии был огромным круглым помещением под стеклянным куполом, через который лился тусклый утренний свет. Пол был выложен каменными плитами, на которых до сих пор можно было разглядеть старые магические руны — их нанесли основатели академии тысячу лет назад, и они все еще работали, создавая защитный барьер, который не мог пробить никто, кроме, возможно, самого Малахара. В центре холла на постаменте парило Око — тот самый распределительный артефакт, который когда-то определил его на Мортеус. Око было темным и оно больше не работало… Теперь студентов распределяли по факультетам на основе их родословных и заявлений родителей. Малахар остановился на верхней ступеньке лестницы и окинул холл взглядом. В его глазах читалось осуждение и неверие. Все, что было когда-то чем-то очень важным теперь стало ничем. Тем, что больше никогда не вернется и что будет забыто навсегда. Студенты сновали туда-сюда с чемоданами и сумками, слуги таскали сундуки, преподаватели в мантиях раздавали указания. Атмосфера была суетливой, почти праздничной — начало учебного года всегда было праздником для тех, кто не знал, что такое настоящая война. Но Малахар видел то, чего не видели они. Он видел, как изменилась академия. И изменения эти были не в лучшую сторону. На студентах была форма. Темная, почти черная, с высокими воротниками и длинными рукавами. Она была одинаковой для всех — парней и девушек, старшекурсников и новичков, сильных и слабых. Различали их только небольшие нашивки на левом рукаве — цветные прямоугольники, которые указывали на факультет. Синий — Акватерра. Фиолетовый — Менсис. Бордовый и золотой — Аурум Лентус. Темно-синий и латунный — Ордо Вестерум. Белый и золотой — Люцис. И... ничего. Никакой нашивки для Мортеуса.  Малахар спустился вниз. Несколько студентов обернулись на него, но быстро отвели взгляды — в его облике было что-то, что заставляло людей чувствовать себя неуютно. Возможно, глаза, уж слишком черные, слишком глубокие, слишком пустые. Возможно, аура, та самая драконья сила, которая исходила от него волнами, даже когда он пытался ее скрыть. А возможно, просто инстинкт — древний, животный инстинкт, который говорил: этот человек опасен. Держись от него подальше. Он подошел к группе первокурсников, которые стояли у колонны с картами академии в руках и растерянно оглядывались по сторонам. Они были напуганы, взволнованы, счастливы — все эти эмоции смешались в их юных лицах в коктейль, который Малахар когда-то тоже пробовал. Пятнадцать лет. Сейчас ему было уже тридцать шесть, но он чувствовал себя на тысячу лет старше. — Скажите, — обратился он к одному из них, к мальчику с рыжими волосами и веснушчатым лицом, который напомнил ему Леннарта. Напомнил, и сердце кольнуло холодом и взгляд стал острым. — А где башня Мортеуса? Я не вижу ее в списке. Мальчик поднял на него глаза. В них был страх — быстрый, острый, как у зверька, который почуял хищника. Он сглотнул и ответил, стараясь говорить ровно: — Мортеус закрыт, господин. Уже пять лет как. Темную магию больше не преподают. Брови Малахара взлетели вверх. Такое удивление было у него впервые. — Не преподают? — переспросил он. — Совсем? — Совсем, — подтвердил мальчик. Его голос дрожал, но он продолжал, потому что не смел молчать. — После того как тот темный маг... ну, вы знаете — Малахар ван Лихтвэг, он жеустроил войну, уничтожил королевства, убил столько людей... Совет испугался, что темная магия порождает таких монстров и ее запретили. Всех, кто учился на Мортеусе, перевели на другие факультеты. А новых не набирают. Говорят, башня стоит пустая. Привидения там водятся, — добавил он шепотом и тут же пожалел об этом, потому что глаза Малахара на секунду вспыхнули золотом. Но это длилось лишь мгновение. Малахар взял себя в руки. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, и медленно выдохнул. Воздух вокруг него похолодал — настолько, что мальчик с рыжими волосами поежился и сделал шаг назад. — Спасибо, — сказал Малахар и отвернулся. Он пошел прочь от группы первокурсников, и те проводили его взглядами, полными облегчения — дракон ушел, можно снова дышать. Но Малахар не ушел, он направился к широкой лестнице, которая вела в западное крыло, туда, где раньше располагались аудитории Мортеуса. Он хотел увидеть все сам,должен был увидеть. Западное крыло встретило его тишиной. Не той, которая бывает в пустых коридорах, когда студенты на занятиях — а той, глухой, тяжелой, всепоглощающей тишиной, которая бывает только в заброшенных местах, где люди перестали ходить много лет назад. Пыль лежала на полу толстым слоем. На стенах висели старые объявления — расписание экзаменов, списки студентов, правила поведения. Датированные пятилетней давности. Последний год, когда Мортеус еще работал. Малахар шел медленно, и его шаги гулко отдавались в пустоте. Он миновал аудиторию, где когда-то изучал некромантию — дверь была заперта, но он толкнул ее ногой, и замок, проржавевший от времени и отсутствия магической подпитки, поддался. Внутри все было как прежде: парты, стул преподавателя, доска с остатками старых формул и пыль. Повсюду пыль, которая покрывала все слоем серого, как пепел. Пепел Мортеуса. Он подошел к доске и провел пальцем по поверхности, стирая пыль. Под ней проявились слова — заклинание, которое он сам написал на пятом курсе. Оно все еще было здесь. Никто не стер его. Никто не заходил в эту комнату с тех пор, как он ушел. — Ты все испортил, — сказал он тихо, обращаясь к самому себе. — Ты был слишком силен. Слишком амбициозен, слишком... открытым. И теперь твое наследие — пустая башня и запрет на темную магию. Он усмехнулся. Усмешка вышла горькой. — Молодец, Малахар. Ты добился того, чего хотел. Ты стал самым известным темным магом в истории. Настолько известным, что после тебя никто не смеет даже произносить слово «некромантия». Он вышел из аудитории и закрыл за собой дверь. Замок снова щелкнул — он не был сломан, просто уступил силе и теперь он снова заперт, как и вся башня. Как и вся память о том, что здесь когда-то было. В главном холле стало еще люднее. Студенты прибывали каретами, экипажами, а некоторые даже верхом на магических животных — единорогах, пегасах, грифонах. Академия оживала, наполнялась голосами, смехом, криками. Кто-то радостно встречал друзей после летней разлуки, кто-то искал свои комнаты, кто-то просто стоял и глазел по сторонам, поражаясь величию старых стен. Малахар стоял у колонны и наблюдал. Он искал, но не специально — просто его взгляд, полный холода и презрения скользил по толпе, выхватывая лица, фигуры, движения. Он искал ту, которую почувствовал ночью. Он знал, что его девчонка здесь. Где-то среди этих студентов она была здесь, но ему было совершенно не до этого. Сейчас ему нужно было поговорить с директором. Кабинет директора встретил Малахара запахом смерти. Не той смерти, что приходит внезапно, с клинком или проклятием, а той, медленной, тягучей, которая копится годами в местах, где слишком долго живут слишком старые существа. Здесь пахло пылью, древними свитками, воском свечей, которые горели тысячу ночей подряд, и еще чем-то неуловимым — запахом увядания, который не могли замаскировать никакие благовония. Директор был стар. Стар, когда Малахар только поступил в академию, стар, когда отец Малахара учился здесь. Он был стар, когда дед Малахара впервые переступил порог этой комнаты. И теперь, когда Малахар вернулся в новом теле, в новом обличье, с новой силой, директор был все еще здесь. Все тот же, все такой же старый. Все такой же усталый. Малахар закрыл за собой дверь и не спеша огляделся. Ничего не изменилось. Тот же массивный стол из черного дерева, заваленный бумагами, которые никто никогда не читал, но которые почему-то нельзя было выбросить. Те же книжные шкафы до потолка, заполненные фолиантами в кожаных переплетах, с золотыми корешками, потускневшими от времени. Те же высокие окна с цветными витражами, на которых были изображены сцены из истории магии — битвы, ритуалы, коронации. И тот же старик за столом, с белыми глазами без зрачков, с длинной седой бородой, с руками, которые когда-то творили чудеса, а теперь едва удерживали перо. Директор смотрел на него. Спокойно, холодно, как смотрел на всех, кто переступал порог его кабинета — будь то первокурсник, которого вызвали за плохое поведение, или министр магии, приехавший с важным визитом. Но Малахар видел больше, он видел, как дрожат пальцы директора, лежащие на столе. Он видел, как напряглись плечи под мантией, видел, как старик сглотнул, когда их взгляды встретились. Он узнал его. С первого взгляда, без единого слова, без заклинаний. Просто посмотрел в глаза и понял: перед ним тот, кого он когда-то знал,, тот, кто должен был быть мертв. Малахар усмехнулся. Усмешка вышла медленной, ленивой, хищной. Ему нравилась реакция старика. Нравился этот едва заметный страх, который прятался за маской ледяного спокойствия. Он сел на стул напротив директора, не дожидаясь приглашения, откинулся на спинкуи скрестив руки на груди. Вальяжно, расслабленно, как будто он был у себя дома. Он позволил своей магии проявиться. Всего на секунду, всего на долю мгновения. Его радужка, черная как бездна, вспыхнула желтым — не золотым, как у дракона в минуты спокойствия, а именно желтым, хищным, как у зверя, который выследил добычу и готовится к прыжку. Никакой чешуи на коже, никаких крыльев за спиной, никаких когтей на пальцах. Только глаза — два желтых огня в черном лице. Этого хватило. Директор вздрогнул. Его руки, лежавшие на столе, дрогнули так сильно, что одна из бумаг упала на пол, но старик не сделал попытки поднять ее. Он смотрел на Малахара, и в его белых глазах, лишенных зрачков, отражался ужас. Не тот громкий, панический ужас, который заставляет кричать и бежать. Тот тихий, глубокий ужас, который парализует волю, сковывает тело, заставляет душу сжиматься в комок и молить о пощаде. — Ты мертв, — сказал директор. Его голос был тихим, но в кабинете, где тишина стояла веками, каждое слово звучало как удар грома. — Малахар ван Лихтвэг мертв. Я видел твое тело, я сам опознавал его среди трупов в долине Тысячи Ветров. Твое лицо было изуродовано, твоя мантия пропитана кровью, твое сердце пронзено клинком, который уничтожает душу. Ты не мог выжить, это простоневозможно. Малахар смотрел на него и молчал. Его глаза снова стали черными — спокойными, глубокими, бездонными. Он не торопился с ответом. Ему нравилось смотреть, как старик мучается в ожидании. Нравилось чувствовать его страх, как тонкий аромат, который просачивается сквозь маски и барьеры. Нравилось быть тем, кто контролирует эту ситуацию. — Как ты выжил? — спросил директор, и в его голосе впервые прозвучала мольба. Не приказ, не требование, а мольба. Он хотел знать, должен был знать. Потому, что если Малахар ван Лихтвэг смог пережить смерть, значит, мир изменился. Значит, правила, которые работали тысячи лет, больше не работают. Значит, все, во что он верил, было ложью. Малахар наклонил голову. Его черные волосы упали на лоб, короткие пряди обрамляли бледное лицо с острыми скулами. Он улыбнулся, но не той ледяной улыбкой, которая заставляла демонов извиняться, а другой — спокойной, загадочной, почти дружелюбной. Улыбкой человека, который знает то, чего не знаешь ты, и не собирается этим делиться. — Я не обязан тебе ничего объяснять, — холодно сказал он. — Ты не мой отец. Не мой учитель. Не мой судья. Ты всего лишь директор академии, в которой я вынужден учиться по контракту, заключенному задолго до моего рождения. Я здесь не по своей воле не по твоей. Я здесь, потому что так сложились звезды или боги так решили, или просто потому, что вселенной было угодно надо мной посмеяться. Он замолчал и провел пальцем по столу, стирая тонкий слой пыли. Пыль была серой, как пепел Мортеуса, и когда он стряхнул ее с пальца, она медленно осела на пол, кружась в луче света, пробивавшемся сквозь витраж. — Ты стал драконом, — сказал директор. Это было не вопросом, а утверждением. Он почувствовал это — драконью сущность, которая теперь жила в Малахаре. Она была древней, могущественной, почти божественной. И она была черной, не золотой, как у драконов Люциса. Не белой, как у древних хранителей. Черной — как ночь, как пустота, как Камень Пустоты, который Малахар украл из хранилища десять лет назад. — Я стал тем, кем стал, — ответил Малахар уклончиво. — Неважно, как и почему. Важно только то, что я здесь. И что я буду учиться в твоей академии два года. Ты не можешь меня выгнать. Контракт не позволяет. Директор знал это. Он сам подписывал контракт сто лет назад с предыдущим драконом — старым, мудрым, уставшим от жизни. Он не знал, что дракон умрет, что его тело перейдет к другому, что этим другим окажется Малахар ван Лихтвэг. Если бы знал, он никогда бы не поставил свою подпись, но прошлого не изменить. Контракт есть контракт и магические обязательства нерушимы. — Ты самое сильное существо в этом мире, — сказал директор, и в его голосе не было вопроса. Он чувствовал это. Каждой клеткой своего старого тела, каждой частицей своей древней магии, каждым вздохом, который давался ему все труднее с каждым годом. Малахар был сильнее любого человека, любого мага, любого дракона, которого он когда-либо знал. В нем сочетались тьма человеческой души, не знавшей пощады, и мощь древнего существа, пережившего тысячелетия. Это было опасно, это было страшно и самое главное — это было нечто, чего мир не видел никогда. — Да, ты прав, старик, — сказал Малахар просто. Он не хвастался, не гордился. Он просто констатировал факт, как констатируют погоду или время суток. — Я самое сильное существо в этом мире. И если я захочу уничтожить твою академию, я сделаю это за один вечер. Если захочу уничтожить Анрелию — за неделю, как десять лет назад. —в глазах мага вспыхнул огонь, от которого кровь у директора академии застыла в венах. — Если захочу уничтожить весь мир магии — найду способ. Но я не хочу. Пока не хочу. — Чего ты хочешь? — спросил директор. В его голосе звучала усталость — такая глубокая, что, казалось, она может заполнить собой весь кабинет, всю башню, всю академию. — Зачем ты здесь? Не говори мне про контракт. Контракт по защите академии — это формальность. Ты мог бы найти способ его обойти. Ты всегда находил способы обойти правила, которые тебе не нравились. Малахар посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Его черные глаза, в которых иногда вспыхивало золото, были непроницаемыми. Директор пытался прочитать в них что-то — надежду, страх, ложь, правду, — но не мог. Они были пусты. Как будто человек, который сидел перед ним, уже умер, а его место занял кто-то другой. Кто-то, кто не чувствовал, не переживал, не сомневался. — У меня есть дела, — сказал Малахар наконец. — Личные дела. Они не касаются ни тебя, ни академии, ни Совета. Я не собираюсь их обсуждать. Ты получишь свои два последние года тишины и покоя, если не будешь лезть не в свое дело. Я не трону твоих студентов, не буду устраивать восстаний, не буду кошмарить преподавателей. Я просто буду учиться, как примерный студент, и ждать. — Ждать чего? — спросил директор. Малахар улыбнулся. Та улыбка, которая не касалась глаз, улыбка, которая заставляла людей бледнеть и отводить взгляды, улыбка, которая когда-то принадлежала лучшему студенту академии, а теперь принадлежала чудовищу в человеческом обличье. — Этого я тебе не скажу, — ответил он. Он встал. Стул скрипнул по каменному полу, и этот звук показался оглушительным в тишине кабинета. Малахар поправил воротник рубашки — простой, черной, без единого украшения — и направился к двери. — Малахар, — окликнул его директор. Он остановился, но не обернулся, замерев у самой двери, положил руку на медную ручку. — Я всегда знал, чем кончится твой путь, — сказал директор. Его голос был тихим, почти шепотом, но в этом шепоте звучала вековая мудрость и вековая боль. — В первый же день, когда ты поступил в академию, когда Око выбрало тебя, когда я увидел твои зеленые глаза, полные надежды и амбиций, я знал. Я знал, что ты станешь либо величайшим героем этого мира, либо величайшим злодеем. Я надеялся, что ошибусь. Я молился богам, которых давно забыл, чтобы они направили тебя на путь света. Но они не услышали меня. Или не захотели слышать. Малахар молчал. Он стоял у двери, и его спина была прямой, как струна. Директор не видел его лица, но чувствовал, что каждое слово достигает цели. — Теперь ты вернулся, — продолжил директор. — Но ты не человек и не дракон. Ты нечто среднее. Нечто, чего я не понимаю и нечто, что пугает меня больше, чем темный маг, который хотел уничтожить всех тех, у кого не было магии. Потому что темный маг был предсказуем. Он хотел власти, и мы знали, как с этим бороться. А ты... я не знаю, чего ты хочешь. И это самое страшное. Малахар медленно обернулся. Его лицо было спокойным, как гладь озера в безветренный день. В черных глазах не было ни гнева, ни жалости, ни понимания. Только пустота, которую он носил в себе десять лет, пока висел между мирами. — Не бойся меня, — сказал он. — Я не причиню вреда твоей академии. Я даю слово. — Слово темного мага? — спросил директор с горечью. Малахар посмотрел на него своим взглядом, с которым он ходил по академии первые пять лет. Директор на секунду узнал в нем того самого студента шестого курса факультета темной магии. Старику стало больно душевно. Он любил того мальчика, любил как сына, как внука и ему было невыносимо видеть то, что стало с этим парнишкой. Не выносимо было видеть то, кем он становится. И вот сейчас, когда после десяти лет скорби и уверенности, что его любимый студент мертв, он видит его душу в другом теле и видит тот самый взгляд. Ледяные глаза мага ничего не выражали и директор никогда не простит за это. — Слово дракона, — ответил Малахар. — Это разные вещи. Он открыл дверь и шагнул в коридор. Последнее, что увидел директор перед тем, как дверь закрылась, был его профиль — черные волосы, бледная кожа, острые скулы, прямой нос. И глаза — черные, глубокие, бесконечные. Глаза, в которых когда-то была жизнь, а теперь была только тьма. Дверь закрылась. Директор остался один. Он сидел за своим столом, смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как страх медленно отпускает его тело, расслабляя мышцы, возвращая дыхание. Его руки все еще дрожали, но уже не так сильно. Он поднял бумагу, упавшую на пол, и положил ее на место. Потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Слеза потекла по его старой морщинистой щеке. Два года страха. Два года ожидания. Два года молитв богам, которые молчали. Директор открыл глаза и посмотрел на витраж, на котором были изображены сцены из истории магии. Там, среди битв и ритуалов, был и Малахар — не нарисованный, конечно, но его тень лежала на всем, что происходило в последние десять лет. Он был везде — в запретах, в страхах, в пустой башне заброшенного факультета. А теперь он вернулся и мир снова содрогнется. Директор взял перо и попытался писать, но чернила растекались по бумаге бесформенными кляксами. Его руки слишком сильно дрожали, он отложил перо и просто сидел, глядя в пустоту, и ждал. Чего? Он не знал. Но чувствовал, что ждать придется долго. И эти два года станут самыми долгими в его жизни. В коридоре Малахар остановился у окна. Снаружи кипела жизнь — студенты бегали по двору, таская вещи, преподаватели раздавали указания, слуги суетились с тележками. Он смотрел на них сверху вниз, и в его черных глазах отражалась суета, которая не имела к нему никакого отношения. Он солгал директору. Не про обещание — он действительно не собирался трогать студентов. У него были дела поважнее, чем запугивать детей. Но он солгал про другое. Про то, зачем он здесь. Директор спросил, чего он ждет. Малахар не ответил, потому что ответ был слишком личным, слишком странным, слишком нелепым для того, кто когда-то хотел завоевать мир. Он ждал избранницу. Ту, которую боги послали ему. Ту, которая спасет его от проклятия. Или погубит, он еще не знал. Но он чувствовал, что она здесь — в этой академии. Среди этих никчемных студентов, преподавателей, слуг.  Малахар отвернулся от окна и пошел вниз, в главный холл, где его уже ждала новая жизнь. Жизнь, о которой он не просил, но которую принял. И в этой жизни было место и учебе, и поискам, и, возможно, даже чему-то, что когда-то называлось любовью.