The dark wizard

Дорога до академии для сестер заняла три часа. Три часа тряски в карете, три часа тишины, три часа молчаливого напряжения, которое висело в воздухе гуще, чем запах кожи и лошадиного пота. Лизавета сидела у окна, смотрела на мелькающие за стеклом поля и леса и считала деревья. Одно, два, три, четыре. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять. Она сбилась уже на сотне, но продолжала считать, потому что это было лучше, чем слушать молчание сестры. Елена сидела напротив, скрестив руки на груди, и смотрела в противоположное окно. Ее профиль — идеальный, аристократический, с точеным носом и высокими скулами — напоминал профиль древней статуи. Красивой, холодной, безжизненной. Она не произнесла ни слова за первые два часа пути. Лизавета уже начала надеяться, что так и будет — тишина, покой, никаких ядовитых замечаний, никаких унижений, никакой боли, нонадежда была глупой. Надежда всегда была глупой. — Ты хоть форму погладила? — спросила Елена, не поворачивая головы. Ее голос был ровным, почти равнодушным, но в этом равнодушии сквозило такое презрение, что слова резали больнее, чем если бы она кричала. — Да, — тихо ответила Лизавета. Девушка не смотрела на сестру. Она смотрела на дерево за окном — старое, корявое, с обломанной веткой. Оно напомнило ей ее саму. Такое же кривое, ненужное, бесполезное. — И волосы причесала? — продолжила Елена. — Или собираешься ходить, как чучело, позоря нашу фамилию? — Я причесалась. — А магию тренировала? Лизавета замолчала. Она не знала, что ответить. Тренировала ли она магию? Каждое утро, перед завтраком, она выходила в сад, вставала перед старым дубом и пыталась зажечь свечу. Сто свечей сгорело за лето, но одна не зажглась от ее силы. Девушка могла заставить фитиль дымиться, могла высечь искру, которая гасла через секунду, но огонь не подчинялся ей. Никогда. — Я так и думала, — сказала Елена, и в ее голосе прозвучало удовлетворение. Ей нравилось унижать сестру. Это было единственное развлечение, которое не надоедало ей годами. — Ты бесполезна, Лизавета. Абсолютно бесполезна. Я не знаю, почему отец продолжает платить за твое обучение. Ты никогда не станешь магом. Ты никогда не выйдешь замуж. Ты никогда ничего не добьешься. Ты просто кусок мяса с родословной, которая ничего не значит, потому что в тебе нет магии. Лизавета сжала зубы. Она хотела ответить, хотела сказать что-то злое, колкое, что заставило бы Елену замолчать хотя бы на минуту. Но слова застревали в горле, потому что сестра была права. Она была бесполезна. Она была куском мяса с родословной и никогда ничего не добьется. Так зачем спорить? Она промолчала. Снова, как всегда. Елена усмехнулась, довольная своей победой, и отвернулась к окну. Тишина вернулась, но теперь она была еще тяжелее, еще более давящей. Лизавета снова начала считать деревья. Сто тридцать четыре, сто тридцать пять, сто тридцать шесть. Академия показалась из-за поворота неожиданно — серая громада, возвышающаяся на холме, с шестью башнями, которые вонзались в небо, как копья. Лизавета смотрела на них и чувствовала, как сердце сжимается от смешанных чувств — страха, надежды, тоски. Это место было ее домом. Не потому, что здесь ее любили. Здесь ее никто не любил, кроме Изи и Джеймса — ее лучших друзей еще с первого курса, но здесь она могла быть собой. Здесь она могла забыть, что она Марлер, и просто быть Лизаветой. Девушкой с пшеничными волосами и карими глазами, которая любила читать книги по тактике и мечтала о том, чтобы однажды стать полезной. Карета остановилась у главных ворот. Кучер слез и открыл дверцу. Елена вышла первой — грациозно, как королева, даже не взглянув на сестру. Лизавета вышла следом, щурясь от яркого солнца, которое пробилось сквозь туман. И тут девушка увидела их. Изи Грей стояла у ворот, припрыгивая на месте от нетерпения, как маленькая птичка. Ее русые волосы были собраны в высокий хвост, зеленые глаза сияли, а на губах играла та самая улыбка, которая делала ее самым жизнерадостным существом во всей академии. Рядом с ней, чуть поодаль, стоял Джеймс Анкер — высокий, широкоплечий, с добрым лицом, на котором всегда было выражение легкой задумчивости, как будто он постоянно решал какую-то важную задачу, но не спешил с ответом. Он держал в руках две сумки — свои и Изи — и улыбался той мягкой, теплой улыбкой, которая появлялась на его лице только при виде невесты. Джеймс был женихом Изи. — Лиза! — закричала Изи, когда заметила подругу. Она бросилась к ней, не обращая внимания на Елену, которая стояла рядом с таким видом, будто ее окружали низшие существа. — Лиза, ты здесь! Я так скучала, ты даже не представляешь! Изи обхватила Лизавету за шею и прижалась к ней так крепко, что та едва не задохнулась. Но это было хорошее удушье — теплое, родное, живое. Лизавета закрыла глаза и вдохнула запах подруги — цветочный, сладкий, с нотками ванили. Запах дома, безопасности.  — Я тоже скучала, — прошептала она, обнимая Изи в ответ. — Очень. — Ты мне все расскажешь, — затараторила Изи, отстраняясь, но не отпуская рук подруги. — Все-все-все. Как прошло лето? Что делала? Тренировалась? Читала? Писала? Ты такая бледная, боги, ты вообще ела? Джеймс, посмотри на нее, она бледнее привидения! — Я вижу, — мягко сказал Джеймс, подходя ближе. Он протянул руку и забрал у Лизаветы тяжелый чемодан, который она с трудом тащила от кареты. — Дай-ка сюда. Ты чего такая худющая? Изи тебя закормит в этом году, обещаю. Мы будем таскать тебе пирожные из столовой каждый день, пока ты не поправишься. Лизавета улыбнулась. Слабо, но искренне. Рядом с ними она чувствовала себя не никчемной. Рядом с ними она чувствовала себя просто человеком. И этого было достаточно. Елена наблюдала за этой сценой с каменным лицом. Она не сказала ни слова, но ее молчание было громче любого крика. Рядом с ней стояла Реджина Нофир — высокая девушка со светло-русыми волосами с острым лицом, которое, казалось, было вырезано из льда. Ее глаза — светлые, холодные, всегда смотревшие сверху вниз — скользнули по Лизавете с таким выражением, будто та была насекомым, случайно заползшим на белоснежную скатерть. — Марлер-младшая снова с нами, — сказала Реджинагромко, так, чтобы все слышали. Ее голос был звонким, как колокольчик, но в этом звоне не было ничего мелодичного. Он резал слух, как нож по стеклу. — Надеюсь, в этом году ты научишься хотя бы свечу зажигать, а то позор рода уже перешел все границы. Студенты, которые толпились у ворот, замерли. Кто-то хихикнул, кто-то отвел взгляд, кто-то, наоборот, уставился на Лизавету с любопытством, ожидая реакции. Девушкапочувствовала, как кровь приливает к щекам. Они горели. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, стать невидимкой. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — извиниться, оправдаться, солгать, что угодно, — но не успела. Рука Изи сжала ее пальцы.  — Не обращай внимания, — прошептала Изи. — Она просто злая, потому что у нее прыщ на носу выскочил. Лизавета чуть не рассмеялась. Она прикусила губу, чтобы не улыбнуться, и кивнула. Она промолчала. Не потому, что боялась и не потому, что нечего было сказать. А потому что Изи была права. Реджина не стоила ее слов. Ни одна из них не стоила. Елена и Реджина удалились в сторону башни Люцис, не оглядываясь. Их мантии — черные с золотой вышивкой — развевались на ветру, и они шли так, будто вся академия принадлежала им. Возможно, так оно и было. Елена была лучшей студенткой Люциса, ее хвалили преподаватели, ее боготворили первокурсники, ее боялись даже старшекурсники. А Лизавета была никем — просто младшей сестрой. Просто позором рода. Просто девушкой, которая не могла зажечь свечу. — Пойдем, — сказал Джеймс, подхватывая чемоданы. — Я помогу тебе донести вещи до комнаты. А вечером встретимся в библиотеке, как обычно? Изи принесет пирожные, я принесу вино, а ты расскажешь нам, что случилось этим летом. Потому что я вижу, что случилось. Ты грустнее, чем обычно. Лизавета подняла на него глаза. Джеймс смотрел на нее с той мягкой, понимающей добротой, которая не требовала объяснений. Он не задавал лишних вопросов. Не лез в душу, просто был рядом. И этого было достаточно. — Хорошо, — сказала она. — Встретимся в библиотеке. Изи взяла ее под руку, и они втроем пошли к главному входу. Вокруг них кипела жизнь — студенты смеялись, обнимались, делились новостями после летней разлуки. Кто-то громко рассказывал о путешествии в дальние земли, кто-то хвастался новым артефактом, кто-то просто стоял и смотрел, как другие живут. Лизавета шла между Изи и Джеймсом, и впервые за много дней ей не хотелось плакать. Первый день занятий на факультете Аурум Лентусначался с дождя. Он барабанил по высоким окнам аудитории, создавая монотонный ритм, который смешивался с шепотом студентов и скрипом перьев по бумаге. Аудитория находилась на втором этаже башни АурумЛентус — самой широкой из всех шести, но и самой низкой, приземистой, как будто архитектор, проектировавший ее, хотел подчеркнуть, что этот факультет не стремится в небо, а крепко стоит на земле.  Стены здесь были обиты бордовым бархатом, на котором золотыми нитями были вышиты гербы знатнейших семей Анрелии — тех, чьи отпрыски учились на этом факультете, компенсируя слабость своей магии древностью рода и толщиной кошелька. В воздухе пахло дорогими духами, воском, которым натирали парты из красного дерева, и едва уловимым запахом страха — того особого страха, который испытывают люди, знающие, что они слабее других, но вынужденные делать вид, что это не так. Лизавета сидела за третьей партой у окна. Слева от нее расположилась Изи, которая уже успела разложить свои принадлежности с такой аккуратностью, будто готовилась не к лекции, а к смотру войск. Перья, чернильница, пергамент, дополнительный пергамент на случай, если первый закончится, запасное перо, промокательная бумага и маленький амулет, который записывал лекцию, если она вдруг отвлеклась. Изи всегда перестраховывалась. Она была не глупой, но магия у нее была слабой даже по меркам Аурум Лентус, и она компенсировала это усердием и организацией. Джеймс, ее жених, учился на факультете Акватерра — у него был стабильный, хоть и не выдающийся дар, связанный с землей и растениями. Он сидел сейчас в другой башне, на другом конце академии, и Лизавета мысленно порадовалась за него. Ему было легче. У него была магия, была цель и в конце концов была Изи. А у Лизаветы не было ничего, кроме пшеничных волос и ума, который никто не ценил. Преподаватель вошел в аудиторию ровно в девять утра. Это был старый маг, которого студенты за глаза называли «Деревянная Нога», потому что его правая нога ниже колена была протезом из темного дуба, покрытым магическими рунами. Его звали магистр Корнелиус Вебер, и он преподавал тактику магического боя уже сорок лет. Никто не знал, как он потерял ногу — одни говорили, что в битве с драконом, другие — что в пьяной драке в портовом кабаке, третьи — что он просто родился такой. Корнелиус не комментировал слухи. Он приходил на лекции, стуча своей деревянной ногой по каменному полу, и учил студентов тому, что знал лучше всего: как побеждать, даже если ты слабее. — Садитесь, — проворчал он, не глядя на аудиторию. Его голос был низким, хриплым, как будто он всю жизнь дышал дымом и пеплом. — Сегодня говорим о фланговых обходах в условиях численного превосходства противника. Откройте учебники на странице сорок семь. Студенты зашуршали страницами. Лизавета открыла свой учебник — старый, потрепанный, с пометками на полях, которые она делала прошлым годом. Она любила тактику. Это был единственный предмет, где ее никчемность не имела значения. Здесь не нужна была магия. Здесь нужен был ум. Умение просчитывать ходы противника, предугадывать его действия, находить слабые места там, где их никто не видел. В этом Лизавета была сильна. Возможно, даже слишком сильна. Но никто не обращал на это внимания, потому что тактика была второстепенным предметом, «для слабаков», как говорили студенты с других факультетов. Настоящие маги не нуждались в тактике. У них была сила, была магия и у них были заклинания, которые могли уничтожить врага одним ударом, не заморачиваясь с фланговыми обходами и стратегическими отступлениями. Магистр Корнелиус начал лекцию. Он говорил медленно, с паузами, как будто каждое слово давалось ему с трудом. Он рисовал на доске схемы — стрелочки, квадратики, кружочки, — и объяснял, как отряд из десяти слабых магов может победить одного сильного, если правильно выбрать позицию и время удара. Лизавета слушала, затаив дыхание. Она любила эти схемы, эти стрелочки, эту логику, которая была такой стройной и понятной, в отличие от магии, которая никогда ей не подчинялась. Она делала пометки на полях, дополняя лекцию своими мыслями, и чувствовала, как ее уверенность растет с каждым словом преподавателя. — Марлер, — сказал Корнелиус, обернувшись к аудитории. Его глаза — маленькие, колючие, как булавки — остановились на Лизавете. — Что вы думаете о схеме номер три? Как бы вы улучшили ее? Лизавета поднялась. Пальцы ее дрожали, но голос был твердым. Она смотрела на доску, на стрелочки и квадратики, и видела не просто схему, а живую картину боя, где каждый шаг имел значение, где каждый маневр мог стать решающим, где смерть была так же близка, как дыхание. — Фланговый обход слишком предсказуем, — сказала она. — Противник, если он не глуп, ожидает удара с левой стороны, потому что левый фланг обычно слабее. Я бы предложила ложное отступление в центре, чтобы заставить противника перегруппироваться, а затем одновременную атаку с двух флангов. Это создаст хаос в его рядах, и даже если он сильнее численно, его преимущество сведется к нулю. Она замолчала. В аудитории повисла тишина — та особая тишина, которая бывает, когда кто-то сказал что-то умное, а остальные не поняли, умное это или нет, но чувствуют, что спорить не с чем. Магистр Корнелиус смотрел на нее долгим взглядом, потом кивнул — медленно, одобрительно. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо, Марлер. Садитесь. Лизавета села. Ее сердце билось быстрее обычного, но не от страха — от гордости. Маленькой, теплой, почти забытой гордости, которая редко посещала ее. Она опустила глаза на свои записи и почувствовала, как Изи сжала ее руку под партой — быстро, незаметно, ободряюще. Но радость была недолгой. С задних рядов донесся шепот. Тихий, шипящий, как змеиный. Он был адресован не Лизавете — соседке по парте, но Лизавета слышала каждое слово, потому что голос был достаточно громким, чтобы его услышали, но достаточно тихим, чтобы сделать вид, что это случайность. — Ум без магии — все равно что телега без лошади, — сказала девушка. — Бесполезная рухлядь. Голос принадлежал Арабелле Фрост — дочери графа Фроста, одного из самых влиятельных людей в Анрелии. Арабелла была красивой — высокой, стройной, с длинными черными волосами и ледяными голубыми глазами, которые смотрели на мир с презрением, которое она даже не пыталась скрывать. Она училась на Аурум Лентус, потому что ее магия была слабой — слишком слабой для Люцисаили Менсиса, — но ее происхождение давало ей право смотреть на всех свысока. Арабелла ненавидела Лизавету. Не потому, что Лизавета сделала ей что-то плохое. Просто Арабелла ненавидела всех, кто был слабее ее, но при этом умнее, а Лизавета была умнее. Это было невыносимо. Соседка Арабеллы — маленькая, щупленькая девушка с мышиными волосами, которую никто не запоминал по имени — хихикнула, прикрыв рот рукой. Хихиканье было нервным, она явно не хотела смеяться, но Арабелла была дочерью графа, и перечить ей было себе дороже. Лизавета замерла. Слова впились в ее грудь, как иглы, — холодные, острые, безжалостные. «Бесполезная рухлядь». Она слышала это раньше много раз. От отца, матери, Елены, от ее подруги Реджины и других студентов, которые считали, что она не заслуживает места в академии. Но каждый раз эти слова ранили так же сильно, как в первый раз. Потому что в них была правда и она была бесполезной. Ее ум ничего не значил, если она не могла зажечь даже свечу. Телега без лошади — бесполезная рухлядь. Ее пальцы сжали перо. Деревянная ручка треснула под нажимом — тонкий, жалобный звук, который никто не услышал, кроме нее. Чернила потекли на пальцы, пачкая их синим, но Лизавета не замечала. Она смотрела в свою тетрадь, на свои пометки, на схемы, которые казались ей такими понятными и красивыми, и чувствовала, как глаза начинают щипать. Слезы. Нет. Только не здесь. Только не сейчас. Она не заплачет. Она не даст Арабелле удовольствия видеть, как она плачет. Она не даст никому. Рука Изи легла на ее плечо. Пальцы сжались — не больно, но твердо, как будто она хотела передать Лизавете часть своей силы, своей уверенности, своей веры в то, что ее подруга не бесполезна, не рухлядь, не телега без лошади. Изи ничего не сказала. Она не шептала утешений, не гладила по голове, не обещала, что все будет хорошо. Она просто положила руку на плечо и сжала его и этого было достаточно. Лизавета сделала глубокий вдох. Потом еще один. Слезы отступили, но не исчезли — они затаились где-то в горле, комком, который нельзя проглотить, но можно игнорировать. Она выпрямилась, подняла голову и посмотрела на доску, на стрелочки и квадратики, на схему, которую она только что объяснила. Она не обернулась на Арабеллу, не бросила взгляд в ее сторону, не показала, что слышала. Это было маленькой победой — такой маленькой, что никто, кроме нее, не заметил бы ее. И этого было достаточно. Магистр Корнелиус продолжал лекцию, не обращая внимания на шепот. Он был стар и мудр, и знал, что студенты всегда будут шептаться. Его дело было учить их тактике, а не воспитывать. Он стучал своей деревянной ногой по полу, рисовал новые схемы, задавал вопросы, и Лизавета отвечала. Спокойно, ровно, как будто ничего не случилось. Как будто ее сердце не разрывалось на части. Как будто слова Арабеллы были просто ветром, который дует и уходит. Когда лекция закончилась, студенты зашумели, засобирались, захлопали крышками парт. Изи быстро свернула свои принадлежности и повернулась к Лизавете. — Ты как? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал. — Нормально, — ответила Лизавета. Ее голос был ровным, но Изи знала ее слишком хорошо, чтобы поверить. — Она просто завидует, — сказала Изи. — У нее мозгов как у курицы, а ты умная. Ей обидно, что какая-то Марлер-младшая, у которой почти нет магии, умнее ее, хотя ее папаша — граф. Вот она и злится. — Я знаю, — сказала Лизавета. Она начала собирать свои вещи, аккуратно складывая пергаменты в сумку. Треснувшее перо она выбросила в мусорную корзину, проходя мимо. — Я просто... устала, Изи. Я устала быть бесполезной. — Ты не бесполезная, — твердо сказала Изи. Она взяла Лизавету за руку и посмотрела ей в глаза. — Ты умная, добрая, красивая. И ты моя лучшая подруга. Если ты бесполезная, то я тоже бесполезная. А я, между прочим, не бесполезная. Я вообще очень полезная и даже пирожные печь умею. Лизавета не смогла сдержать слабую улыбку. Изи умела это — заставлять ее улыбаться, даже когда улыбаться не хотелось. — Пирожные — это важно, — сказала Лизавета. — Очень важно, — согласилась Изи. — Так что давай, собирайся. Джеймс уже ждет нас в библиотеке и если мы опоздаем, он съест все пирожные сам. А он, между прочим, в последнее время много тренируется и ест за двоих. Они вышли из аудитории, и Лизавета в последний раз оглянулась на доску, на свои схемы, на доказательство того, что она может быть полезной. Потом она отвернулась и пошла за Изи, в библиотеку, к пирожным и к Джеймсу, который всегда улыбался и никогда не задавал лишних вопросов. В коридоре они прошли мимо Арабеллы, которая стояла в окружении своих подруг и громко смеялась над чем-то. Арабелла бросила на Лизавету быстрый взгляд — холодный, оценивающий, уничтожающий — и отвернулась, как будто та была пустым местом. Лизавета прошла мимо, не сбавляя шага. Ее спина была прямой, плечи расправленными, лицо — спокойным. Она не обернулась, не показала, что заметила взгляд, не дала Арабелле даже этой маленькой победы. Но внутри нее все дрожало. И слезы, которые она сдержала в аудитории, все еще ждали своего часа, затаившись где-то глубоко, в том месте, куда никто не заглядывал. Они выйдут позже. Ночью, когда никто не увидит. Когда она останется одна в своей комнате, свернется калачиком на кровати и заплачет в подушку, чтобы никто не слышал. Но сейчас она шла по коридору, держась за руку Изи, и пыталась верить, что она не бесполезна. Что ее ум что-то значит. Что она не телега без лошади. Она пыталась верить. Но вера была хрупкой, словно то треснувшее перо, которое она выбросила в мусорную корзину. И она не знала, как долго она сможет удерживать ее в руках, прежде чем она рассыплется в пыль. Ночь опустилась на академию тяжелым, бархатным покрывалом, сотканным из тьмы и звездного света. В башне Аурум Лентус, в маленькой комнате на четвертом этаже, Лизавета лежала на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела в потолок. Ее пшеничные волосы разметались по подушке, бледное лицо в лунном свете казалось фарфоровым — красивым, но хрупким, готовым разбиться от одного неосторожного прикосновения. Изи спала на соседней кровати, тихо посапывая, и ее присутствие было единственным утешением в этой комнате, которая пахла чужими стенами, чужим счастьем, чужой жизнью. Лизавета не могла уснуть. Глаза слипались, но в голове роились мысли — об Арабелле, о ее словах, о треснувшем пере, о телеге без лошади. Она переворачивалась с бока на бок, куталась в одеяло, считала до ста, до тысячи, до бесконечности — но сон не приходил. А когда наконец пришел, он оказался не тем, которого она ждала. Сон пришел спустя некоторое время. Лизавета моргнула, и вдруг поняла, что она больше не лежит в кровати. Она сидит на холодном каменном полу, в пустой комнате без окон и дверей. Стены здесь были серыми, как пепел, и давили на нее со всех сторон, сжимались, как тиски, не давая дышать. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным запахом озона и древней пыли — тем самым запахом, который она уже чувствовала однажды, месяц назад, в том сне, который она почти забыла, но который оставил в ее душе глубокую, ноющую царапину. Она не одна. Лизавета почувствовала это раньше, чем увидела. Холодок пробежал по спине, волосы на затылке встали дыбом, сердце пропустило удар. Кто-то был здесь. Кто-то стоял в темноте, там, где тени сгущались, становясь почти осязаемыми. Кто-то смотрел на нее. Она подняла голову и увидела его. Мужчина стоял в нескольких шагах от нее. Высокий, широкоплечий, в темной одежде, которая сливалась с тенями, делая его частью этой серой пустоты. Его лица она не видела — оно было скрыто за пеленой тьмы, как будто кто-то набросил на него вуаль, которую нельзя было откинуть. Но она видела его глаза — черные, глубокие. Глаза, в которых не было ничего — ни света, ни тьмы, ни жизни, ни смерти. Только пустота. Лизавета вскрикнула — тихо, сдавленно, как зверек, попавший в капкан. Она попыталась вскочить, но ноги не слушались. Тело не подчинялось. Девушка сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и дрожала. Мелко, часто, всем телом. Ее пальцы вцепились в подол ночной рубашки, костяшки побелели от напряжения. Она хотела закричать, позвать на помощь, но голос пропал — застрял где-то в горле, комком, который нельзя было ни проглотить, ни вытолкнуть. Мужчина не двигался. Он стоял и смотрел на нее, и в его позе чувствовалось что-то странное — не угроза, не агрессия, а скорее усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость существа, которое живет слишком долго и видело слишком много. Он смотрел на нее, дрожащую, напуганную, жалкую, и, казалось, не знал, что делать. Малахар смотрел на девушку, сидящую на полу в этой дурацкой ночной рубашке, и чувствовал, как внутри него закипает раздражение. Не на нее — на богов, на судьбу, на дракона, который втянул его в эту историю. Она дрожала. Ее пшеничные волосы рассыпались по плечам, и в тусклом свете этого странного сна они казались почти золотыми. Ее лицо было бледным, глаза — огромными, карими, полными ужаса. Она боялась его. Конечно, боялась, ведь был чудовищем в ее сне, темной тенью, которая пришла из ниоткуда. А она была слабой, беззащитной и без магии. Идеальная жертва. Маг тяжело вздохнул. Звук вышел глухим, почти неслышным, но в тишине этого сна он прозвучал как раскат грома. За что ему все это? Зачем боги послали ему ту, которую он когда-то хотел уничтожить? Зачем заставили его искать ее, заботиться о ней, жениться на ней? Он хотел власти, хотел мести, хотел сжечь этот мир дотла и построить новый, по своим правилам. А вместо этого он стоял в каком-то дурацком сне, глядя на дрожащую девчонку, и не знал, что сказать. Он снова опустился на корточки напротив нее. Движение было медленным, осторожным, как будто он приближался к дикому зверьку, который в любой момент мог броситься бежать. Он не хотел пугать ее еще больше — хотя, судя по ее виду, это было вряд ли возможно. Девчонкауже была напугана до предела, до той грани, за которой начинается либо истерика, либо оцепенение. Она выбрала оцепенение и сидела на полу, прижавшись к стене и дрожа, как осиновый лист на ветру. Он наклонил голову, пытаясь разглядеть ее лицо сквозь пелену тьмы, которая скрывала его от нее и ее от него. Боги издевались и над этим — они не могли видеть друг друга нормально, не могли слышать друг друга нормально, не могли даже поговорить, как люди. Все было искажено, размыто, неправильно. Но в этот раз, в этом сне, что-то изменилось. Он слышал ее дыхание, слышал, как стучит ее сердце — быстро, испуганно, как у птицы, попавшей в клетку. И когда она открыла рот, он услышал и ее голос. — Кто ты? — спросила Лизавета. Ее голос дрожал, срывался, но в нем была какая-то странная решимость — как будто она, вся сотканная из страха и неуверенности, вдруг нашла в себе силы задать этот вопрос. Но за этой решимостью скрывалось нечто большее.  Лизавета боялась не только этого незнакомца с черными глазами. Она боялась всего. Монастыря, который маячил перед ней как черная дыра — место, где она сгинет навсегда, забытая всеми, даже теми, кто и так не замечал ее при жизни. Боялась отца с его ледяными приказами и мать с ее мягкой, но безжалостной жестокостью. Боялась Елены, которая каждое утро напоминала ей, что она — позор рода. Боялась самой себя — своей никчемности, своей пустоты, своей магии, которой не было и никогда не будет. И теперь, в этом сне, добавился новый страх. Он. — Кто ты и почему ты приходишь ко мне во сне? Лиза не хотела знать ответ. Она хотела проснуться, забыть, стереть это наваждение из памяти, как стирают грязь с подола. Но сон держал ее крепко, и черные глаза не отпускали. Малахар замер, потому что слышал ее. Впервые за все время он слышал ее голос — не смутный шепот, не обрывки фраз, а четкий, ясный, живой голос. Он был тихим, мягким, с легкой хрипотцой, как у тех, кто много плачет, но старается, чтобы никто не слышал.  Он ненавидел этот инстинкт, который говорил ему утешить ее, защитить. Ненавидел себя за то, что подчиняется ему. Ненавидел ее за то, что она существует, за то, что заставляет его чувствовать то, что он не хотел чувствовать и он не показывал этого. Его лицо оставалось спокойным, голос — ровным, почти безразличным. Холод, который он излучал, был настоящим, но он был направлен внутрь, на себя, а не на нее. Она не должна была знать, что происходит в его душе. Она не должна была видеть его слабость. — Я дракон, — сказал он. Его голос был низким, спокойным и ледяным. — Я тот, кто предназначен тебе судьбой. Ты — моя избранница. Он сказал это так, будто речь шла о погоде. Без пафоса, эмоций. Просто констатация факта, не подлежащего обсуждению. Лизавета смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ее губы дрожали, пальцы вцепились в подол рубашки так сильно, что ткань побелела. Она не понимала, не верила и не могла поверить. Дракон? Избранница? Эти слова не имели для нее никакого смысла, ведь она была никем — пустым местом. Девушкой, которая не могла зажечь свечу, чьи родители готовы сослать ее в монастырь при первой же провинности. Как такая, как она, могла быть избранницей дракона? — Нет, — сказала она, и в ее голосе прозвучало почти отчаяние. — Ты ошибся. Такая, как я, не может быть избранницей. У меня нет магии. Я никчемная и бесполезная. Ты что-то напутал. Она дрожала. Все сильнее, сильнее, сильнее. Ее плечи тряслись, зубы стучали, глаза были мокрыми от непролитых слез. Она не плакала — не сейчас, не при нем, — но слезы были близко, они стояли на грани, готовые хлынуть в любую секунду.  Она боялась его. Боялась так, как боялась отца, но по-другому. Отца она боялась потому, что он мог разрушить ее жизнь одним словом. Этого же она боялась потому, что он уже разрушил что-то внутри нее — ту хрупкую стену, за которой она пряталась от всего мира. Малахар смотрел на нее и чувствовал, как раздражение внутри него накапливается и смешивается с чем-то другим. С чем-то, что он не мог назвать. С чем-то, что заставляло его хотеть протянуть руку и убрать прядь волос с ее лица, сказать что-то утешительное, сделать так, чтобы она перестала дрожать. Он не сделал этого, потому что он не умел утешать, не умел быть нежным. Он умел только разрушать, завоевывать, подчинять, а она не была врагом. Она не была крепостью, которую нужно взять штурмом. Она была... он не знал, кем она была. И это бесило его больше всего. Бесило, что она — такая слабая, такая никчемная, такая беззащитная — заставляла его чувствовать то, что он не хотел чувствовать. Бесило, что он не мог просто развернуться и уйти, забыть о ней, как забывал о всех остальных. Бесило, что боги приковали его к этой дрожащей девушке цепью, которую нельзя разорвать. Он тяжело вздохнул и наклонил голову. Его черные волосы упали на лоб, черные глаза — те самые, которые пугали ее до смерти — смотрели на нее с выражением, которое она не могла прочитать. Усталость? Досада? Смирение? Или что-то другое, более глубокое, что он тщательно скрывал под маской холодного безразличия? — Я ничего не напутал, — сказал он. Его голос был твердым, но не жестоким. Он звучал как приговор, но в этом приговоре не было злорадства. — Боги не ошибаются. Ты — моя избранница. И скоро я найду тебя. Он замолчал на секунду, рассматривая ее. Она была такой маленькой, такой хрупкой, такой испуганной. И внутри нее — там, где у других магов горел огонь — было пусто. Абсолютно пусто, но эта пустота... она была не как у него. Его пустота была черной, холодной, всепоглощающей. Ее пустота была серой, печальной, одинокой и в этой серости он чувствовал что-то, чего не мог объяснить. Может быть, память о магии, которая должна была быть, но не проснулась, а может быть, что-то другое. — Как тебя зовут? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на любопытство. — Откуда ты? Лизавета молчала. Ее губы сжались в тонкую линию, пальцы вцепились в подол рубашки еще сильнее. Она смотрела на него и чувствовала, как страх сковывает ее горло, не давая произнести ни слова. Она не могла назвать свое имя, не могла назвать свой род. Потому что если он узнает, кто она — если он узнает, что она Марлер, дочь магистра магии, позор семьи, пустышка, которую готовы сослать в монастырь за малейшую провинность — что тогда? Он будет презирать ее? Смеяться над ней? Или, что еще страшнее, расскажет кому-то? Ее родители узнают, что к ней во сне приходит мужчина — незнакомец, дракон, — и они не станут разбираться, по чьей воле это происходит. Они просто решат, что она нарушила правило. Что она осмелилась думать о женихах. Что она осмелилась привлечь чье-то внимание. И тогда — монастырь. Навсегда. Без права на возвращение. — Нет, — прошептала она, качая головой. — Я не скажу. Я не могу. Малахар изогнул правую бровь из-за удивления. Его черные глаза потемнели еще сильнее, и в их глубине на секунду вспыхнуло золото — драконье, опасное, предупреждающее. Он не привык, чтобы ему отказывали,не привык, чтобы ему перечили, но сейчас, глядя на ее испуганное лицо, на ее дрожащие губы, он почувствовал не гнев. Он почувствовал... усталость. От всего — от этого сна, от этой девушки, от богов, которые свели их вместе, от собственных чувств, которые он не мог контролировать. — Как хочешь, — сказал он, и в его голосе прозвучало холодное равнодушие, которое должно было скрыть его разочарование. — Я все равно найду тебя. У тебя нет магии, ты не можешь скрыться. Твое лицо, твой голос, твое сердцебиение — они уже вписаны в мою память. Я узнаю тебя среди тысяч. Лизавета вздрогнула. В его словах не было угрозы — только факт. Но от этого факта становилось еще страшнее. Он найдет ее, придет, и что тогда? Что она скажет? Что сделает? Как объяснит родителям, почему какой-то мужчина ищет ее? Как скроет это от Елены, которая только и ждет, чтобы сестра оступилась? — Пожалуйста, — прошептала она, и ее голос сорвался. — Пожалуйста, не ищи меня. Я не могу... я не выдержу... если они узнают... — Кто — они? — спросил Малахар, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на интерес. — Родители? Ты боишься родителей? Она не ответила. Но ее молчание было громче любых слов. Малахар усмехнулся — ледяной усмешкой. Мужчинане понимал этого страха, ведь вырос в семье, где его боялись, где его уважали, где его слово было законом. Он не знал, что значит бояться отца и сам был тем, кого боятся. — Ты боишься их больше, чем меня? — спросил он. — Странно. Я мог бы уничтожить тебя одним касанием. А они... что они могут сделать? Отправить в монастырь? Он сказал это небрежно, почти равнодушно, но Лизавета почувствовала, как земля уходит из-под ног. Откуда он знает про монастырь? Она не говорила ему,ничего ему не говорила. Неужели он читает ее мысли? Неужели он видит ее страхи так же ясно, как видит ее лицо в этом размытом, искаженном сне? — Откуда ты... — начала она, но не закончила. Сон начал распадаться. Тьма вокруг них замерцала, стены комнаты — той самой, без окон и дверей — пошли трещинами, как старое зеркало. Лизавета почувствовала, как ее выталкивает из сна, как реальность тянет ее назад, в ее тело, в ее кровать, в ее комнату в башне Аурум Лентус. — Нет, подожди! — крикнула она, протягивая руку к Малахару.  Но он уже исчезал, его силуэт таял в темноте, как дым на ветру, и только черные глаза — последнее, что она видела — смотрели на нее с выражением, которое она не могла прочитать. — Готовься, — донеслось до нее сквозь распадающийся сон. — Я иду. Лизавета открыла глаза. Она лежала в своей кровати, в своей комнате, в башне Аурум Лентус. За окном было утро — серое, холодное, осеннее. Ее сердце колотилось где-то в горле, дыхание было прерывистым, на лбу выступил холодный пот. Она чувствовала себя так, будто пробежала много миль, хотя все это время просто лежала без движения. Сон был таким реальным. Она помнила каждое слово, каждый взгляд, каждый жест того человека — дракона, как он себя назвал. Помнила его черные глаза, его низкий голос, его холодную усмешку. Помнила, как он сказал: «Я найду тебя». И помнила, как он спросил ее имя. И как она не ответила. — Лиза! — раздался голос Изи. Лизавета повернула голову. Ее подруга стояла над ней, тряся ее за плечо, и ее зеленые глаза были полны тревоги. Светлые волосы Изи были растрепаны, она была в ночной рубашке и босиком — видимо, вскочила с кровати, услышав что-то. — Лиза, проснись! Ты кричала во сне. Я проснулась от твоего крика. Тебе приснился кошмар? Лизавета смотрела на подругу и не могла вымолвить ни слова. Ее тело все еще дрожало, сердце колотилось, в горле стоял ком. Она хотела рассказать. Хотела выкрикнуть все — про дракона, про избранницу, про то, что кто-то ищет ее, про то, что она боится. Но слова застревали в горле, потому что следом за ними пришел страх. Другой страх. Старый, знакомый, въевшийся в кровь. Если она расскажет — Изи будет в опасности. Изи знает ее родителей, она может случайно проболтаться, аесли родители узнают, что к их дочери во сне приходит мужчина — неважно, дракон или кто еще, — они не станут разбираться. Они просто решат, что она нарушила правило, что она осмелилась думать о женихах без их разрешения, что она осмелилась привлечь чье-то внимание. И тогда — монастырь. Навсегда, без права на возвращение. — Просто кошмар, — прошептала Лизавета, отводя взгляд. — Не обращай внимания. Изи не поверила. Это было видно по ее лицу — по тому, как она нахмурилась, как сжала губы, как наклонила голову, разглядывая подругу. — Ты дрожишь, — сказала Изи тихо. — И у тебя глаза... как у загнанного зверька. Это не просто кошмар, Лиза. Что случилось? Ты можешь мне рассказать. Я никому не скажу. Лизавета закрыла глаза. Она чувствовала, как слезы подступают к горлу — не те, что она сдерживала во сне, а новые, свежие, от бессилия. Она хотела верить Изи и оченьхотела рассказать, но страх был сильнее. Страх перед родителями, перед монастырем, перед Еленой, которая только и ждет, чтобы сестра оступилась. И новый страх — перед этим мужчиной с темными глазами, который назвал ее своей избранницей и сказал, что найдет ее. — Ничего, — сказала она, открывая глаза. Ее голос звучал ровно, но в нем не было жизни. — Просто устала.  Изи смотрела на нее долгим, тяжелым взглядом. Она не была глупой. Она знала, что Лизавета врет. Но она также знала, что если Лизавета не хочет говорить, заставить ее невозможно. — Хорошо, — сказала Изи наконец. — Не хочешь — не говори. Но если тебе понадобится помощь... я здесь. Ты помнишь об этом? — Помню, — прошептала Лизавета. — Спасибо. Изи кивнула и вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Лизавета осталась одна. Она лежала на кровати, глядя в потолок, и думала. В башне Люцис, в комнате, где стены помнили дыхание дракона, Малахар стоял у стены и смотрел на свою правую руку. Костяшки были разбиты в кровь, на обоях осталась глубокая вмятина — след от его удара, который он нанес, когда сон оборвался. Боль была приятной. Она отрезвляла, возвращала в реальность, напоминала, что он все еще жив. Или то, что осталось от жизни. Он не мог ее найти. Избранница была где-то здесь, в этой академии, он чувствовал ее присутствие как слабый пульс на периферии сознания, но не мог определить, откуда он исходит. Из-за того, что у нее не было магии. Из-за того, что она была пустой, никчемной, бесполезной. Из-за того, что боги, эти жестокие, насмешливые твари, решили сделать его избранницей ту, кого он когда-то хотел уничтожить. Он ненавидел ее. Ненавидел за то, что она существует. Ненавидел за то, что она — без магии, слабая, дрожащая — заставляла его чувствовать то, что он не хотел чувствовать. Он был Малахаром ван Лихтвэгом — тем, кто мечтал очистить мир от таких, как она. Он был завоевателем, разрушителем, тем, перед кем трепетали короли. А теперь боги приковали его к этой... этой никчемной девчонке, которая боялась собственной тени и, судя по всему, тряслась при каждом удобном случае. — Никчемная, — прошептал он, сжимая кулак так, что кровь закапала на пол. — Бесполезная. Бездарная. Из всех женщин в этом мире, из всех магов, из всех достойных... они выбрали ее. Почему? За что? Он ждал ответа, но боги молчали. Но где-то глубоко внутри, в самой темной и запретной части его нового тела, шевелилось что-то другое. Не его чувства — драконьи. Те самые, которые достались ему вместе с чешуей, крыльями и золотыми глазами. Древние, примитивные, неодолимые. Они тянули его к ней. Каждый раз, когда он думал о ней, в груди разгоралось странное тепло. Каждый раз, когда он вспоминал ее лицо — бледное, испуганное, с мокрыми дорожками от слез на щеках — его сердце билось быстрее. Каждый раз, когда он слышал ее голос — тот самый, тихий, с хрипотцой, — ему хотелось... ему хотелось защитить ее. Убрать от всего, что причиняет ей боль. Спрятать за своими крыльями, чтобы никто и никогда не посмел... Он ненавидел эти чувства. Он ненавидел себя за то, что не мог их подавить. — Ты — проклятье, — сказал он, обращаясь к ней, хотя она не могла его слышать. — Ты — мое наказание. Боги не могли придумать ничего хуже, чем привязать меня к тебе. Ты слабая, ты бездарная. Ты — то, что я презирал всю свою жизнь. И теперь я должен жениться на тебе? Заботиться о тебе? Защищать тебя? Он ударил кулаком по стене еще раз. Кровь брызнула на обои, оставляя темные пятна. Боль вспыхнула, яркая и чистая, и на секунду затмила все остальное — раздражение, отчаяние, странную тягу к той девушке, которую он видел только во сне. — Ненавижу, — прошипел он, и это слово было обращено ко всем сразу: к ней, к богам, к дракону, который передал ему это проклятое тело, к себе самому. — Ненавижу тебя. Ненавижу богов. Ненавижу эту жизнь, в которую меня втянули против воли. Но даже сквозь эту ненависть пробивалось то, что он не мог контролировать. Драконья сущность, которая теперь была частью его, не слушалась приказов. Она жила своей жизнью, дышала своим дыханием, чувствовала своими чувствами. И эти чувства были ясны как день: она — его избранница. Она — та, кого он должен найти. Она — та, без которой он умрет. Малахар заскрежетал зубами. — Я не умру, — сказал он, но голос его дрогнул. — Я не позволю какой-то девчонке решать, жить мне или умереть. Я найду способ разорвать эту связь. Я найду способ избавиться от тебя. И тогда... Он не закончил. Потому что не знал, что будет тогда. Убьет ли он ее? Скорее всего. Он убивал и не таких. Она — всего лишь девчонка, один удар — и все кончено. Но при одной мысли об этом что-то внутри него сжималось от боли. Сильной боли, которая резала сердце. Из его носа пошла кровь тонкой теплой струйкой. Это была плата за мысли об убийстве избранницы. Темный маг покачнулся от того, что в глазах потемнело. Мужчина вытер кровь рукавом рубашки.  — Черт, — выдохнул он, сползая по стене на пол. Он сел, одна нога была согнута, а другая лежала на полу. Кровь пульсировала на костяшках, в носу и не останавливалась. Мужчина уставился в одну точку. — Черт, черт, черт. Он не знал, что делать. Впервые в жизни он не знал. Темный маг, который всегда все контролировал, который всегда знал, как поступить, который никогда не сомневался сидел на полу в комнате, которая пахла драконом, и чувствовал себя маленьким, потерянным и абсолютно беспомощным. Перед глазами все еще стояла она — пшеничные волосы, бледное лицо, карие глаза, полные ужаса. Она боялась его. Конечно, боялась. Он был чудовищем в ее сне, темной тенью, которая пришла из ниоткуда. Девчонка не знала, что он тоже не хотел этого. Не знала, что он так же, как и она, был жертвой — не богов, но обстоятельств, которые сложились против него. — Готовься, — повторил он ее слова, которые он не успел договорить во сне. — Готовься к чему, маленькая? К тому, что твоя жизнь перевернется? К тому, что ты станешь женой чудовища? К тому, что боги выбрали тебя, никчемную, бесполезную, и сделали центром моей вселенной? Он усмехнулся. Усмешка вышла горькой, как полынь. — Ты даже не представляешь, что тебя ждет, — сказал он тихо. — Ты думаешь, что твои родители страшны? Что твоя сестра жестока? Ты ничего не знаешь о страхе. Ты ничего не знаешь о боли. Ты ничего не знаешь о тьме, которая живет во мне. Он замолчал на секунду, прислушиваясь к себе. Тьма внутри него шевелилась, как огромный зверь, который чувствует добычу. Но рядом с этой тьмой, переплетаясь с ней, горел другой огонь — драконий, древний, который требовал совсем другого. Не разрушения, не смерти и тем более не боли. — Ты — слабость, — прошептал он, обращаясь к ней, к той, кто была далеко, кто спала сейчас в своей кровати, кто не знала, что он думает о ней. — Ты — моя ахиллесова пята. Боги создали тебя, чтобы контролировать меня. Чтобы я не мог сделать то, что должен был сделать. Он поднял руку и посмотрел на разбитые костяшки. Кровь уже начала сворачиваться, превращаясь в темные корочки. Он сжал кулак, и боль снова пронзила руку — острая, живая, настоящая. — Я не позволю, — сказал он. — Я не позволю тебе управлять мной. Я найду тебя, сделаю то, что должен. Но я не позволю тебе стать моей слабостью. Ты будешь моей... — он запнулся, подбирая слово, — обузой. Которую я вынужден нести. Но не больше. Он лег на пол, раскинув руки в стороны, и уставился в потолок. В голове было пусто — та странная, звенящая пустота, которая наступает после сильного потрясения. Он не думал ни о чем. Не хотел думать. Просто лежал и смотрел, как тени от свечей пляшут на потолке, и чувствовал, как внутри него борются два начала. Человеческое — которое ненавидело ее, презирало ее, хотело уничтожить ее, как всех остальных без магии, идраконье — которое требовало найти ее, защитить ее, прижать к груди и никогда не отпускать. Он не знал, кто победит. Не знал, хочет ли он, чтобы кто-то победил. — Боги, — прошептал он в потолок, — за что? Я был верен себе. Я никогда не отступал от своих принципов. Я уничтожал слабых, потому что они недостойны существования. Я хотел очистить мир от таких, как она. А теперь вы говорите мне, что я должен не только сохранить ей жизнь, но и жениться на ней? Заботиться о ней? Сделать ее своей? Он ждал ответа. Тишина. — Вы жестоки…, — сказал он. — Даже для богов. Он закрыл глаза. Ни надежды, ни любви. Просто человеческое любопытство накрыло мага и он начал думать. Кто она? Почему боги выбрали именно ее? Что в ней такого, чего не видит он? Он не знал ответов, но он знал, что найдет их, даже если для этого ему придется пройти через ад. — Я найду тебя, — сказал он, открывая глаза. В них горело золото — драконье, древнее, опасное. — И тогда посмотрим, кто ты такая. Может быть, ты окажешься не такой никчемной, как я думаю. А может быть... — он усмехнулся, — может быть, я все-таки тебя убью. И посмотрим, что сделают с этим боги. Он не верил в то, что сможет ее убить. Драконья сущность не позволила бы. Но он хотел верить в это. Потому что вера в то, что у него есть выбор, была единственным, что удерживало его от безумия. Он закрыл глаза и провалился в темноту.