The dark wizard

Поиски начались на следующий день. Малахар не любил суету. Он не любил бегать по коридорам, заглядывать в аудитории и высматривать чужие лица — это было унизительно, мелко, недостойно того, кто когда-то повелевал армиями. Но проклятие не спрашивало его мнения. Оно требовало. И он, стиснув зубы, подчинялся. Он ходил по коридорам академии часами — иногда с утра, когда первокурсники еще сонные плелись на лекции, иногда под вечер, когда они такими же сонными возвращались в свои комнаты. Он заглядывал в аудитории, где шли лекции, и смотрел на студентов, сидящих за партами, надеясь увидеть тот самый силуэт, который преследовал его во снах. Он сидел в столовой во время обедов, скрестив руки на груди, и наблюдал за девушками, которые смеялись, болтали, ели, жили своей обычной, никчемной, совершенно неинтересной жизнью. Он спускался в подвалы, где тренировались фехтовальщики, и поднимался на верхние этажи башен, где спали первокурсники. Он искал ее везде. И не мог найти. Проклятие мешало. Из-за того, что у нее не было магии — ни капли, ни искры, ни даже той жалкой крупицы, которая есть у каждого второго крестьянина, — его связь с ней была слабой, почти незаметной, как нить паутины, которую разрывает первый же порыв ветра. Он чувствовал ее присутствие как слабый пульс на периферии сознания — то сильнее, когда она была близко, то почти затихая, когда она уходила в другие башни. Но определить, где именно она находится, он не мог. Слишком много студентов. Слишком много аур — ярких, тусклых, больных, здоровых, магических и пустых. Слишком много помех. Он был как охотник, который слышит зверя, но не видит его, и это сводило его с ума медленно, но верно. Через пару дней мужчина уже начал привыкать к этому состоянию — к постоянному, тупому раздражению, которое не проходило даже ночью. Он злился на себя, на проклятие, на богов, на ту девчонку, которая даже не подозревала, сколько времени он тратит на ее поиски. Но злость была холодной, рациональной — он не позволял ей перерастать в ту слепую ярость, которая могла навредить его планам. Темный маг устал ненавидеть ее и стал относиться к избраннице нейтрально, как к неизбежному злу, как к лекарству, которое нужно выпить, даже если оно горькое. Она не была ему врагом. Она не была другом. Она была необходимостью, средством для выживания. И он не собирался позволять эмоциям мешать ему использовать этот инструмент по назначению. — Она просто девчонка, — сказал он себе однажды утром, глядя на свое отражение в зеркале и замечая, как под глазами залегли новые тени. — Ничего особенного. Слабая, бездарная, никчемная. Но она нужна мне, чтобы жить. Как воздух, вода, еда. Я не должен любить ее или ненавидеть. Я просто должен быть рядом. Эти слова звучали разумно. Они звучали логично. Так, как и должны звучать слова существа, которое пережило три войны, уничтожило три королевства и научилось не привязываться ни к чему, кроме своей цели. Малахар верил в них. Он хотел в них верить, но где-то глубоко, там, где драконья природа шептала ему то, что он не хотел слышать, зрело сомнение — странное, непонятное чувство, похожее на предчувствие. Он давил это чувство. Каждый раз, когда оно поднимало голову, он затаптывал его в грязь рациональными мыслями и холодными расчетами. Она — лекарство и проклятие будет снято после того, как он женится на ней. А после женитьбы он начнет воплощать свою месть. Библиотека стала его любимым местом — не потому, что он любил книги, хотя и любил тоже, а потому, что здесь пахло тишиной и временем, и здесь, как он чувствовал, судьба могла свести их вместе. Он приходил сюда каждый вечер после ужина, когда большинство студентов разбегались по своим комнатам или собирались в гостиных, и садился в самом дальнем углу, за стеллажами с книгами по древней истории, где почти никто не ходил. Здесь было темно — только тусклое сияние магических светильников в дальнем конце зала, которое почти не достигало его убежища. Здесь было холодно — сквозняки гуляли между стеллажами, заставляя страницы книг шелестеть, как крылья ночных бабочек. Здесь было хорошо. Здесь можно было думать. И здесь, как темный надеялся, он наконец увидит ее лицо. Вечер выдался тихим. В библиотеке было почти пусто — только несколько студентов, готовившихся к завтрашним семинарам, и старый библиотекарь, который дремал за своим столом, уронив седую голову на сложенные руки. Малахар сидел на полу, прислонившись спиной к книжному шкафу, и держал в руках книгу, которую не читал — «История магических династий Северного континента», скучный фолиант, который он знал наизусть еще до того, как этот мир стал называться так, как называется сейчас. Он просто ждал. Тишина, покой, который он так любил. И вдруг — голоса. Женские — две девушки. Они смеялись над чем-то — звонко, радостно, беззаботно, как смеются только те, кто еще не знает, что мир жесток и справедливости в нем нет. Малахар насторожился. Его пальцы сжали корешок книги так, что старый переплет жалобно скрипнул. Сердце забилось быстрее — не от волнения, а от предвкушения охотника, который наконец услышал шаги добычи. Он не знал, почему, но он чувствовал: это важно. Это та самая встреча, которую он ждал три недели, каждый день рискуя показать свою слабость перед студентами и преподавателями. Голоса приближались. Смех становился громче, но не назойливее — это был тот смех, который не раздражает, а наоборот, хочется слушать еще и еще. Малахар услышал шарканье ног, шелест страниц, стук книг, которые кто-то ставил на полку, не слишком аккуратно, но и не слишком громко. Он встал, стараясь двигаться бесшумно — в этом он был мастером, его шаги не слышали даже кошки, — и выглянул из-за стеллажа. Он увидел троих. Две девушки и парень. Первая девушка была с русыми волосами, собранными в высокий хвост, который открывал тонкую шею и маленькие, почти детские уши, в которых блестели сережки с какими-то дешевыми камешками. Она смеялась громче всех, запрокинув голову так, что ее смех, казалось, летел к потолку и разбивался о каменные своды серебряными брызгами. Ее зеленые глаза светились в полумраке, как у кошки, которая наконец поймала мышь, но не знает, что с ней делать. Рядом с ней стоял парень — высокий, широкоплечий, с добрым, немного глуповатым лицом и руками, которые держали две сумки и стопку книг, явно больше, чем нужно для одного вечера. Он улыбался, но молчал, предоставляя девушкам веселиться, и в его глазах читалось то терпеливое обожание, которое бывает у собак, готовых ждать хозяина хоть вечность. А третья… Малахар замер. У нее были пшеничные волосы. Он никогда не видел такого оттенка — светлого, теплого, золотистого, как поле в середине лета, когда колосья уже налились зерном, но еще не начали клониться к земле под своей тяжестью. Они падали на плечи тяжелой, живой волной, и когда она поворачивала голову, они переливались, как ткань, сотканная из солнечных лучей. Она была бледной — не той болезненной бледностью, которая бывает у чахоточных, а аристократической, почти прозрачной, той, которая бывает у тех, кто редко бывает на солнце, потому что предпочитает тень. Она не смеялась. Она просто стояла, слушала подругу и улыбалась — грустно, отстраненно, как будто ее мысли были где-то далеко, в другом мире, куда ни подруга, ни парень с сумками не имели доступа. Малахар не видел ее лица. Она стояла к нему вполоборота, и ее черты скрывала тень, отбрасываемая высокими стеллажами. Но он знал. Он чувствовал каждой клеткой своего тела, каждой косточкой, каждым дюймом чешуи, которая спала под его человеческой кожей. Это была она. Его избранница. Девушка с пшеничными волосами, которая снилась ему по ночам — не лицом, а силуэтом, тенью, обещанием. Девушка без магии, которая, как он думал, боится даже собственной тени. Девушка, которая была его спасением и его проклятием, его лекарством и его болезнью. Малахар хотел шагнуть вперед. Хотел окликнуть ее, подойти, заговорить — хотя бы для того, чтобы увидеть ее внешность, как она выглядит, но ноги не двигались. Тело не слушалось. Он стоял за стеллажом, как статуя, как каменное изваяние, как тот самый дракон, который когда-то спал тысячу лет и проснулся только потому, что его разбудили. Он смотрел на нее, не в силах отвести взгляд, и в его голове было пусто — впервые за много лет. Ни одной мысли, ниодного плана, ни одной стратегии. Только она — шеничные волосы, которые падали вниз небольшой волной и ее спина. — Лиза, ты идешь? — сказала вдруг девушка с русыми волосами, и ее голос прозвучал как пощечина, вернув Малахара в реальность. — Мы опаздываем. Джеймс обещал принести пирожные, а если мы опоздаем, он их съест сам. Ты же знаешь его аппетит. — Иду, — ответила та, с пшеничными волосами. Ее голос был тихим, мягким, с легкой, едва уловимой хрипотцой. Они повернулись и пошли к выходу, и Малахар наконец увидел ее лицо — мельком, на секунду, но этого было достаточно. Обычное лицо. Красивое, которое не кричало, а наоборот, притягивало к себе и не давало отвести взягляд. Светлые брови, ровный нос. Губы, чуть приоткрытые, как будто она хотела что-то сказать, но передумала. Глаза, которые он запомнил сразу — карие, но не темные, а скорее янтарные, спокойные, глубокие. В них не было страха, не было радости. Не было ничего, что он ожидал увидеть в глазах никчемной девчонки без магии. В них была пустота или усталость. Парень с сумками потянулся за ними, и все трое скрылись за стеллажами, оставив после себя только звук шагов, удаляющихся к выходу. Малахар остался один. Он вышел из-за укрытия, но их уже не было. Только запах — цветочный, легкий, едва уловимый, похожий на запах цветущей вишни после после дождя. Запах, который преследовал его в библиотеке несколько дней назад, когда он впервые почувствовал ее присутствие и не понял, что это. Запах, который теперь врезался в его память, как раскаленное клеймо, как проклятие, которое он никогда не сможет забыть. Он стоял посреди прохода, сжимая кулаки, и смотрел туда, где только что была она. Пшеничные волосы, робкий тихий голос с грустной улыбкой на лице. Лиза. Ее звали Лиза. Не Лилиана, не Элизабет, не какое-нибудь звучное магическое имя, достойное древнего рода. Просто Лиза — короткое, простое, нежное имя. Имя, которое могло принадлежать любому. — Лиза, — прошептал он, пробуя имя на вкус. — Какое простое имя. Не королевское. Не магическое. Ничего особенного. Как у простой смертной. Потому что она и есть простая смертная. Без магии, без дара и всего, что могло бы сделать ее полезной в моих планах. Он усмехнулся. Усмешка вышла горькой — не от сожаления, а от осознания той нелепой иронии, которую боги так любили подсовывать ему на пути. Он, величайший дракон этого тысячелетия, разрушитель королевств, убийца магов, был привязан к девушке, у которой не было ни капли силы. Не к девушке, у которой была сила, не к принцессе или могущественной ведьме, которая могла бы стать его союзницей. А к Лизе... К тихой, бледной, грустной девушке с пшеничными волосами и глазами цвета зимнего неба. — И ты моя избранница, — продолжил он, и в его голосе не было ни ненависти, ни презрения — только холодное, спокойное принятие факта. — Ты, у которой нет магии. Ты, которая, наверное, даже свечу не можешь зажечь без помощи спичек. Ты, которая станешь моей слабостью, если я позволю. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул. В груди снова заныло — проклятие напомнило о себе тупой, ноющей болью, которая становилась сильнее, когда он волновался. Он прижал ладонь к сердцу, чувствуя, как оно бьется неровно, сбивчиво, как будто внутри завелся маленький, злобный зверек, который грызет его изнутри. — Но я не позволю, — сказал он себе. — Она будет просто рядом, как лекарство и средство для моей спокойной жизни. Малахар разжал кулаки, поправил воротник рубашки и медленно пошел к выходу из библиотеки. Его шаги были тихими, почти бесшумными, но в них чувствовалась тяжесть человека, который несет на плечах больше, чем может выдержать любой смертный. Он вернулся в свою комнату, но не мог уснуть. Он хоть и перестал ненавидеть девчонку, хоть и перестал желать ее смерти, после того как начал рвать кровью, но все равно он не хотел быть с ней. Вс равно он считал девочку никчемным созданием, которое будет мешать ему в осуществлении его планов. И это злило темного мага. Запах цветов преследовал его — казалось, он въелся в одежду, в волосы, в кожу, в самую душу. Мужчина сидел на кровати, смотрел в потолок и думал о ней. О Лизе — девушке с пшеничными волосами, которая даже не знала, что он существует. Которая, возможно, никогда не узнает, кто он на самом деле. Которая, скорее всего, испугается его, когда он наконец подойдет к ней и заговорит. — Глупость, — сказал он вслух, отгоняя эти мысли. — Все это глупость. Он лег на кровать, закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шел. Перед глазами все еще стояли пшеничные волосы, мерцающие в полумраке библиотеки. И запах цветков вишни — легкий, едва уловимый — витал в комнате, как напоминание о том, что он больше не принадлежит себе по воле богов. По воле тех, кто любит играться с человеческими судьбами, кто сидел наверху и смеялся. — Я найду тебя, Лиза, — сказал он в пустоту, и в его голосе не было ни угрозы, ни нежности. Только холодная, спокойная решимость человека, который привык получать то, что ему нужно. — Не потому что хочу, а потому что должен. И когда я найду, мы поговорим. Как два взрослых человека. Ты будешь делать то, что я скажу, а я… я постараюсь не причинять тебе больше боли, чем необходимо. Он повернулся на бок, укутался в одеяло и закрыл глаза. Проклятие снова заныло в груди, но он проигнорировал боль. Сон пришел к Лизавете неожиданно, как всегда — без стука, без предупреждения, без той ласковой осторожности, с какой приходят к тем, кого любят. Она не звала его, не ждала, не молила о появлении. Он просто пришел — тяжелый, плотный, осязаемый, как туман, который спускается на город перед рассветом и не спрашивает разрешения. Она снова сидела на холодном каменном полу в пустой комнате без окон и дверей. Стены были серыми, как пепел, и давили на нее, сжимались, не давали дышать. Но в этот раз она не плакала. В этот раз она ждала. Он появился из темноты, как всегда — высокий, широкоплечий, в темной одежде, которая сливалась с тенями так естественно, словно он сам был соткан из них. Его лица она не видела — оно было скрыто за пеленой тьмы, которую нельзя было откинуть, сквозь которую не могли пробиться даже самые яркие лучи воображаемого света. Но она видела как через туман виднелись глаза мужчины — черные, глубокие, бесконечные, как колодцы, в которых никогда не было воды. Они смотрели на нее с выражением, которое она не могла прочитать — ни угроза, ни нежность, скорее равнодушие. Страх все еще жил в ней. Он не ушел, не растаял после прошлой встречи, не испарился под воздействием его низкого, спокойного голоса. Он притупился, стал менее острым, но остался — глухой, ноющей болью где-то в груди, под ребрами, там, где, наверное, у обычных людей живет надежда. Лиза боялась его. Боялась этих черных глаз, которые, казалось, видели ее насквозь, замечали каждую дрожь, каждую слезинку, каждую попытку сделать вид, что ей не страшно. Боялась того, что он мог сделать, если бы захотел. Но сегодня она решила не показывать свой страх. Сегодня она решила быть смелой. Хотя бы в этом сне. Хотя бы перед ним. — Ты снова здесь, — сказала она, поднимаясь с пола. Ноги дрожали, колени подкашивались, но она заставила себя выпрямиться, расправить плечи, посмотреть ему в глаза — туда, где чернота встречалась с чернотой. — Я думала, ты не придешь. Думала, что это был последний раз. Малахар стоял напротив нее, скрестив руки на груди, и смотрел. Он не торопился говорить. Он рассматривал ее — пшеничные волосы, рассыпавшиеся по плечам, бледное лицо с темными кругами под глазами, тонкие пальцы, которые сжимали подол ночной рубашки, но уже не так сильно, как раньше. Девчонка была красивой. Он заметил это еще в библиотеке — ту особенную, хрупкую красоту, которая бывает у тех, кто много плачет. Но красота не имела значения. Значение имело только то, что она — его избранница. Его проклятие. Его единственный шанс на выживание. Он не испытывал к ней абсолютно ничего. Слишком много лет он ненавидел таких, как она — слабых, безмагических, никчемных, тех, кто занимал место под солнцем, не имея на это никакого права. Слишком много лет он мечтал очистить мир от их присутствия, сделать его сильным, чистым, достойным. А теперь боги приковали его к одной из них. Это было унизительно, было оскорбительно и было невыносимо. Но драконья сущность внутри него — та, что досталась ему вместе с чешуей и крыльями, та, что была древнее самого времени — реагировала на нее иначе. Не сердцем, а той частичкой души, которая досталась ему от предыдущего дракона. Тот дракон — тот, кто был до него, — хотел избранницу, ждал ее. Тосковал по ней. И теперь, когда она стояла перед ним, живая, настоящая, дышащая, его древняя сущность рвалась наружу, требовала: защити ее, укрой от всего мира, не дай ей упасть, не дай ей заплакать. Малахар сжимал эти чувства в кулаке, как сжимают горло врага. Он не позволял им вырваться. Он был хозяином своего тела, своей магии, своей судьбы. Он не позволит какому-то древнему инстинкту управлять им. — Я пришел, — сказал он, и его голос был спокойным, почти равнодушным — таким, каким говорят о погоде или о ценах на рынке. Он не хотел, чтобы она видела, что происходит внутри него. — Как видишь. Я всегда прихожу, когда нужно. Не раньше и не позже. Лизавета сделала шаг вперед. Маленький, неуверенный шаг, как у ребенка, который учится ходить и боится упасть. Она приблизилась к нему на расстояние вытянутой руки и замерла, глядя туда, где должны были быть его черные глаза. — Почему я не вижу твоего лица? — спросила она, и в ее голосе дрожали слезы, хотя она изо всех сил старалась их сдержать. — Мы встречались уже несколько раз, а я даже не знаю, как ты выглядишь. Малахар нахмурился. Его брови сошлись на переносице, и в черных глазах на секунду вспыхнуло золото — драконье, опасное, предупреждающее, как отсвет пожара в ночном небе. — Ты хочешь увидеть мое лицо? — спросил он, и в его голосе появилась легкая насмешка. — Зачем? Чтобы потом бояться еще больше из-за того, что у тебя даже магии нет, чтобы увидеть его? Поверь, мое лицо не добавит тебе спокойствия. Лизавета всхлипнула. Слезы, которые она так старательно сдерживала, покатились по щекам — горячие, соленые, беспомощные. Она не хотела плакать перед ним. Не хотела показывать свою слабость. Но ничего не могла с собой поделать. — Зачем ты так жестоко? — прошептала она, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Зачем ты говоришь такие слова? Я и так знаю, что я никчемная. Я и так знаю, что у меня нет магии. Я и так знаю, что я недостойна тебя. Зачем ты повторяешь это? Ты хочешь сделать мне больно? — Нет, — сказал Малахар, и в его голосе на секунду прорвалось что-то — не смягчение, нет, скорее усталость. — Я не хочу делать тебе больно. Я хочу, чтобы ты перестала бояться. Слезы не сделают тебя лучше. — А что сделает? — спросила она сквозь слезы, и в ее голосе прозвучала такая горечь, что даже Малахар, который не умел чувствовать чужую боль, на мгновение почувствовал укол в груди. — Ты? Ты сделаешь меня сильнее? Ты, который даже лица своего не показывает? Она разрыдалась — громко, навзрыд, как ребенок, которого обидели и не хотят извиняться. Она закрыла лицо руками и сжалась, стала маленькой, крошечной, почти незаметной в этой огромной серой комнате. Ее плечи тряслись, всхлипы разрывали тишину, и каждый звук отдавался в стенах, умножался, возвращался к ней же, как насмешка. Малахар смотрел на нее, и внутри него боролись два чувства. Одно — человеческое, холодное, рациональное — говорило: она слаба. Она никчемна. Она плачет из-за того, что не может увидеть лицо незнакомца. Какая глупость. Какая детская глупость. Оставь ее — пусть плачет. Ей станет легче. Но другое — драконье, древнее, то, что принадлежало не ему, а тому, кто жил в нем задолго до его рождения — рвалось наружу, требовало действий. Оно шептало: подойди. Обними и успокой. Вытри ее слезы. Скажи, что все будет хорошо. Скажи, что ты рядом. Скажи, что она не одна. Она твоя избранница. Она твоя. Ты не имеешь права позволить ей страдать. Малахар стиснул зубы так, что заныли челюсти. Он сжал кулаки, вонзил ногти в ладони, заставляя себя стоять на месте. Он не подойдет. Не обнимет. Не скажет ни слова утешения. Он — Малахар ван Лихтвэг. Он не будет нянчиться с плачущей девчонкой. Но дракон внутри него завыл от боли, от тоски, от невозможности сделать то, для чего был рожден. — Перестань, — сказал он, и его голос прозвучал жестче, чем он хотел. — Перестань плакать. Это ничего не изменит. Лизавета подняла на него заплаканные глаза. Ее лицо было красным, опухшим, мокрым от слез. Она смотрела на него с выражением, в котором смешались боль, обида, страх и что-то еще — какая-то детская, глупая, отчаянная надежда. — Я не могу перестать, — прошептала она. — Я пытаюсь. Я правда пытаюсь. Но я боюсь. Я боюсь тебя. Боюсь, что ты исчезнешь. Боюсь, что это сон. Боюсь, что я проснусь, а тебя больше нет. Боюсь, что я тебе не нужна на самом деле. Что ты просто... исполняешь какой-то ритуал или что-то в этом роде. А я для тебя — пустое место. Тряпка, которую выбросят, когда она больше не понадобится. Малахар молчал. Он смотрел на нее, и в его груди снова что-то сжалось, а что-то похожее на уважение к тому, что она говорит правду, даже когда ей страшно. — Ты не тряпка, — сказал он наконец. — Ты моя избранница. Боги выбрали тебя. Не кого-то другого. Тебя. Значит, в тебе есть что-то, чего я пока не вижу. — А если нет? — спросила она, шмыгая носом. — Если я правда никчемная? Если во мне нет ничего, кроме слез и страха? Ты тогда меня бросишь? Малахар сделал глубокий вдох. Дракон внутри него бился, как птица в клетке, требуя, чтобы он сказал ей то, что она хочет услышать. — Нет, — сказал он честно. — Я не брошу тебя, потому что это убьет меня, потому что это убьет и тебя. Лизавета вытерла слезы. Она все еще дрожала, все еще боялась, все еще не верила до конца. Но в ее глазах появилось что-то новое — маленькая, хрупкая искра, которую она сама боялась разглядеть. — Ты обещаешь, что не исчезнешь? — спросила она тихо. — Обещаешь, что вернешься? Даже если я буду плакать? Даже если я буду слабой? Даже если я буду тебя бояться? Малахар посмотрел на нее. На ее пшеничные волосы, растрепавшиеся от слез. На ее покрасневшие щеки. На ее дрожащие губы, которые все еще пытались улыбнуться, несмотря ни на что. — Обещаю, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на теплоту — не его, а того, другого, того, кто жил в нем и ждал избранницу тысячи лет. — Я вернусь. Даже если ты будешь плакать. Даже если ты будешь слабой. Даже если ты будешь меня бояться. Я вернусь. Потому что ты моя избранница. И я не имею права тебя отпустить. Лизавета улыбнулась сквозь слезы. Она не знала, верить ему или нет. Но она хотела верить. Так сильно, что это желание почти затмевало страх. — Как тебя зовут? — спросила она. — Ты никогда не называл своего имени. Если ты хочешь, чтобы я тебе верила, скажи хотя бы, как тебя зовут. Малахар замер. — Ты узнаешь, — сказал он. — Когда придет время. — А когда придет время? — спросила она с вызовом, и в ее голосе, сквозь слезы и дрожь, прозвучала сталь. — Через год? Через десять лет? Когда я состарюсь и умру? Ты придешь на мою могилу и прошепчешь свое имя ветру? — Не говори о смерти, — резко сказал он. В его голосе прозвучало что-то, чего Лизавета не ожидала — беспокойство? Страх? Ярость? — Ты не умрешь. Я не позволю. Никто не посмеет тебя тронуть. Слышишь? Никто. Она смотрела на него расширенными глазами. Его слова прозвучали так уверенно, так твердо, так яростно, что ей захотелось поверить. Поверить, что он действительно может ее защитить. Поверить, что он действительно придет. Поверить, что он не просто сон. — Я боюсь, — призналась она тихо, и ее голос снова задрожал. — Не тебя. Ну, немного тебя, — поправилась она, и на ее губах мелькнуло подобие улыбки, слабой, неуверенной, но все же улыбки. — Но больше я боюсь родителей. Если они узнают, что я встречаюсь во сне с мужчиной... они отправят меня в монастырь. Навсегда. Ты не знаешь моих родителей. Они... они не любят меня. Они считают меня позором. Бездарностью. Девчонкой, у которой нет магии. Малахар нахмурился. Он чувствовал ее страх — он был таким сильным, таким плотным, таким липким, что почти душил, проникал под кожу, заставлял его собственное сердце биться быстрее. — Не бойся, — сказал он, и его голос прозвучал мягче, чем он хотел — мягче, чем позволяла его гордость, его холодность, его маска равнодушия. — Я никому не скажу. И никто не узнает. Пока. Но ты должна мне кое-что обещать. — Что? — спросила она, вытирая слезы. — Не бойся меня, — сказал он. — Не бойся говорить мне правду. Даже если она страшная. Даже если она причиняет боль. Лизавета подняла на него глаза. В них стояли слезы — не от страха, от благодарности. — Ты правда хочешь меня защитить? — спросила она. — Правда, — ответил он, и это была правда, но только правда в том, что он должен был ее защищать, должен был жениться на ней и оберегать, хоть сам этого и не хотел. — Я не скажу тебе своего имени, — сказала Лизавета после долгого молчания. — Я боюсь. Если ты узнаешь, кто я... я не знаю, что ты сделаешь. Может быть, ты расскажешь кому-то. Может быть, мои родители узнают. Я не могу рисковать. Ты понимаешь? Малахар кивнул. Дракон уже знал ее имя — он узнал его в тот самый миг, когда увидел ее в библиотеке, когда услышал, как подруга окликнула ее, но он не сказал ей об этом. Он понимал ее страх — даже если не разделял его. Он чувствовал, как она боится, как дрожит, как сжимается в комок при мысли о родителях. — Хорошо, — сказал он. — Не говори. Я все равно узнаю. Рано или поздно. Но я не скажу никому. Даже если узнаю. Лизавета опустила глаза. Она знала, что он прав. Он найдет ее, он сказал, что найдет. И почему-то она верила ему — верила, несмотря на страх, несмотря на слезы, несмотря на то, что его лицо было скрыто тьмой. — Я буду ждать, — сказала она тихо. — Я не знаю, сколько времени это займет. Но я буду ждать. Только... только не исчезай, пожалуйста. Не делай так, чтобы я проснулась и поняла, что это был просто сон. Я не переживу этого. Правда. Малахар смотрел на нее, и внутри него боролись два чувства — холодное презрение человека и горячая, почти болезненная нежность дракона, который наконец нашел то, что искал тысячи лет. — Не исчезну, — сказал он. — Я приду. И он ушел. Впервые он покинул ее сон первым — не дожидаясь, пока он оборвется сам, не заставляя ее просыпаться в слезах и страхе, не оставляя ее одну в этой серой комнате. Мужчина просто развернулся и шагнул в темноту, растворяясь в ней, как тень на закате, как обещание, которое нельзя забыть. Лизавета осталась одна, но она не плакала. Она стояла и смотрела туда, где он исчез, и чувствовала, как внутри нее растет что-то новое — не надежда, она боялась надеяться, не любовь, она не знала его, а что-то другое, что-то, чего она не могла назвать. Уверенность. Спокойствие. Тепло, которое не имело права появляться в этом холодном, сером месте. Дракон придет. Он сказал, что придет. И она верила ему. Даже сквозь страх. Даже сквозь сомнения. Даже сквозь тьму, которая скрывала его лицо. Она верила. Лиза проснулась с улыбкой на губах. Впервые за много лет ее щеки были мокрыми от слез, но это были не слезы боли — слезы облегчения. В башне Люцис, этажом выше, Малахар сидел на кровати и смотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха — от напряжения. Он сдерживал дракона всю ночь — сжимал его чувства в кулаке, потому что сам этого не хотел. — Глупость, — прошептал он в темноту. — Какая глупость. Он лег на кровать и закрыл глаза. — Лиза, — прошептал Малахар, пробуя имя на вкус. — Я найду тебя. Не потому что хочу, а потому что должен. Он повернулся на бок и закрыл глаза. Завтра начнется новый день. Завтра он сделает следующий шаг.