The dark wizard

Утро в башне Люциса начиналось с тишины, но не той тяжелой, давящей тишины, которая царила в заброшенных коридорах Мортеуса и заставляла даже опытных магов оглядываться через плечо, а легкой, почти прозрачной — как первый снег, который только начал падать и еще не успел укрыть землю, но уже изменил все вокруг. Малахарне любил это время суток. Оно напоминало ему о том, что он больше не человек, что его тело принадлежит дракону, которому не нужен сон, не нужна еда, не нужны те маленькие, глупые радости, которые делают жизнь людей сносной — утренний кофе, теплый плед, чей-то нежный взгляд. Он просыпался каждое утро с одной и той же мыслью: «Я все еще жив. Проклятие еще не убило меня. Значит, у меня есть время».  Мужчина вставал с кровати, умывался ледяной водой, которая обжигала кожу, одевался в темную форму академии с нашивкой Люциса на рукаве и шел на занятия, стиснув зубы. Потому что контракт есть контракт. И потому что он обещал директору, что не будет привлекать внимания — по крайней мере, до тех пор, пока не найдет Лизу. Сегодня первая лекция была по светлой магии — той самой, которую Малахар презирал всей душой, считая ее уделом слабых и трусливых, тех, кто боится испачкать руки. Он шел по коридору, сжимая в руке книгу, которую не собирался открывать, и думал о Лизе.  — Анхель! Анхель, подожди! Малахар обернулся, и его рука инстинктивно сжалась в кулак — привычка, оставшаяся с тех времен, когда враги нападали из-за каждого угла. К нему бежал молодой парень — высокий, худощавый, с рыжими волосами, которые торчали в разные стороны, как солома на ветру после бури. Его глаза были голубыми, ясными, полными той жизнерадостной глупости, которая обычно раздражала Малахара до зубного скрежета, но сегодня почему-то вызвала странное, почти ностальгическое чувство.  Этого парня звали Феликс и Феликс напоминал ему Леннарта, но только парнишка был в несколько раз красивее, выше и сильнее, чем его бывший друг — Ты идешь на лекцию? — спросил парень, поравнявшись с ним и тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном — он явно бежал от самого общежития. — Я тоже. Давай вместе. Меня, кстати, зовут Феликс. Феликс Грей. Я на твоем курсе и факультете. А ты же — тот самый дракон, да? Анхель? Я ыидел тебя, как ты уделал профессора Корвина. Все на нашем курсе видели. — Неужели? — Малахар поднял бровь, и в его голосе прозвучала легкая, почти неуловимая насмешка. — И что же вы видели? — Что ты сильный, — сказал Феликс без тени лести, просто констатируя факт, как констатируют, что трава зеленая, а небо голубое. — Что ты победил магистра Корвина в споре о защитных барьерах, и у него теперь, говорят, руки до сих пор болят. Что у тебя желтые глаза, когда ты злишься. И что ты не любишь, когда к тебе пристают с вопросами. — Последнее — правда, — сказал Малахар, и на его губах появилась легкая усмешка — не дружелюбная, но и не враждебная. Просто констатация факта. Феликс нисколько не смутился — он вообще, казалось, не умел смущаться, что было редким и почти драгоценным качеством в академии, где все лицемерили и играли роли.  Парнишка шел рядом с драконом, как будто они были старыми друзьями, и болтал о всякой ерунде — о погоде, о преподавателях, о том, что в столовой сегодня на обед будут пирожные с вишней, а он их обожает, потому что вишня напоминает ему о доме, где в саду росло огромное дерево, с которого он падал три раза, но так и не научился бояться высоты. Малахар слушал вполуха, но не прогонял его. В парне было что-то искреннее, что-то живое, что-то, чего не хватало в его собственной, выжженной ненавистью и местью жизни.  Феликс не лебезил, не пытался понравиться, не искал выгоды — он просто был собой. И это было настолько необычно для Малахара, привыкшего к тому, что каждый второй хочет от него либо власти, либо защиты, либо его тела, что он позволил себе расслабиться. Совсем чуть-чуть. Настолько, чтобы не рычать на каждое слово. — Ты всегда такой молчаливый? — спросил Феликс, когда они свернули в коридор, ведущий к аудитории светлой магии. — Всегда, — ответил Малахар. — А почему? — Потому что умные люди говорят мало, — сказал дракон, и его голос был ровным, как лезвие ножа. — Глупые — много. А мертвые не говорят вообще. Я предпочитаю быть в первой категории. Феликс засмеялся — звонко, заразительно, как колокольчик, который вешают на шею козам, чтобы они не потерялись в горах. — Тогда я глупый, да? — спросил он, не обижаясь. — Потому что я много говорю. — Не глупый, — сказал Малахар после паузы, и в его голосе впервые за все утро прозвучало что-то, отдаленно напоминающее теплоту. — Просто молодой. Это лечится. Глупость — нет. Они подошли к аудитории, и Феликс, как настоящий джентльмен или просто как человек, который не умел злиться, открыл перед ним дверь, пропуская вперед. Малахар вошел, окинул взглядом полупустую комнату, где уже сидели несколько студентов, и сел на последнюю парту, у стены — там, откуда можно было видеть всех и где никто не сидел у него за спиной. Феликс устроился рядом, достал пергамент, перья, чернильницу и начал что-то рисовать на полях — какой-то замысловатый узор, похожий на переплетение ветвей, — напевая себе под нос незамысловатую мелодию, которую Малахар не мог узнать.  Лекция по светлой магии была скучной, пустой, бесполезной — преподавательница, пожилая женщина с седыми волосами и сладким, приторным голосом, рассказывала о том, как светлая магия очищает пространство от скверны, и Малахар слушал ее с таким выражением лица, с каким слушают бредни сумасшедшего на рыночной площади. Он знал о светлой магии больше, чем она, — знал, что она такая же грязная, как и темная, просто прячется за красивыми словами и благими намерениями. Но он молчал, потому что контракт есть контракт, и потому что его мысли были далеко — там, где пшеничные волосы падали на плечи тяжелой волной, а серые глаза смотрели на него с детским страхом и глупой, ничем не заслуженной надеждой. После лекции — которая наконец закончилась, оставив после себя только головную боль и желание убить кого-нибудь, чтобы снять напряжение, — Малахар вышел в коридор и направился к лестнице, ведущей в библиотеку. Но на полпути его остановил голос. Женский. Мелодичный, как ручей в лесу, но в этой мелодии слышался металл — холодный, острый, опасный. — Анхель лан Альваро? — спросила девушка, и Малахар замер, потому что этот голос показался ему смутно знакомым, хотя он не мог припомнить, где и когда слышал его раньше. Он обернулся, и у него перехватило дыхание — не от восхищения, от которого у нормальных мужчин перехватывает дыхание при виде красивой женщины, а от чего-то другого, более темного и тревожного. Перед ним стояла высокая блондинка с идеальной осанкой и лицом, которое могло украсить любую картину, но не это привлекло его внимание. Светлые волосы, собранные в элегантный пучок, открывали тонкую шею — но волосы были не просто светлыми, они были того самого оттенка, который преследовал его по ночам. Пшеничные, золотистые и теплые, как поле в середине лета. Глаза — карие, глубокие, с длинными ресницами — смотрели на него с выражением, которое он видел сотни раз у женщин, желавших его заполучить, но сейчас его волновало не выражение, а цвет. Не тот цвет. У Лизы глаза были серыми, как зимнее небо перед снегопадом. У этой — карими, почти черными. Но волосы... волосы были теми же. Такими же, как у той, кого он презирал, кого не хотел, но кого должен был найти, чтобы выжить. Малахар почувствовал, как внутри него вскипает ярость — не та холодная, расчетливая ярость, с которой он уничтожал врагов, а какая-то другая, почти паническая. Как смеет эта девушка походить на его избранницу? Как смеет носить такие же волосы, стоять так же прямо, смотреть на него с этим приторным восхищением? Это было оскорблением, насмешкой. Боги, которые и так смеялись над ним, решили добавить еще одну издевку — подсунуть ему копию, фальшивку, которая будет дразнить его, напоминать о том, чего он не может иметь, потому что не хочет, но должен. — Да, — сказал он, и его голос был холоднее, чем обычно — холоднее, чем лед в горных вершинах, где не ступала нога человека. — Чем могу помочь? Девушка улыбнулась, и улыбка была ослепительной — белые зубы, розовые губы, легкий румянец на щеках, который появлялся только у тех, кто знал, что красив, и умел этим пользоваться. Она была красивой. Очень красивой. Больше того — эта красота вызывала в нем отвращение, потому что она была фальшивой, потому что она была оружием, потому что она кричала: «Посмотри на меня! Я достойна тебя!» А он не хотел никого, кроме той, которую должен был найти. Даже если бы перед ним стояла сама богиня красоты, он прошел бы мимо, потому что проклятие приковало его к девчонке с пшеничными волосами, и он не мог, не имел права, да не хотел смотреть на других. Его вообще не интересовали романтические. Малахар считал их пустой тратой времени и сил. — Меня зовут Елена Марлер, — сказала она, протягивая руку. — Я студентка Люциса, четвертый курс. Я слышала о вас много хорошего. Вы — дракон, не так ли? Единственный дракон, который учится в нашей академии. — Один из трех, — поправил ее Малахар, пожимая протянутую руку только потому, что не пожимать было бы грубостью, а грубость привлекает внимание, а внимание ему было не нужно. Ее ладонь была теплой, мягкой, ухоженной — ладонь женщины, которая никогда не держала оружия тяжелее столового ножа. Он убрал свою руку быстрее, чем следовало бы, и Елена заметила это — ее улыбка стала чуть напряженнее, но не исчезла, потому что такие, как она, не сдаются после первого отказа. — Один из трех, — повторила она, как будто пробуя слова на вкус, и сделала шаг вперед, сокращая расстояние. — Но самый сильный. Я чувствую это. Я чувствую силу, которая исходит от вас. Она... завораживает. Малахар смотрел на нее, и в его голове билась одна мысль: ее волосы. Те же самые волосы. Та же золотистая волна, которая падала на плечи, когда она поворачивала голову. Он чувствовал, как дракон внутри него зашевелился, зарычал, но не от желания — от злобы. Этот дракон не хотел никакую другую женщину. Он хотел только свою избранницу, даже если та была слабой, даже если она была никчемной, даже если Малахар презирал ее всей душой. Дракон был верен. Дракон был древним, и он выбрал ту, которую выбрали боги, и никакая красавица с карими глазами не могла его обмануть. — Вы мне не интересны, так что советую вам уйти, пока я не сказал чего-то, о чем вы пожалеете. Елена замерла. Ее улыбка исчезла, сменившись недоумением, смешанным с обидой — она не привыкла к такому обращению, не привыкла, чтобы ее сравнивали с кем-то и признавали худшей копией. — Я не понимаю, — сказала она, и в ее голосе впервые прозвучала неуверенность. — О чем вы говорите? — Вы только мешаете. Убирайтесь с глаз моих, пока я не забыл, что мы в академии, где нельзя убивать. Елена побледнела. Она сделала шаг назад, потом еще один, и ее лицо, только что такое уверенное и надменное, стало испуганным — по-настоящему испуганным, потому что она увидела в черных глазах дракона золотые всполохи, которые не предвещали ничего хорошего. — Вы не посмеете, — сказала она, но в ее голосе не было уверенности. — Я — Елена Марлер. Моя семья... — Мне плевать на вашу семью, — перебил ее Малахар, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Мне плевать на ваше имя, на вашу красоту, на ваши попытки привлечь мое внимание. Я не смотрю на других женщин. Я не хочу смотреть на других женщин. Запомните это, Елена Марлер, и не подходите ко мне больше. Иначе я сделаю так, что вы пожалеете о том дне, когда родились на свет. Он развернулся и пошел прочь, не дожидаясь ответа, и его шаги были тяжелыми, как удары молота по наковальне. Он чувствовал на себе ее взгляд — испуганный, обиженный, злой — но ему было все равно. Он думал о том, как боги смеются над ним, подсовывая эту фальшивую копию Лизы, и о том, что, возможно, это не случайность. Возможно, Елена знает что-то. Возможно, она связана с избранницей — сестра, кузина, просто знакомая, — и он должен был расспросить ее, а не прогонять с угрозами? yо он не мог. Не тогда, когда внутри него все кипело от ярости и отвращения. — Проблемы? — раздался голос Феликса, который вынырнул из-за угла, как чертик из табакерки, и его голубые глаза сияли любопытством. — Нет, — ответил Малахар, останавливаясь и переводя дыхание. — Никаких проблем. — Елена Марлер, да? — Феликс усмехнулся, но в его усмешке не было злорадства — только легкое, почти сочувственное удивление. — Она та еще штучка. Все парни от нее без ума, а она на всех смотрит сверху вниз, как на грязь под ногами. Но на тебя она смотрела снизу вверх. Я видел. Это что-то новенькое. Ты ей отказал, да? Сказал что-то жесткое? Она выглядела так, будто ее ударили. — Я сказал правду, — сказал Малахар, и в его голосе не было сожаления. — Я не хочу тратить на нее время? У меня есть дела, которые будут поважнее какой-то беспардонной девчонки. Феликс посмотрел на него долгим взглядом — не осуждающим, а скорее изучающим, как смотрят на загадку, которую не могут разгадать. — Ты ищешь кого-то, да? — спросил он тихо. — Девушку. Я прав? Малахар промолчал, но его молчание было громче любых слов. — Ладно, не говори, — сказал Феликс, пожимая плечами. — Я не лезу в чужие тайны. Но, знаешь... если тебе когда-нибудь понадобится помощь — не магическая, а просто... человеческая, — я рядом. Без всяких условий. Просто потому, что ты мне нравишься. Ты не такой, как все. Ты честный. Жестокий, но честный. Это редкость. Малахар смотрел на рыжего парня и чувствовал, как внутри него что-то ослабевает —напряжение, которое он носил в себе годами. Феликс не требовал ничего. Не пытался использовать. Он просто был. И этого оказалось достаточно, чтобы Малахар позволил себе выдохнуть. — Спасибо, — сказал он, и это слово далось ему с трудом — он не привык благодарить. — Но я справлюсь сам. Я всегда справлялся сам. — Знаю, — улыбнулся Феликс. — Но иногда справляться самому — не значит справляться хорошо. Подумай об этом. Он развернулся и пошел в другую сторону, помахав рукой на прощание. Малахар смотрел ему вслед и думал о том, что этот парень, возможно, единственный в академии, кто не вызывает у него желания убивать. Он поднялся в библиотеку, сел в самый дальний угол, за стеллажами с пыльными книгами, и закрыл глаза. В голове крутились мысли о Лизе, о Елене, о странном совпадении, которое не могло быть случайным. Он должен был узнать, связана ли Елена с его избранницей. Должен был выяснить, почему боги подсунули ему эту странно похожую девушку. Но для этого ему пришлось бы подойти к ней снова, заговорить, терпеть ее приторные улыбки и попытки очаровать его. — Ненавижу, — прошептал он в темноту библиотеки. — Ненавижу все это. Но он знал, что сделает. Он найдет Лизу, онснимет проклятие, женившись на ней. А Елена... Елена будет просто неприятным воспоминанием, которое он сотрет из своей памяти, как стирают пыль со старого стола. Библиотека в этот час напоминала склеп — тихий, пыльный, наполненный запахом разлагающейся бумаги и вековой тоски. Малахар сидел в самом дальнем углу, за стеллажами с трактатами по некромантии, которые никто не брал в руки уже лет пятьдесят, и смотрел на раскрытую книгу, которую не читал. Его пальцы лежали на пожелтевшей странице, но глаза скользили по строчкам, не задерживаясь, не впитывая, не понимая.  Проклятие напоминало о себе каждым вдохом. В груди ныло — тупо, навязчиво, как зубная боль, которая не проходит даже после того, как вырвали зуб. Кашель начинался внезапно, и Малахару приходилось зажимать рот ладонью, чтобы никто не услышал, как великий дракон задыхается от собственной крови. Сегодня утром он проснулся с ощущением, что кто-то провел ночь, втыкая иглы в его суставы, — локти кололи, колени ныли, позвоночник горел огнем. Малахар знал, что это только начало. Через месяц он не сможет держать меч. Через два — не сможет колдовать. Через три — начнет умирать. — Бред, — прошептал он, закрывая книгу. — Все это полный бред.... Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове крутились списки студенток, факультетов, этажей, комнат. Он пытался вспомнить каждую девушку, которую видел в столовой, в коридорах, на лекциях. Пшеничные волосы. Тихий голос. Это все, что он знал. Этого было слишком мало для поисков, но слишком много для того, чтобы забыть. Вдруг воздух перед ним сгустился, замерцал, и из ниоткуда возник маленький пергаментный свиток, перетянутый серебряной нитью. Он завис в воздухе на уровне глаз, и Малахар, не открывая глаз, протянул руку и взял его. Нить лопнула с тихим звоном, и свиток развернулся сам собой, явив знакомый, дрожащий почерк секретаря. «Господин Анхель. Директор ждет вас сегодня в пять часов вечера. Вопрос важный и не терпящий отлагательств. Просьба не опаздывать». Малахар усмехнулся и сжег пергамент взглядом — черная магия превратила бумагу в пепел, который рассыпался по столу, не оставив следа. — Опять, — сказал он в пустоту. — Что ему нужно на этот раз? Он мог не идти. Он был драконом, контракт не обязывал его посещать кабинет директора по первому требованию. Но ему было скучно и любопытно. И, если честно, он устал сидеть в библиотеке, уставившись в одну точку, и надеяться, что избранница сама упадет ему в руки. Он встал, поправил мантию и вышел. Кабинет директора встретил его привычным запахом пыли, древних свитков и медленно умирающего времени — запахом, который Малахар ненавидел, потому что он напоминал ему о том, что даже самые сильные существа когда-нибудь превращаются в прах. Он вошел без стука — не из неуважения, а из многолетней привычки, которая осталась еще с тех времен, когда он был студентом и директор пускал его в кабинет в любое время дня и ночи. Директор сидел за своим столом, перебирая какие-то бумаги, и его белые глаза без зрачков смотрели в одну точку — туда, где стена встречалась с потолком, и где уже сто лет висела пыльная картина с изображением основателя академии. — Ты звал меня, старик, — сказал Малахар, закрывая за собой дверь и опускаясь на стул напротив. Он откинулся на спинку, скрестил руки на груди и посмотрел на директора с выражением, в котором смешались усталость, раздражение и легкое, почти незаметное любопытство. — Я начинаю думать, что у тебя нет других занятий, кроме как дергать меня по каждому пустяку. Что на этот раз? Корвин опять жалуется, что я его запугал? Или кто-то из студентов видел, как я дышу огнем в туалете? Директор поднял голову. Его белые глаза смотрели на Малахара с выражением, которое трудно было описать — удивление, смешанное с недоверием, и легкая тень той теплоты, которая была между ними много лет назад, когда Малахар был просто талантливым студентом, а не разрушителем королевств. — Ты стал разговорчивее, — заметил директор. — Раньше ты приходил, молчал, слушал и уходил. А теперь шутишь. Это из-за избранницы? Малахар замер. Его лицо окаменело, и в черных глазах на секунду вспыхнуло золото — драконья сила, которая всегда была на грани, готовая вырваться при малейшей угрозе. — Откуда ты знаешь об избраннице? — спросил он тихо. В его голосе не было угрозы — только холодное, острое любопытство, как у хищника, который почуял запах добычи, но еще не решил, нападать или наблюдать. — Когда ты стал драконом, я прочитал все книги о драконах, какие смог найти, — сказал директор, и его голос был спокойным, ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Их немного. О вашей силе, вашей магии, вашем долголетии. Но самое важное — это избранницы. Те, кого боги посылают дракону, чтобы он не был одинок. Те, кто может стать его спасением или его проклятием. Я догадался, что ты ищешь, по твоим бесконечным прогулкам по коридорам и взглядам на студенток. Ты никогда не смотрел на женщин раньше. А теперь смотришь — значит, ищешь. Малахар усмехнулся. Он смотрел на директора, и в его глазах боролись два чувства — раздражение от того, что его тайну раскрыли так легко, и странное, почти детское облегчение от того, что больше не нужно притворяться. — Да, я ищу ее, — сказал он наконец. — Проклятие уже начало действовать. У меня нет времени на игры. Я должен найти ее, пока не стало слишком поздно. Он хотел сказать что-то еще — о кашле с кровью, о боли в суставах, — но промолчал. Директор не должен знать, насколько все серьезно. Никто не должен знать. Директор кивнул, как будто ожидал этого ответа. Он отложил бумаги, которые перебирал, и положил руки на стол — старые, морщинистые руки с желтыми ногтями и вздутыми венами. Руки человека, который прожил слишком долго и видел слишком много. — Я могу помочь тебе, — сказал он. — Я знаю академию лучше, чем кто-либо. Я знаю каждую студентку, каждого преподавателя, каждого слугу. Если она здесь, я найду ее. Но за это я попрошу кое-что взамен. Малахар поднял брови и усмехнулся — холодно, презрительно, с той особенной насмешкой, которая появлялась на его лице, когда кто-то пытался торговаться с ним. — Торгуешься со мной, старик? — спросил он. — Смело. Или глупо. Я еще не решил. — Не торгуюсь, — ответил директор. — Предлагаю сделку. Ты получаешь помощь в поисках избранницы. Академия получает победителя на соревнованиях по фехтованию между академиями. Через неделю, как в тот раз, когда ты учился на шестом курсе. Я хочу, чтобы ты участвовал и выиграл. Малахар замер. Его брови сошлись на переносице, и в черных глазах вспыхнуло золото — ярко, тревожно, почти опасно. — Соревнования по фехтованию, — повторил он, как будто пробуя слова на вкус и находя их горькими. — Без магии. Только клинки, только мастерство и воля. Ты хочешь, чтобы я, темный маг, который уничтожил три королевства, бегал по арене с железкой и махал ею перед студентами? — Я хочу, чтобы ты победил, — сказал директор спокойно. — Академия нуждается в престиже, в деньгах. В прошлом раз мы проиграли южной академии с позорным счетом. В этом году я не хочу повторения. — Мне плевать на твою академию, — отрезал Малахар. — Мне плевать на престиж, на репутацию, на то, кто кому проиграл. У меня есть дела поважнее, чем развлекать толпу своими фехтовальными навыками. Директор не ответил. Он смотрел на Малахара своими белыми глазами, и в его взгляде не было ни мольбы, ни угрозы, ни надежды — только спокойная, почти будничная уверенность в том, что мужчина согласится. Потому что директор знал его лучше, чем кто-либо. Знал его слабости, его страхи, его желания. — Ты ищешь избранницу уже месяц, — сказал он после долгой паузы. — И что ты нашел? Имя. Просто имя. Без фамилии, без факультета, без комнаты. С такой скоростью ты умрешь от проклятия раньше, чем узнаешь, как она выглядит. Малахар сжал кулаки. Его челюсти напряглись, на скулах заиграли желваки, и воздух вокруг него стал плотнее, тяжелее, как перед грозой. Он знал, что директор прав. Поиски шли медленно, слишком медленно. Проклятие разрывало его тело изнутри, и каждый новый день приносил новую боль, новую слабость, новое унижение. Еще немного — и будет поздно. — Ты предлагаешь мне помощь, — сказал он сквозь зубы. — В обмен на участие в соревнованиях. — Да, — подтвердил директор. — Простая сделка. Ты помогаешь академии. Академия помогает тебе. — А если я откажусь? — спросил Малахар, хотя уже знал ответ. — Тогда ты продолжишь искать сам, — пожал плечами директор. — Может быть, найдешь. Может быть, нет. Я не могу заставить тебя. Я только предлагаю. Малахар замолчал. Он смотрел на директора, и в его черных глазах мерцало золото — драконья сила, которая всегда была на грани, готовая вырваться при малейшей провокации. Он ненавидел себя за то, что вынужден соглашаться. Ненавидел старика за то, что тот нашел его слабое место и надавил на него, как на гнилой зуб. Но больше всего он был зол то, что у него не было выбора. — Хорошо, — сказал он наконец, и это слово далось ему с трудом — как будто он выплевывал кусок гнилого мяса. — Я согласен. Я участвую в твоих дурацких соревнованиях. Я выиграю, как выиграл в прошлый раз. Но ты поможешь мне найти ее. Любой ценой. Ты отдашь мне список всех студенток с пшеничными волосами, всех, кто подходит по описанию. Ты проследишь за ними, соберешь информацию, узнаешь, кто есть кто. Я не хочу тратить время на то, что можешь сделать ты. Директор кивнул. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри него вздохнуло облегчение — такое сильное, что у него закружилась голова. — Список уже готов, — сказал он и протянул Малахарустопку пергаментов, перетянутых черной лентой. — Сто тридцать семь студенток с пшеничными волосами. Если твоя избранница среди них, мы найдем ее в ближайшие две недели. Малахар взял пергаменты и пробежал глазами по списку. Имена, фамилии, факультеты, этажи, комнаты. Возраст, успеваемость, семейное положение. Все, что нужно для начала охоты. — Ты подготовился, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Значит, знал, что я соглашусь. — Знал, — признался директор. — Потому что ты устал, Малахар. Ты устал искать, устал ждать, устал надеяться. Ты принимаешь любую помощь, даже если она исходит от того, кому ты не доверяешь. Потому что любой результат лучше, чем ничего. Малахар смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В его черных глазах мерцало золото — не угроза, не ярость, а что-то другое, что-то, что директор не видел в нем уже много лет. — Не дави на меня, старик, — сказал он тихо. — Я согласился. Этого достаточно. — Достаточно, — согласился директор. — Соревнования через недел. Ты будешь тренироваться? — Нет, — ответил Малахар, вставая. — Мне не нужны тренировки. Я и так лучше всех. Просто скажи, когда и где. Он направился к двери, но на полпути остановился и обернулся. — И еще, — сказал он. — Если ты обманешь меня, если ты не сдержишь слово, я уничтожу эту академию. Не потому, что я ужасный темный маг Лихтвэг, а потому что ты будешь последним, кому я поверил. И если вера окажется ложной, я не оставлю камня на камне. Директор смотрел на него и не дрогнул. Его белые глаза были спокойными, как зимнее небо, и в них не было ни капли страха. — Я не обману, — сказал он. — Я никогда не обманывал тебя, Малахар. Даже когда ты был студентом. Даже когда ты стал врагом и вот сейчас. Я всегда говорил тебе правду. Просто ты не всегда хотел ее слышать. Малахар смотрел на него долгим, тяжелым взглядом — таким тяжелым, что воздух в кабинете, казалось, стал плотнее, а тени на стенах зашевелились, как живые. Потом он кивнул, развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась с тихим, почти ласковым стуком. Директор остался один. Он сидел за своим столом, смотрел на закрытую дверь и думал о том, что только что заключил сделку с чудовищем. Но это чудовище, как ни странно, не было бессердечным. У него было сердце — больное, истерзанное, покрытое шрамами, но оно было. И директор надеялся, что избранница, которую они найдут, сможет вылечить его. — Может быть, она сможет изменить тебя, — прошептал он в пустоту, и его голос прозвучал тихо, как шелест старых страниц. — Может быть, ты станешь тем, кем должен был стать с самого начала. Просто человеком, который умеет любить. Он взял перо и начал писать новый список — тех студенток, за кем нужно проследить в ближайшие дни. Их было двадцать три. Двадцать три девушки с пшеничными волосами и темными глазами. И одна из них была избранницей Малахара. Директор поставил точку и отложил перо. Его белые глаза смотрели в потолок, и губы шевелились, как будто он говорил с кем-то невидимым. — Боги, если вы существуете, — прошептал он, — помогите нам. Помогите ему. Потому что если он не найдет ее, если проклятие убьет его, мир потеряет не просто дракона. Он потеряет последний шанс на то, чтобы тьма стала светом. В библиотеке, в самом дальнем углу, Малахар сидел с пергаментами в руках и перечитывал имена. Сто тридцать семь. Среди них — несколько Лиз. Он не знал, какая из них та, которую он ищет. Но он знал, что теперь у него есть шанс. Он закрыл глаза и улыбнулся — впервые за много лет. Улыбка вышла кривой, почти болезненной, но в ней не было горечи. — Я найду тебя, Лиза, — прошептал он в темноту. — Даже если для этого мне придется выиграть дурацкие соревнования и перерыть весь список вдоль и поперек.  Он сложил пергаменты, убрал их во внутренний карман мантии и вышел из библиотеки.