The dark wizard

Слух о том, что дракон Анхель лан Альваро будет участвовать в соревнованиях по фехтованию, разнесся по академии со скоростью лесного пожара. Студенты перешептывались в коридорах, преподаватели обсуждали новость за закрытыми дверями, а самые смелые даже делали ставки на то, сколько секунд продержится первый противник. Малахар не понимал этого ажиотажа. Для него соревнования были не более чем досадной помехой — потерянным временем, которое он мог бы потратить на поиски избранницы. Но контракт есть контракт, а сделка с директором была заключена. Он будет участвовать. Он победит. И тогда старик поможет ему найти девчонку. Прошло пару дней. Малахар ходил на лекции, сидел в библиотеке, бродил по коридорам и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Проклятие не отступало. Кашель с кровью повторялся, и каждый раз Малахар сжимал зубы, вытирал ладонь и продолжал жить, как будто ничего не случилось. Он не мог показать слабость. Не перед теми, кто только и ждал, чтобы он споткнулся. Однажды, за неделю до соревнований, Малахар сидел на лекции по защитным барьерам и слушал, как магистр Корвин рассказывает о классификации магических щитов. Корвин был спокоен. Даже слишком спокоен. Его странная улыбка не сходила с лица, и он не смотрел в сторону Малахара — ни разу за всю лекцию. Обычно Корвин бросал на дракона быстрые, колючие взгляды, полные ненависти и страха. Теперь он смотрел в окно, на доску, на студентов — куда угодно, только не на Анхеля. Малахар нахмурился. Он чувствовал опасность. Не явную, не ту, которую можно увидеть или потрогать. А ту, тонкую, как паутина, которая опутывает тебя, прежде чем ты успеваешь понять, что попал в ловушку. Корвин что-то задумал. И это что-то было опасно. После лекции Малахар задержался, чтобы поговорить с Феликсом о книге по древним ритуалам, которую тот обещал принести. Когда он вышел в коридор, к нему подошел студент. Молодой парень, лет восемнадцати, с бледным лицом и глазами, которые смотрели слишком внимательно, слишком пристально, как будто пытались запомнить каждую деталь. — Господин Анхель? — спросил он, и его голос дрожал. — Меня зовут Стефан Эльно. Я студент факультета Менсиса. Можно у вас спросить кое-что? Малахар остановился. Он посмотрел на парня долгим, тяжелым взглядом. Черные глаза встретились с серыми, и Стефан опустил взгляд первым. Он нервничал — его пальцы теребили край мантии, дыхание было прерывистым, на лбу выступила испарина. Он боялся. Но не так, как боятся дракона. Так, как боятся того, кто стоит за спиной. — Спрашивай, — сказал Малахар. — Я слышал, что вы участвуете в соревнованиях по фехтованию, — сказал Стефан, стараясь говорить ровно. — Я тоже хочу участвовать. Но у меня нет опыта. Может быть, вы могли бы... потренироваться со мной? Покажете пару приемов? Малахар смотрел на него. Черные глаза были непроницаемыми, как бездна. Он не верил ни одному слову этого парня. Слишком много страха, много нервов, фальши. — Ты врешь, — сказал он спокойно. Стефан замер. Его лицо побледнело еще больше, глаза расширились, губы задрожали. — Я... я не понимаю, господин Анхель... — Ты не хочешь участвовать в соревнованиях, — перебил его Малахар. — Ты даже не умеешь держать меч. Я вижу это по твоим рукам. Они мягкие, как у младенца. Ты никогда не тренировался. Ты здесь не за этим. Стефан сглотнул и его кадык дернулся. — Кто тебя послал? — спросил Малахар. — Корвин? Парень молчал. Но его молчание было громче любых слов. Он опустил глаза, сжал кулаки, сделал шаг назад. Он хотел убежать, он боялся. И это был ответ. — Передай своему хозяину, — сказал Малахар, наклоняясь ближе. Его голос был тихим, но в нем слышалось что-то, от чего кровь стыла в жилах. — Что если он еще раз пошлет ко мне шпиона, я приду к нему сам. И тогда ему не поможет никто. Даже его драгоценный Леннарт. Мужчина вздохнул с такой тяжестью, что всем, кто был рядом стало не по себе. Он вдруг подумал зачем подвергать мальчишку действию Корвина и посылать обратно. Никто не знал что сделает Корвин со студентом, который не выполнил его просьбу. Малахар поднял руку и щелкнул пальцами. Стефан вздрогнул, ожидая удара, боли, смерти. Но ничего не произошло. Только легкое головокружение, только туман в голове, только странное чувство, что он забыл что-то важное. Что-то, что было здесь только что, а теперь исчезло навсегда. — Иди, — сказал Малахар. — И забудь. Все, что было. Все, что ты видел. Все, что ты слышал. Ты никогда не подходил ко мне. Ты никогда не говорил со мной. Ты просто шел по коридору и ничего не помнишь. Стефан кивнул. Его глаза стали пустыми, как у куклы. Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Он не помнил, зачем пришел. Не помнил, о чем спрашивал. Не помнил даже имени дракона, перед которым стоял минуту назад. Память выжгли заклинанием, которое не оставляло шрамов, но уничтожало все, что было связано с этим разговором. Малахар смотрел ему вслед и думал. Корвин копал под него и это было опасно. Не для него — для Корвина. Если бы преподаватель узнал правду, если бы он понял, кто скрывается под маской дракона, он бы не пошел к Леннарту. Он бы попытался использовать эту информацию сам. И это было бы самой главной его ошибкой. Вернувшись в свою комнату, Корвин метался по кабинету, как зверь в клетке. Он отправил Стефана к дракону с простым заданием — выведать хоть что-то, что можно было использовать против него. Но Стефан вернулся пустым. Он ничего не помнил. Ни как его зовут. Ни зачем он ходил, ни кто его послал. Он просто стоял посреди коридора, хлопал глазами и не мог объяснить, как оказался в башне Люциса. — Идиот, — прошипел Корвин, когда парень ушел. — Бесполезный идиот. Он сел за стол и написал письмо Леннарту. Длинное, подробное, полное подозрений и обвинений. Он писал о драконе, который использует темную магию. О том, что этот дракон опасен. О том, что он что-то скрывает, что его нужно проверить. Мужчина запечатал письмо черной печатью с символом Темной Магии и отправил с верным человеком, который должен был доставить послание в столицу. Ответа не было. Ни один день, ни два и не три, а соревнования приближались. Корвин ждал, но Леннарт молчал. Может быть, письмо не дошло? Может быть, его перехватили? Может быть, Леннарту было все равно? Корвин не знал, но он не мог ждать. Он должен был действовать сам. Профессор начал копать. Глубже, чем когда-либо. Он расспрашивал старых преподавателей, которые помнили предыдущего дракона, искал записи о контрактах, о правилах, об обязательствах. Он просиживал ночи в архиве, перебирая пыльные бумаги, и постепенно картина начала проясняться. Дракон, который жил в академии до Анхеля, был старым и заключил контракт с директором сто лет назад и с тех пор жил в башне Люцис, охраняя академию от внешних угроз. Он был добрым, мудрым, спокойным. Его все любили и никому не причинял вреда. И вдруг — он изменился, словно его подменили. Как выяснил Корвин — на его месте появился новый дракон — молодой, сильный и очень опасный. Где он взялся? Откуда пришел? Никто не знал, и никто не спрашивал, почему? Все просто приняли его, потому что контракт был контрактом, и драконы не обсуждаются. Корвин чувствовал, что это неправильно. Что-то здесь было не так. Слишком много совпадений, слишком много темной магии, слишком много странностей. Он не знал, кто такой Анхель на самом деле, но он знал, что этот человек опасен. И он должен был узнать правду. Любой ценой. Он сидел в своем кабинете, перебирая записи о драконах, и его пальцы дрожали от волнения. Он был близок. Он чувствовал это. Еще немного — и он поймет, кто скрывается под маской дракона. И тогда... тогда он покажет этому миру, кто здесь настоящий хозяин. Но он не знал, что Малахар уже знал о его поисках. Что дракон чувствовал каждый его шаг, каждое движение, каждую мысль. И что когда придет время, он нанесет удар первым. Не потому что боялся. А потому что устал от глупцов, которые лезут не в свое дело. Битва начиналась. И в этой битве не было места жалости. День соревнований начался с тумана — густого, молочного, почти осязаемого, он стелился по земле тяжелыми белыми клубами, окутывая арену, которая была построена за пределами академии специально для таких мероприятий. Трибуны, возведенные из темного дерева и укрепленные магическими конструкциями, были заполнены до отказа — студенты в мантиях своих факультетов, преподаватели в строгих черных одеяниях, приглашенные гости из столицы, которые приехали поглазеть на зрелище и сделать ставки. Флаги академий развевались на ветру, музыка играла, зрители кричали и аплодировали, воздух дрожал от напряжения и предвкушения. Праздник, который Малахар ненавидел всем своим существом — каждой клеткой своего тела, каждой частицей своей темной души, каждым воспоминанием о том, что было шестнадцать лет назад. Он стоял в палатке для участников — большой брезентовой конструкции, которая едва держалась на деревянных шестах, — прислонившись спиной к холодному столбу, и смотрел на свои руки. На них не было ни царапины, ни шрама, ни напоминания о том, что он — не просто дракон, не просто студент под чужим именем, не просто участник дурацких соревнований. Он был Малахаром ван Лихтвэгом — темным магом, чье имя запрещено было упоминать в присутствии детей. Предателем, которого предали первым — тем, кого он называл другом. Мертвецом, который восстал из мертвых, чтобы отомстить. И он стоял здесь, в этой жалкой палатке, сжимая в руке дурацкий меч — легкий, неудобный, чужой — и ждал, когда его вызовут на арену, чтобы развлечь толпу. Он чувствовал, что сегодня что-то произойдет. Он не знал, что именно и не мог предсказать будущее — его дар был в другом, в разрушении, в уничтожении, в том, чтобы менять. Но его драконья сущность, древняя и мудрая, вибрировала внутри него, как натянутая струна, предупреждая об опасности. Или о чем-то другом. О чем-то, что он не мог назвать, но чувствовал всем своим существом. — За что, боги? — прошептал он, поднимая глаза к небу, которое было скрыто брезентовым пологом палатки. — За что вы посылаете мне эти испытания? Я не святой. Я не герой. Я не заслуживаю ни вашей милости, ни вашего гнева. Я просто хочу отомстить. Я просто хочу найти эту девочку непутевую и просто жить спокойно. Почему вы заставляете меня тратить время на эту глупую комедию? Он провел рукой по лицу, потер переносицу, разминая затекшие мышцы, и тяжело вздохнул — глубоко, протяжно, как вздыхают только те, кто несет на плечах груз, непосильный для любого смертного. Он чувствовал себя старым. Не физически — его драконье тело было сильным, выносливым, почти бессмертным, мышцы перекатывались под кожей, как стальные канаты, а сердце билось ровно и мощно. Ментально. Он умер в двадцать шесть лет. Десять лет провел в пустоте, между мирами, где время не существовало, но оставляло свои следы на душе — глубокие, болезненные, незаживающие. Его тело было молодым, но разум помнил все. Каждую секунду одиночества. Каждую минуту отчаяния. Каждый час безнадежности. Ему было тридцать шесть, но ощущал он себя гораздо старше благодаря воспоминаниям дракона. Он не копался в них, не рылся, они просто были, как факт. — Я уже слишком устал для этого, — сказал он тихо, и его голос прозвучал хрипло, с той надрывной ноткой, которая появляется, когда говоришь с самим собой в пустой комнате. — Слишком устал, чтобы махать мечом перед толпой, которая не знает моего имени. Слишком устал, чтобы доказывать свою силу тем, кто слабее меня, чтобы играть в эти детские игры. Он усмехнулся, и усмешка вышла горькой. — Но у меня нет выбора, — добавил он, и в его голосе прозвучала усталость, которую он не показывал никому — ни директору, ни Феликсу, ни даже самому себе в минуты слабости. — Как всегда. Как всегда, боги решили за меня. Он услышал шаги снаружи — легкие, быстрые, знакомые. Полог палатки откинулся, и внутрь проскользнул Феликс, его рыжие волосы торчали в разные стороны, как солома после урагана, голубые глаза блестели от возбуждения, на щеках горел яркий, почти неестественный румянец. Он был взволнован — слишком взволнован для обычного болельщика, который пришел пожелать удачи. — Анхель, — сказал он тихо, подходя ближе и понижая голос до заговорщического шепота. — Ты не поверишь, кто приехал на соревнования. Я сам не поверил, когда увидел. Думал, глаза меня обманывают. Малахар посмотрел на него. Черные глаза были спокойными, но внутри них, глубоко на дне, замерцало золото — драконья сила, которая всегда была на грани, готовая вырваться при малейшей провокации. — Говори, — сказал он, и его голос был ровным, как лезвие меча. — Леннарт, — выдохнул Феликс, и его голос дрожал от благоговения и страха одновременно. — Леннарт ван Торн. Глава Темной Магии. Спаситель Анрелии. Тот, кто убил Малахара ван Лихтвэга десять лет назад. Он приехал лично и сидит на главной трибуне, рядом с директором. Я видел его. Своими глазами. Он... он выглядит точно так же, как на портретах. Только старше… и уродливее. Малахар замер. Мир вокруг него остановился — звуки исчезли, краски поблекли, время застыло, как замерзает река в лютый мороз. Он слышал только свое сердце — или то, что его заменяло в этом драконьем теле, — которое билось медленно, тяжело, как колокол на похоронах того, кого уже похоронили один раз. Леннарт здесь. На соревнованиях, где он должен был выступать перед толпой, как цирковой зверек. Боги действительно имели чувство юмора — то самое чувство, которое заставляет палача смеяться над приговоренным к смерти. — Ты в порядке? — спросил Феликс, глядя на побелевшее лицо дракона. Его голубые глаза расширились от беспокойства. — Ты выглядишь так, будто увидел привидение. Ты весь побелел. Даже губы побелели. — Я в порядке, — сказал Малахар, и его голос был ровным, но внутри него бушевала буря — ураган ярости, боли, ненависти и тоски, который он сдерживал с трудом. — Выйди. Мне нужно подумать. Феликс хотел что-то сказать — открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, но передумал. Он кивнул, развернулся и вышел из палатки, оставив Малахара одного с его мыслями, с его прошлым, с его жаждой мести. Малахар стоял, сжимая меч так сильно, что костяшки побелели, и смотрел в одну точку — туда, где ткань палатки колыхалась от ветра. Леннарт. Его бывший друг, предатель и палач. Он был здесь в нескольких сотнях метров от него. И он не знал, что дракон, который сейчас выйдет на арену, — это тот, кого он убил десять лет назад. Тот, кому он вонзил нож в спину. — Сегодня, — прошептал Малахар, и его голос был тихим, как шелест листьев перед бурей. — Сегодня я увижу твое лицо. Сегодня я услышу твой голос. Сегодня я вспомню все, что ты сделал, но я сдержусь. Я не убью тебя. Не сегодня и не здесь. Не при всех. Но я запомню. Я запомню каждую твою черту. Каждое твое слово. Каждый твой взгляд. А когда придет время — я приду за тобой. Он вышел из палатки. Солнце ударило в глаза — яркое, ослепительное, чужое, — толпа заревела, музыка заиграла громче, флаги затрепетали на ветру. Он шел к арене, и студенты расступались перед ним, как вода перед носом корабля, как трава перед косой. Он не смотрел на них. Он смотрел только на главную трибуну, туда, где сидел Леннарт — высоко, на самом верху, в окружении телохранителей и советников. Он увидел его сразу. Леннарт почти не изменился — те же рыжие волосы, которые когда-то смешно торчали в разные стороны, а теперь были аккуратно уложены и прилизаны маслом, то же веснушчатое лицо, которое когда-то было добрым и открытым, а теперь стало жестким и надменным, те же глаза, — которые когда-то смотрели на Малахара с обожанием и детской верой в его величие. Но в нем было что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Власть, которая разъедает душу, как кислота. Уверенность, которая граничит с безумием. Жестокость, которая прячется за маской благородства. Он сидел на главном месте, рядом с директором, и улыбался той самой улыбкой, которую Малахар ненавидел больше всего на свете. Улыбкой человека, который привык, что ему подчиняются. Улыбкой палача, который считает себя спасителем. Улыбкой предателя, который свято верит, что поступил правильно. Малахар отвернулся. Он не мог смотреть на него. Не сейчас. Не перед боем. Он должен был сосредоточиться, собрать волю в кулак, загнать ярость в клетку, где она не сможет вырваться и уничтожить все его планы. Соревнования начались с торжественной речи директора — скучной, длинной, напыщенной, — которую никто не слушал, потому что все ждали только одного: крови, зрелища, побоища. Первыми на арену вышли студенты южной академии и восточной — два худых, нервных парня, которые кружили друг вокруг друга, как петухи на рассвете, и боялись нанести первый удар. Бой закончился быстро — через три минуты один из них упал, получив удар по ногам, и судья зафиксировал победу. Малахар не смотрел на них. Он ждал своей очереди, стоя в тени палатки, и чувствовал на себе взгляд Леннарта — тяжелый, изучающий, как луч прожектора в темной комнате. Дракон внутри него рычал, требовал вырваться, сжечь все дотла, но Малахар сжимал его в кулаке, не давал выйти наружу. — Анхель лан Альваро из академии Анрелии! — объявил глашатай, и толпа взорвалась криками. Малахар вышел на арену. Его первый противник был с запада — высокий, худой парень с длинными руками и хитрыми глазами. Он держал меч необычным хватом — обратным, как держат кинжалы убийцы, — и улыбался с самоуверенностью человека, который выиграл не одну дуэль. — Ты Анхель, да? — спросил он, кружа вокруг Малахара. — Слышал о тебе. Говорят, ты сильный. — Говорят, — ответил Малахар, не двигаясь с места. — Ну, посмотрим, — сказал противник и атаковал. Его меч мелькнул в воздухе, как змеиный язык — быстрый, резкий, смертоносный. Он целился в плечо, в ногу, в корпус, нанося удары один за другим, с интервалом в долю секунды. Малахар уклонялся. Не делал шагов в сторону, не пригибался, не отступал. Он просто двигался — плавно, текуче, как вода, — и клинок противника проходил в сантиметре от его тела каждый раз. — Что ты делаешь? — прорычал противник, нанося очередной удар, который врезался в пустоту. — Дерись! — Зачем? — спросил Малахар, уклоняясь еще от одного выпада. — Ты уже проиграл. Он сделал один шаг вперед — один короткий, быстрый шаг, — и его меч описал в воздухе дугу, которую противник даже не заметил. Лезвие скользнуло по его руке, выбило меч из ослабевших пальцев, и оружие с глухим стуком упало на землю. — Десять секунд, — сказал Малахар, убирая клинок в ножны. — Я считал. Противник смотрел на него с открытым ртом. Его меч лежал в пыли, руки дрожали, глаза были полны непонимания и страха. — Как? — прошептал он. — Ты слишком предсказуем, — ответил Малахар и пошел к краю арены. Судья поднял его руку. Толпа заревела, но Малахар не слышал их. Он смотрел на Леннарта. Тот аплодировал — медленно, торжественно, как будто хотел показать всем, что он здесь главный, что он оценивает, что он решает, кто достоин, а кто нет. Его глаза встретились с глазами Малахара, и на секунду дракону показалось, что Леннарт узнал его, но это было невозможно. Он был мертв. Он был драконом. Он был другим. Второй противник был из южной академии — низкий, коренастый, с бычьей шеей и кулаками размером с голову младенца. Он не умел фехтовать, но умел бить — сильно, грубо, без техники, но с чудовищной силой. Он атаковал с рыком, как раненый зверь, и его меч рассек воздух с такой силой, что свист был слышен на дальних трибунах. Малахар парировал удар — один, второй, третий. Его клинок парил в воздухе, как струна, отбивая атаки одну за другой, не давая противнику приблизиться. — Ты слаб, — сказал противник, нанося очередной удар, от которого затрещала рукоять меча Малахара. — Твоя техника не спасет тебя от силы. — Сила без мозга — это просто мясо, — ответил Малахар, уходя в сторону и нанося ответный удар — быстрый, как молния, резкий, как удар кнута. Его клинок скользнул по руке противника, рассек рукав и кожу, и кровь брызнула на песок арены. Противник взревел от боли и ярости и бросился вперед, забыв о защите, забыв о технике, забыв обо всем, кроме желания раздавить этого наглого дракона. Малахар ждал. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел, как огромный мужчина бежит на него, размахивая мечом, как дубиной. В последний момент он присел, пропуская удар над головой, и его клинок вошел в живот противника — не глубоко, только чтобы остановить, только чтобы показать, кто здесь победитель. — Ты проиграл, — сказал Малахар, глядя в глаза противнику, которые расширились от боли и ужаса. — Я... я сдаюсь, — прохрипел тот, роняя меч. Судья поднял руку Малахара. Толпа ревела. Студенты скандировали его имя — Анхель! Анхель! Анхель! — но он не слышал. Он смотрел на Леннарта. Тот уже не аплодировал. Он сидел, подавшись вперед, и смотрел на дракона с выражением, которое трудно было описать. Интерес, любопытство и что-то еще. Что-то, что Малахар не мог прочитать. После двух побед был объявлен перерыв на тридцать минут, чтобы участники могли отдохнуть, восстановить силы и подготовиться к следующим боям. Малахар вернулся в палатку, сел на деревянную скамью и закрыл глаза. Внутри него все кипело — ярость, боль, ненависть, смешанные с холодным, ледяным спокойствием. Он должен был выиграть, должен был показать Леннарту, кто здесь сильнее. Даже если тот не узнает его. Даже если это ничего не изменит. Он услышал шаги снаружи — неспешные, уверенные, не похожие на быструю походку Феликса. Полог палатки откинулся, и внутрь вошел молодой парень в форме восточной академии — зеленой мантии с изумрудной змеей на груди. У него были светлые волосы, собранные в низкий хвост, добрые глаза цвета лесного ореха и открытое, располагающее лицо. Он улыбался — искренне, без фальши, без той сладости, которая была у Леннарта. — Привет, — сказал он, останавливаясь на расстоянии нескольких шагов. — Ты Анхель, да? Студент академии Анрелии? Меня зовут Эга Фильт. Я тоже участвую из восточной академии. Малахар открыл глаза и посмотрел на него. Черные глаза встретились с карими, и на секунду Малахар увидел в этом парне что-то, чего не видел ни в ком из участников — искренность. Настоящую, неподдельную, почти детскую искренность, которая не знала лжи. — Да, — сказал он. — Я Анхель. — Я хотел сказать, — продолжил Эга, присаживаясь на скамью напротив, — что ты здорово дерешься. Я видел твои бои. Ты очень быстрый. Я таким никогда не буду. Я больше по защите, чем по нападению. Но все равно — здорово. Вдохновляюще. Малахар смотрел на него, и в его черных глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление. Он не привык к комплиментам без скрытого подтекста. Он не привык к тому, чтобы к нему подходили просто так, без просьб, без требований, без попыток что-то выведать. — Спасибо, — сказал он, и это слово далось ему легче, чем обычно. — Ты какой-то... напряженный, — заметил Эга, наклоняя голову. — Все нормально? Может, воды принести? Или поговорить хочешь? Я хороший слушатель. Моя мама всегда говорила, что у меня дар — люди любят рассказывать мне свои истории. Малахар почти улыбнулся. Почти. Уголки его губ дрогнули, но он сдержал себя. — Я в порядке, — ответил он. — Просто устал. И хочу, чтобы это все поскорее закончилось. — Понимаю, — кивнул Эга. — Соревнования — это всегда стресс. Даже для таких как ты, наверное. Особенно для сильнейших. На вас больше давления, чем на обычных студентов. — Возможно, — сказал Малахар, и в его голосе прозвучала легкая, почти неуловимая ирония. Они помолчали. Тишина была не напряженной, а спокойной. Эга не пытался выведать тайны, не задавал лишних вопросов, просто сидел рядом и смотрел на свои руки. — Знаешь, — сказал он наконец, — я рад, что ты участвуешь. Ты делаешь соревнования интереснее. Без тебя было бы скучно — одни и те же приемы, одни и те же лица, одна и та же предсказуемость. А с тобой... с тобой чувствуется, что может случиться что угодно. — Это хорошо или плохо? — спросил Малахар спокойно. — Хорошо, — ответил Эга с улыбкой. — Определенно хорошо. В этот момент полог палатки снова откинулся, и внутрь вошел еще один участник — огромный, как скала, с плечами шириной с дверной проем и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Он был в форме северной академии — серебряный дракон на темно-синей мантии, — и его глаза были маленькими и они выражали отвращение. Он посмотрел на Эгу, потом на Малахара, и на его губах появилась кривая, презрительная усмешка. — Фильт, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камнепад. — Ты уже подлизываешься к, пока что, самому сильному участнику? Думаешь, он возьмет тебя в ученики, если ты достаточно похвалишь его? Наивный идиот. Эга покраснел. Его доброе лицо исказилось от обиды, но он промолчал, опустив глаза. — А ты, — северянин перевел взгляд на Малахара, и его усмешка стала шире, — ты, наверное, думаешь, что ты самый крутой, да? Победил нескольких слабаков и уже герой? Малахар не ответил. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел на огромного парня холодными, черными глазами. — Меня зовут Том Кроус, — сказал северянин, скрещивая руки на груди. — Я из северной академии. И я буду твоим следующим противником, если дойдешь до меня, но я сомневаюсь, что ты дойдешь. Ты быстрый, но быстрые обычно слабые. Один хороший удар — и ты сломаешься, как сухая ветка. — Посмотрим, — сказал Малахар, и его голос был спокойным и ледяным, как поверхность озера в безветренный день. Том Кроус хмыкнул и сделал шаг ближе. Он был огромным, почти под два метра — на голову выше Малахара и в два раза шире в плечах. Его руки были покрыты шрамами — старыми, белыми, как следы от ударов мечом и кинжалом. — Слушай, господин Анхель, — сказал он, наклоняясь ближе. — Я слышал, у тебя нет женщины вообще. Тебе уже больше двадцати лет, а все еще без невесты, как так? Малахар не шелохнулся. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри него что-то сжалось — холодное, острое, опасное. — Не твое дело, — сказал он ровно. — О, я не лезу в чужие дела, — усмехнулся Том, и в его глазах загорелся злой, издевательский огонек. — Я просто думаю... бедная твоя будущая девчонка. Должно быть, ей не повезло, что ее избранником станешь такой, как ты. Холодный, жестокий, бездушный маг, который смотрит на людей как на грязь под ногами. Малахар медленно поднялся со скамьи. Его движения были плавными, текучими. — С чего это бедная? — спросил он, и его голос стал тише — тише, чем обычно, но от этого только страшнее. Том не заметил опасности. Или заметил, но ему было все равно — его глупая самоуверенность, подкрепленная огромными кулаками и шрамами на руках, застилала глаза. — Да потому что она будет связана с тобой, — сказал он, растягивая слова, как жвачку. — С чудовищем, которое не умеет любить. С мужчиной, который использует ее, как инструмент ради власти, а потом выбросит, как сломанную вещь. Бедная телка, которая родилась не в то время и не в том месте. Бедная дурочка, которая, наверное, даже не знает, что ее ждет. Эга Фильт поднял голову и посмотрел на Тома с тревогой. — Кроус, хватит, — сказал он тихо. — Не лезь не в свое дело. У каждого своя жизнь. — Заткнись, Фильт, — огрызнулся Том, не глядя на него. — Ты вообще никто. Ты даже в финал не выйдешь, потому что ты слабак, который боится собственной тени. Он снова повернулся к Малахару и сделал еще один шаг вперед, сокращая расстояние до опасного. — Я просто говорю, что твоя будущая девчонка заслуживает лучшего, — сказал он, и его голос стал вкрадчивым, маслянистым, как у Леннарта. — Чем бы ты ни был, маг из Анрелии. Ты не человек. Ты не мужчина, который может любить. Мне жаль твою будущую женщину, если у тебя она вообще когда-нибудь будет. Малахар смотрел на него. В черных глазах замерцало золото — не вспышка, не огонь, а легкое, почти незаметное мерцание, которое видел только тот, кто смотрел в самую глубину. Он не показывал свою драконью сущность. Не выпускал когти. Не менял форму. Он просто стоял и слушал, как этот огромный, глупый, самоуверенный мужчина оскорбляет то, что даже не принадлежало ему. — Ты ничего не знаешь, — сказал Малахар, и его голос был спокоен — слишком спокоен, как поверхность океана перед цунами. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ты говоришь о том, в чем не разбираешься. Заткнись, пока я не заставил тебя. — О, напугал, — рассмеялся Том. — Что ты сделаешь? Ударишь меня? Ты, маленький двадцатилетний парнишка, который даже не дорос до моих плеч? Да я тебя одной левой... Он не договорил. Кулак Малахара вошел в его челюсть с такой силой, с такой скоростью, с такой яростью, что хруст костей был слышен даже за пределами палатки. Это был не удар фехтовальщика — точный, выверенный, контролируемый. Это был удар мужчины. Удар, в который Малахар вложил всю свою ненависть, всю свою боль. Хоть он и не любил Лизу, хоть считал ее бременем, но он не даст никому ее оскорблять. Том Кроус отшатнулся. Его голова дернулась назад, тело потеряло равновесие, и он рухнул на землю, как подкошенный дуб. Кровь брызнула из разбитой губы, глаза закатились, руки бессильно раскинулись в стороны. Он был жив. Но ненадолго, если бы Малахар продолжил. — Анхель! — закричал Эга, вскакивая со скамьи. — Остановись! Хватит! Он не стоит того! Малахар стоял над Томом, сжимая кулак, который уже начал покрываться ссадинами — красными, блестящими. — Уйди, — сказал он Эге, и его голос был низким, грубым, и очень холодным. — Уйди, пока я не сделал что-то, о чем пожалею. Эга не ушел. Вместо этого он подошел ближе — слишком близко, опасно близко, — и положил руку на плечо Малахара. — Анхель, — сказал он мягко, и его голос был таким спокойным, таким добрым, таким человеческим, что Малахар на секунду замер. — Он просто дурак. Не позволяй ему вывести тебя из себя. Малахар смотрел на него. В черных глазах все еще мерцало золото, но оно уже не было таким ярким, таким опасным. Чешуя на руке начала исчезать, прячась под кожу, как змея в нору. — Он оскорбил то, что ему не принадлежит, — сказал Малахар, и в его голосе прозвучала такая сталь, что Эга вздрогнул. — Знаю, — сказал Эга. — Ты поступил правильно, но не нужно его убивать. Он не стоит того, чтобы ты марал руки. Малахар сделал глубокий вдох. Потом еще один. Потом третий. Золото в глазах погасло, кулак разжался. Он отошел на шаг от лежащего на земле Тома и посмотрел на него сверху вниз с презрением, смешанным с чем-то, похожим на жалость. — Вставай, — сказал он. — Вставай и убирайся. Пока я не передумал. Том застонал, приподнялся на локтях, вытер рукавом кровь с разбитой губы и посмотрел на Малахара глазами, полными ненависти и страха. Он хотел что-то сказать — оскорбление, угрозу, проклятие, — но не мог. Его челюсть была сломана, и каждое движение причиняло боль. — Ты... — прохрипел он, но не закончил. Он встал, пошатываясь, и направился к выходу из палатки. Эга стоял на его пути, и Том грубо оттолкнул его с дороги, толкнув в грудь обеими руками. — Уйди с дороги, урод, — прорычал он. Эга не удержал равновесия. Его ноги скользнули по песчаному полу палатки, он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и его голова с глухим, ужасным стуком ударилась о деревянный столб, поддерживающий палатку. Звук был таким, какой Малахар не слышал уже много лет — глухой, влажный, необратимый. Звук раскалывающейся кости. Звук того, как жизнь покидает тело. Эга упал на землю. Его глаза были открыты, но они уже ничего не видели. Изо рта потекла тонкая струйка крови, смешанной с чем-то, что не должно было выходить наружу. Его руки, которые только что касались плеча Малахара, безвольно лежали на песке. Малахар замер. Мир вокруг него остановился — во второй раз за сегодня, но по-другому. Не от ярости, не от ненависти, не от жажды мести. От чего-то, чего он не чувствовал уже десять лет — от шока. Эга Фильт был мертв. Добрый, искренний, открытый парень, который пришел просто поговорить, который назвал его бои вдохновляющими, который положил руку на плечо, чтобы остановить от убийства. Он был мертв. И его убил не Малахар. Его убил Том Кроус — одним грубым, жестоким толчком, от которого голова Эги встретилась с деревянным столбом. — Нет, — прошептал Малахар, и его голос был тихим, как шелест листьев. — Этого не может быть… Он опустился на колени рядом с телом Эги, протянул руку и закрыл ему глаза — те самые добрые глаза цвета лесного ореха, которые смотрели на него без страха, без лести, без попытки что-то получить. Том Кроус стоял у выхода из палатки, и его лицо было бледным, как полотно. Он смотрел на тело Эги, потом на свои руки, потом снова на тело. Его губы дрожали, дыхание перехватило. — Я... я не хотел, — прошептал он. — Я просто... он стоял на дороге... я просто... — Убирайся, — сказал Малахар, не глядя на него. Его голос был спокойным — слишком спокойным для человека, который только что видел смерть. — Убирайся, пока я не забыл, что мы в академии. Том не стал ждать. Он выбежал из палатки, раздвигая полог с такой силой, что ткань затрещала. Его шаги затихли вдали, смешались с шумом толпы, с музыкой, с криками зрителей, которые не знали, что только что произошло за плотной тканью палатки. Малахар остался один. Он стоял на коленях рядом с телом Эги Фильта, и его руки дрожали. Не от страха — от бессилия. Он, самый сильный темный этого тысячелетия, не смог спасти доброго парня, который пришел просто поговорить. Он, Малахар ван Лихтвэг, разрушитель королевств, убийца магов, сидел на коленях в пыли и смотрел на мертвого студента из другой академии. — За что? — прошептал он, поднимая глаза к небу. — За что, боги? Что я сделал вам? Что сделал он? Он не показывал свою драконью сущность. Не выпускал когти. Не менял форму. Он просто сидел на коленях и смотрел на мертвого парня, который никогда больше не увидит солнца, не услышит музыки, не почувствует вкуса пирожных с вишней. В палатку зашел Феликс. Он увидел тело, увидел Малахара на коленях, и его лицо побледнело. — Анхель... — сказал он тихо. — Что случилось? — Он умер, — сказал Малахар, и его голос был пустым, как колодец, в котором никогда не было воды. — Его убил Том Кроус. Толкнул. Голова о столб. Феликс закрыл рот рукой. Его голубые глаза наполнились слезами. — Надо позвать директора, — сказал он. — Надо... — Позови, — перебил его Малахар. — Позови. Я останусь здесь. Я не уйду. Феликс выбежал из палатки. Малахар остался один с мертвым Эгой. Он смотрел на его лицо — спокойное, почти умиротворенное, как будто он спал, а не умер. — Ты был добрым, — сказал Малахар тихо. — Слишком добрым для этого мира. Мир не любит добрых. Мир убивает их первыми. Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Внутри него дракон требовал крови, требовал мести, требовал, чтобы он нашел Тома и разорвал его на части. Но Малахар не слушал. Он поднялся на ноги и вышел из палатки. Солнце ударило в глаза, толпа заревела, музыка заиграла громче. Но Малахар не слышал их. Он слышал только тишину — ту, что осталась после смерти доброго парня, который пришел просто поговорить.