The dark wizard

Директор увидел Малахара еще издалека — тот стоял у выхода из палатки для участников, прислонившись спиной к деревянному столбу, и курил. Это зрелище было настолько неестественным, настолько неправильным, что старик на мгновение замер, не веря своим глазам, и в его белых глазах без зрачков отразилось что-то, похожее на тревогу. Он помнил — помнил так ясно, как будто это было вчера, — как много лет назад, когда Малахар был еще молодым, дерзким, полным амбиций студентом, он курил эти сигареты с табаком, чтобы снять напряжение после тяжелых дней, после тех моментов, когда мир казался слишком большим, а он — слишком маленьким, чтобы его завоевать. Но с тех пор как Малахар стал драконом — возродился из пепла, заключил контракт, надел маску Анхеля, — директор ни разу, ни единого раза не видел в его руках сигарету. Дракон не курил. Он не нуждался в таких слабостях и был выше этого. И сейчас, глядя на тонкую струйку дыма, поднимающуюся к серому небу и тающую в холодном воздухе, директор понял: что-то случилось. Что-то серьезное. Что-то, что заставило Малахара ван Лихтвэга — самого страшного человека этого тысячелетия, достать забытую привычку, как старую, пыльную игрушку, к которой тянутся в минуты отчаяния. Старик подошел медленно, его старые ноги в тяжелых ботинках оставляли глубокие следы на песчаной дорожке, и остановился в нескольких шагах от дракона. Малахар не обернулся. Он продолжал смотреть куда-то вдаль — на арену, на трибуны, на флаги, которые трепетали на ветру, на Леннарта, который сидел на главном месте и улыбался своей маслянистой улыбкой, — но его черные глаза были пустыми, как выжженная пустошь, и в них не отражалось ровным счетом ничего. — Что случилось? — спросил директор тихо, и его голос был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась та особая, старческая мудрость, которая не лезет за словом в карман, а ждет, когда ей откроются. — Ты куришь. Я не видел тебя с сигаретой с тех пор, как ты был студентом. Малахар сделал долгую, глубокую затяжку — такую глубокую, что сигарета прогорела почти до половины, — и выпустил дым через нос. Дым был серым, горьким, и он смешивался с туманом, который все еще стелился по земле, создавая вокруг них двоих странную, почти призрачную пелену. — Эга Фильт мертв, — сказал Малахар, и его голос был ровным, как лезвие ножа, который уже сто раз затупили, но он все еще режет. — Студент из восточной академии. Добрый парень. Пришел просто поговорить. Директор замер. Его старое лицо, изрезанное морщинами, как карта древних битв, побледнело еще больше, и он сделал шаг вперед, чтобы заглянуть в глаза дракону — в эти черные, бездонные глаза, в которых когда-то горел огонь, а теперь тлели одни угли. — Как? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, похожее на страх. Не за себя — за студентов, за академию, за тот хрупкий мир, который держался на честном слове и магических контрактах. — Том Кроус, — ответил Малахар, и имя это прозвучало из его уст как приговор. — Северная академия. Большой, глупый, самоуверенный. Он толкнул Эго. Слишком сильно. Голова о столб. Я стоял в двух шагах. Он замолчал на секунду, и его пальцы, сжимавшие сигарету, дрогнули. Только на секунду. Только на одну короткую, едва заметную секунду. А потом снова стали твердыми, как камень. — Я не убивал его, — сказал Малахар, и в его голосе прозвучала та особая, холодная сталь, которая бывает у тех, кто привык, что его винят во всем, даже в том, чего он не делал. — Если бы я не ударил Кроуса, если бы я сдержался, если бы просто промолчал, когда он оскорблял меня... Эга был бы жив. Директор смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Его белые глаза, лишенные зрачков, казалось, видели не лицо Малахара, а то, что скрывалось за ним — душу, истерзанную, израненную, покрытую шрамами, которые не заживают даже через десять лет. Он хотел сказать что-то — утешить, пожалеть, объяснить, что вина не лежит на драконе, что убийца — Кроус, а не он, — но слова застревали в горле, потому что он знал: Малахар не примет утешения. Малахар не умел принимать утешения. Он умел только терпеть, сражаться и выживать. — Где Кроус? — спросил директор, и его голос стал жестче, официальнее, как у человека, который готов вершить суд. — Убежал, — сказал Малахар, туша сигарету о деревянный столб и бросая окурок в песок. — Но далеко не уйдет. Его совесть — или то, что у него вместо нее — притащит его обратно. Или не притащит. Мне все равно. Я не буду его искать. Это не моя работа. Директор кивнул и сделал знак одному из помощников, которые стояли на почтительном расстоянии, не решаясь приблизиться к дракону, который курил и смотрел в пустоту. Помощник — молодой парень с бледным лицом и дрожащими руками — подбежал, выслушал приказ и умчался прочь, чтобы созвать стражу, чтобы арестовать Тома Кроуса, чтобы начать расследование, которое, впрочем, было и не нужно — все и так знали, кто виноват. — Соревнования не отменят, — сказал директор, и в его голосе прозвучала усталость человека, который принимает тяжелые решения, потому что кто-то должен их принимать. — Это было бы неуважением к памяти Эги. Он хотел участвовать. Он хотел побеждать. Мы продолжим. В его честь. Малахар посмотрел на старика долгим, тяжелым взглядом — таким тяжелым, что воздух между ними, казалось, стал плотнее, а тени на земле зашевелились, как живые. — Ты жесток, — сказал он, и в его голосе не было осуждения — только констатация факта. — Но ты прав. Он хотел бы, чтобы соревнования продолжались. — Тебе ли говорить о жестокости, Малахар? Они помолчали. Тишина была тяжелой, густой, почти осязаемой, которая застывает в холоде и превращается в камень. Где-то вдалеке играла музыка, кричали зрители, аплодировали победителям, и никто из них не знал, что за плотной тканью палатки, в двух шагах от их веселья, лежит мертвый парень с добрыми глазами и открытой улыбкой, который никогда больше не увидит солнца. — Ты будешь продолжать? — спросил директор, и в его голосе прозвучала надежда — та самая, которую он прятал за маской безразличия, но которая все равно прорывалась наружу, как трава сквозь асфальт. — Буду, — сказал Малахар, и его голос был твердым, как сталь. — Я обещал тебе победу. Я принесу ее. Не ради тебя. Не ради академии. Ради никчемной девчонки, которую я должен найти, чтобы не сдохнуть где-нибудь в канаве. Директор не ответил. Он просто кивнул и отошел в сторону, освобождая дорогу. Арест Тома Кроуса прошел без лишнего шума — стража нашла его в палатке северной академии, где он сидел на скамье, сжимая голову руками, и раскачивался взад-вперед, как маятник, который не может остановиться. Его лицо было бледным, глаза — красными от слез, которых он не мог сдержать, губы — дрожащими, как у ребенка, который потерялся в лесу и не знает, как найти дорогу домой. Он не сопротивлялся. Не кричал. Не отрицал своей вины. Он просто встал, протянул руки для наручников и пошел за стражей, не оглядываясь, не прося прощения, не надеясь на пощаду. Он знал, что его ждет — суд, тюрьма, может быть, казнь. Он знал, что заслужил это. И это знание было тяжелее любых цепей. Соревнования продолжились. Оратор объявил, что участник из восточной академии Эга Фильт снялся с соревнований по состоянию здоровья, и никто не задал лишних вопросов — студенты перешептывались, конечно, строили догадки, но истина осталась за плотной тканью палатки, за закрытыми дверями, за молчанием тех, кто знал правду. Малахар вышел на арену снова — и его противники падали один за другим, как кегли, как подкошенные деревья, как солдаты на поле боя, которые не могут противостоять силе, превосходящей их в сотни раз. Третий противник был из южной академии — высокий, стройный парень с быстрыми ногами и еще более быстрыми руками. Он танцевал вокруг Малахара, как бабочка вокруг свечи, нанося удары с разных сторон, с разных уровней, с разных углов. Он был хорош — очень хорош, — и зрители замерли в ожидании, когда этот танец закончится чьим-то падением. Но Малахар не падал. Он стоял в центре арены, как скала, как утес, о который разбиваются волны, и его меч пел в воздухе, отбивая атаки одну за другой. Он не атаковал — он ждал, изучал, анализировал. И когда противник начал задыхаться, когда его движения стали медленнее, когда он сделал одну ошибку — одну, маленькую, едва заметную ошибку, — Малахар нанес удар. Один удар. Быстрый, как мысль, точный, как стрела, выпущенная из лука лучшим стрелком королевства. Лезвие коснулось горла противника — легонько, едва ощутимо, только чтобы показать, кто здесь победитель. — Сдавайся, — сказал Малахар. — Сдаюсь, — прошептал противник, роняя меч на песок. Четвертый противник был из западной академии — коренастый, плотный, с мощными плечами и бычьей шеей. Он не танцевал, не кружил, не пытался быть быстрым. Он просто шел вперед, нанося удары, как молотобоец — тяжелые, грубые, сокрушительные. Его меч был тяжелее обычного, и каждый удар заставлял руки Малахара вибрировать до самых костей. — Ты сильный, — сказал Малахар, уклоняясь от очередного удара. — Но сильный не значит умный. Он не стал ждать, когда противник устанет. Он атаковал сам — серией быстрых, резких ударов, которые заставили огромного парня отступить, защищаясь, парируя, уворачиваясь. Он не ожидал такой агрессии от мужчины, который в предыдущих боях только защищался. Он растерялся, сбился с ритма, сделал один неверный шаг, и его меч вылетел из рук, описав в воздухе дугу и упав в пыль. — Ты проиграл, — сказал Малахар, глядя в глаза противнику, которые расширились от непонимания и страха. — Я... я не понял, как... — прохрипел тот. — Это не важно, — ответил Малахар и пошел к краю арены. Финал был против студента из северной академии — не Тома Кроуса, который сидел теперь в камере и ждал суда, а другого парня, высокого, худого, с длинными руками и холодными, как лед, голубыми глазами. Он не улыбался, не шутил и не пытался запугать или разозлить противника. Он просто стоял напротив, сжимая меч, и ждал сигнала судьи. — Начали! — крикнул глашатай. Противник атаковал первым — быстрым, резким выпадом, который должен был проткнуть плечо Малахара насквозь. Но Малахар уклонился — плавно, как вода, — и его меч скользнул по клинку противника, отбивая атаку в сторону. — Хорошо, — сказал противник, и в его голосе не было насмешки — только уважение. — Ты действительно быстр. — А ты точен, — ответил Малахар, парируя очередной удар. — Но этого недостаточно. Они кружили по арене, нанося удары, парируя, уклоняясь, и их клинки пели в воздухе, как две скрипки, которые играют одну и ту же мелодию, но с разной страстью. Противник был хорош — очень хорош, возможно, лучший фехтовальщик из всех, с кем Малахар сталкивался сегодня. Но он был человеком. А Малахар был драконом. Один удар — и меч противника вылетел из его рук, описав в воздухе красивую, печальную дугу и упав в пыль. — Ты проиграл, — сказал Малахар, убирая клинок в ножны. — Я знаю, — ответил противник, и на его лице появилась улыбка — не злая, не обиженная, а спокойная, почти радостная. — Ты сильнее. Я это понял с первого удара. Судья поднял руку Малахара. Толпа взорвалась криками — Анхель! Анхель! Анхель! — и эти крики были такими громкими, что, казалось, они сотрясали землю и заставляли флаги трепетать с удвоенной силой. Малахар стоял на арене, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска, но внутри него бушевала буря — ярость, боль, тоска и странное, почти забытое чувство, похожее на удовлетворение. Церемония награждения была короткой — директор вручил ему кубок, произнес хвалебную речь, пожал руку и шепнул на ухо: «Леннарт хочет поговорить с тобой. Будь осторожен». Малахар кивнул, не показывая эмоций, и пошел за стариком в сторону главной трибуны, туда, где сидел глава Темной Магии, окруженный телохранителями и советниками. Леннарт ждал их в отдельной комнате — маленькой, тесной, защищенной магическими барьерами, которые пульсировали на стенах голубоватым светом. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и пил вино из серебряного кубка — дорогого, изящного, с гравировкой в виде дракона, пожирающего свой хвост. Рядом с ним стояли двое телохранителей — высокие, молчаливые, с лицами, на которых не было ни единой эмоции, только холодная, профессиональная готовность убить любого, кто посмеет приблизиться к их господину. — Анхель лан Альваро, — сказал Леннарт, когда Малахар вошел, и его голос был мягким, вкрадчивым, как у кота, который играет с мышью, но еще не решил, съесть ее или отпустить. —. Победитель соревнований. Я много слышал о вас. О вашей силе, о вашей жестокости, о вашей... нелюдимости. — Взаимно, — сказал Малахар, останавливаясь на расстоянии нескольких метров, и его голос был ровным, как лезвие меча, которым он только что сражался. — Вы Леннарт ван Торн. Глава Темной Магии. Спаситель Анрелии. Тот, кто уничтожил темного мага Малахара ван Лихтвэга. Леннарт улыбнулся. Улыбка была противной, сладкой, но глаза оставались холодными — зелеными, как весенняя трава, но в этой зелени не было жизни, только расчет и власть. — Вы говорите так, будто не верите в это, — сказал он, делая глоток вина и не сводя с дракона своих цепких глаз. — Я верю в факты, — ответил Малахар, и в его голосе прозвучала легкая, почти незаметная насмешка. — А факты говорят, что Малахар ван Лихтвэг был сильным магом. Очень сильным. И его смерть была... неожиданной. Леннарт нахмурился. Его улыбка дрогнула, но не исчезла — она только стала более напряженной, более фальшивой, как маска, которая трескается по краям, но все еще держится на лице. — Вы много знаете о нем, — сказал он, и в его голосе прозвучало любопытство — то самое, опасное любопытство, которое может привести к большим проблемам. — Почему? Директор, стоявший рядом с Малахаром, почувствовал, как напряжение в комнате стало почти осязаемым — как перед грозой, когда воздух дрожит и искрит, а птицы замолкают в предчувствии беды. Он положил руку на плечо дракона — легонько, едва ощутимо, но это было предупреждение: «Не делай глупостей. Не сейчас. Не здесь». Малахар почувствовал тепло старческой руки на своем плече, и это тепло — такое простое, такое человеческое — помогло ему сдержать дракона, который рвался наружу, требуя крови, требуя мести, требуя, чтобы он сорвал маску и показал Леннарту, кто стоит перед ним. — Потому что я дракон, — сказал Малахар, и его голос был спокоен — слишком спокоен для человека, который говорит с убийцей своего прошлого. — А драконы помнят все. Даже то, что люди хотят забыть. Повисла тишина. Тяжелая, густая, почти осязаемая — как патока, которая застывает в холоде и превращается в камень. Леннарт смотрел на Малахара, и в его взгляде было что-то, что трудно было описать — подозрение, интерес, страх? Или все вместе? — Дракон значит… Вы интересный собеседник, — сказал он наконец, и его голос стал мягче, почти дружелюбным. — Жаль, что у меня мало времени. Но, возможно, мы еще встретимся. Вы мне понравились, Анхель. В вас есть... что-то. Что-то, что я не могу объяснить. Что-то, что притягивает. Малахар смотрел на него, и в его черных глазах мерцало золото — не вспышка, не огонь, а легкое, почти незаметное мерцание, которое видел только тот, кто смотрел в самую глубину. Он сдерживал себя. Сдерживал из последних сил, потому что директор был рядом, потому что Леннарт был под защитой, потому что сейчас было не время и не место. — Возможно, — сказал он, и его голос был ровным, как сталь, которую закалили в ледяной воде. — Мир тесен. А судьба — еще теснее. Леннарт улыбнулся — шире, чем раньше, и в его улыбке появилось что-то новое, что-то, чего Малахар не видел в нем десять лет назад. Уважение? Интерес? Или просто желание использовать этого странного, опасного дракона в своих целях? — Я буду ждать нашей следующей встречи, — сказал Леннарт, поднимая кубок в жесте, похожем на тост. — Удачи вам, Анхель. И берегите себя. Такие, как вы, нужны этому миру. Малахар не ответил. Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь, и его шаги были тяжелыми, как удары молота по наковальне. Директор последовал за ним, и когда они отошли на безопасное расстояние — достаточно далеко, чтобы никто не мог их услышать, — старик выдохнул с таким облегчением, что его плечи опустились, а голова склонилась к груди. — Я думал, ты убьешь его, — сказал директор тихо, и в его голосе прозвучала та особая, старческая усталость, которая бывает у тех, кто слишком долго носил на своих плечах тяжесть чужих жизней. — Я молился всем богам, чтобы ты сдержался. И ты сдержался. Я не ожидал. — Я не дурак, — ответил Малахар, и его голос был холодным, как лед, но в этом холоде чувствовалась горечь — та самая, которую невозможно скрыть даже за самой толстой стеной безразличия. — Я знаю, что сейчас не время. Он окружен телохранителями, магическими барьерами, сотнями свидетелей. Если бы я убил его сегодня, меня бы сожгли на костре, и никакой контракт не спас бы меня. — Ты поэтому сдержался? — спросил директор, и в его голосе прозвучало сомнение. — Потому что боялся наказания? Малахар остановился, повернулся к старику и посмотрел ему в глаза — в эти белые, пустые глаза, которые видели больше, чем кто-либо из живущих. — Нет, — сказал он, и его голос стал тише — тише, чем обычно, но от этого только тверже. — Я сдержался, потому что хочу, чтобы он узнал меня. Хочу, чтобы он понял, кто я, прежде чем я убью его. Хочу, чтобы он знал, за что умирает. Сегодня он видел во мне просто дракона. Завтра — или через пару месяцев он увидит во мне Малахара ван Лихтвэга. И тогда... тогда я задам ему вопросы, которые он не захочет слышать. И получу ответы, которые он вынужден будет мне дать. Директор молчал. Он смотрел на Малахара, и в его белых глазах отражалось что-то, похожее на сострадание — или на понимание. Он знал, что такое месть. Он знал, что такое ждать годами, чтобы нанести удар. Он знал, что такое смотреть в глаза врагу и улыбаться, когда внутри все кипит от ненависти. — Ты изменился, — сказал он наконец. — Раньше ты был более... импульсивным. Ты бы убил его не думая. — Раньше у меня не было что терять, — ответил Малахар, и в его голосе прозвучала та особая, горькая мудрость, которая приходит только с годами и страданиями. — Теперь у меня есть цель. И я не позволю ничему — даже своей ненависти — встать между мной и этой целью. Он пошел к своей комнате, и его шаги гулко отдавались в пустых коридорах, как удары колокола, который звонит по кому-то, кто уже мертв, но еще не знает об этом. Директор смотрел ему вслед, и его старое сердце сжималось от боли и надежды — боли за того мальчика, которого он знал когда-то, и надежды на то, что этот мальчик, спрятанный глубоко внутри дракона, все еще жив. — Ты не убил его сегодня, — прошептал директор в пустоту. — Но убьешь завтра. Я знаю это. И ничего не могу с этим поделать. Он повернулся и пошел в другую сторону — туда, где ждали его бумаги, отчеты, проблемы студентов, которые не знали, что их мир стоит на пороге великих перемен. За его спиной горели огни, играла музыка, кричали зрители, и никто из них не знал, что только что в маленькой комнате, защищенной магическими барьерами, произошла встреча, которая изменит все. Малахар закрыл дверь своей комнаты и остался один в темноте. Он сел на кровать, сжал голову руками и закрыл глаза. Перед ним все еще стояло лицо Леннарта — то же лицо, которое он видел десять лет назад, когда нож вошел в его спину, и мир погрузился во тьму. — Ты понравился мне, Анхель, — прошептал он, передразнивая маслянистый голос бывшего друга. — Ты понравился мне. Если бы ты знал, Леннарт, если бы ты только знал, кто стоял перед тобой. Он лег на кровать и закрыл глаза. Соревнования закончились. Победа была одержана. Леннарт уехал завтра утром, и неизвестно, когда они встретятся снова. Но Малахар знал одно: эта встреча была не последней. Он сделал первый шаг. Он заставил Леннарта заметить его. И теперь, когда семя сомнения было посеяно, оставалось только ждать, когда оно прорастет. — Жди, Леннарт, — прошептал он в темноту. — Я приду за тобой. Не сегодня. Не завтра. Но я приду. И тогда ты вспомнишь все. Даже то, что хотел забыть. Он повернулся на бок и закрыл глаза. Где-то глубоко внутри, там, куда он не хотел заглядывать, дракон довольно урчал. Он сделал первый шаг к мести. И теперь ничто не остановит его. Ночь опустилась на академию тяжелым, бархатным покрывалом, сотканным из тьмы и звездного света, которое укрыло башни, коридоры и комнаты, словно пыталось защитить спящих от жестокостей мира, который просыпается на рассвете. Луна спряталась за тучами, и только редкие магические светильники мерцали в коридорах, отбрасывая на каменные стены длинные, дрожащие тени, которые двигались сами по себе, как живые существа, не знающие покоя. В башне Аурум Лентус, на четвертом этаже, в маленькой комнате, где пахло дешевыми духами и старой мебелью, Лизавета спала. Ее пшеничные волосы разметались по подушке, бледное лицо в полумраке казалось фарфоровым — хрупким, почти прозрачным. Сон пришел не сразу, потому что последние несколько дней ее сознание было слишком переполнено мыслями о нем — о драконе, который приходил к ней из темноты, о мужчине с темными глазами и лицом, скрытым пеленой тьмы. Сначала была пустота — густая, вязкая, как патока, которая застывает на холоде и превращается в камень, — а потом появились серые стены, которые медленно обретали форму, складываясь в знакомую пустую комнату без окон и дверей, ту самую, которая стала для нее одновременно тюрьмой и убежищем. Пол был холодным, каменным, и когда Лизавета опустила босые ступни на него, она почувствовала, как холод поднимается вверх по ногам, заставляя ее вздрогнуть и поежиться, но она не испугалась — впервые за много ночей она не испугалась, потому что знала, что он придет, что он всегда приходит, когда она нуждается в нем больше всего. Он стоял в центре комнаты, как статуя, как изваяние, высеченное из самой тьмы, — тот же мужчина, та же темная одежда, которая сливалась с тенями так естественно, словно он сам был соткан из них, то же размытое лицо, скрытое пеленой, которую нельзя было откинуть, сквозь которую не могли пробиться даже самые яркие лучи воображаемого света. Его темные глаза смотрели на нее из полумрака — глубокие, как колодец и пустые, словно там ничего не было, — в них не было ни тепла, ни холода, ни радости, ни печали, только ожидание, только терпение, только та странная, давящая сила, которая заставляла ее сердце биться быстрее, а ладони — потеть, несмотря на холод, пробирающий до костей. Лизавета не стала ждать, потому что ждать она устала за эти долгие ночи, когда он приходил и уходил, оставляя после себя только пустоту и вопросы, на которые у нее не было ответов. Она не стала колебаться, потому что колебания были для тех, кто сомневается, а она не сомневалась — она знала, что хочет быть рядом с ним, даже если он холоден, даже если он жесток, даже если он смотрит на нее так, будто она пустое место. Девушка не стала спрашивать себя, правильно ли то, что она делает, потому что правильность и неправильность давно потеряли смысл в этом мире, где боги играют в свои игры, а люди — лишь пешки на их доске. Она просто побежала — босиком по холодному камню, не чувствуя, как острые края впиваются в ступни, не замечая, как подол ночной рубашки путается в ногах, — и бросилась к нему, как бросаются к единственному источнику света в темной комнате. — Дракончик! — крикнула она, и ее голос звонко разнесся по серой пустой комнате, отражаясь от стен, как эхо в горах, как отражение от зеркал, которые множат и искажают реальность. Она обхватила его руками за талию, прижалась щекой к его груди и замерла, чувствуя, как его тело напряглось под ее прикосновением — твердое, как камень, холодное, как лед, но живое, дышащее, настоящее. Она чувствовала, как его сердце — или то, что его заменяло — билось ровно и медленно, как маятник старых часов, и этот ритм успокаивал ее, заставлял забыть о страхах, о сомнениях, о той боли, которую она носила в себе с детства, когда родители смотрели на нее с разочарованием, а другие дети дразнили ее за то, что у нее нет магии. Малахар замер. Слово «дракончик» ударило его, как пощечина, как удар хлыста, как напоминание о том, что он больше не человек. Ее руки, обвившие его талию, были теплыми, мягкими, почти нежными, и это прикосновение — такое простое, такое человеческое — заставило его внутренности сжаться в тугой узел. Он не любил прикосновений. Он не любил, когда кто-то вторгался в его личное пространство, нарушал его границы, касался его без разрешения. Но сейчас... сейчас он не чувствовал отвращения. Не чувствовал того ледяного холода, который поднимался в нем, когда к нему прикасались другие. Он чувствовал... ничего. Просто тепло. Тепло ее тела, которое проникало сквозь ткань его одежды. Он стоял, не двигаясь, не отстраняясь, не обнимая в ответ, и смотрел на ее макушку, на пшеничные волосы, которые пахли цветами. Он не знал, что делать, не знал, как реагировать. Не знал, должен ли он оттолкнуть ее, сказать, чтобы она отошла, напомнить, что она — всего лишь бремя, средство для выживания. Но слова застревали в горле, потому что драконья сущность внутри него тихо, наслаждалась ее теплом, ее близостью, ее доверием. — Ты назвала меня дракончиком? — спросил он, и его голос был низким, спокойным, почти безразличным, но в этом безразличии чувствовалась легкая, едва уловимая нотка недоумения — как будто он не мог поверить, что кто-то посмел обращаться к нему с такой фамильярностью. — А ты кто? — спросила Лизавета, не отрывая щеки от его груди, и ее голос был приглушенным, почти сонным, но в нем слышалась улыбка — та самая, которая появлялась на ее губах, когда она чувствовала себя в безопасности. — Ты дракон. Ты приходишь ко мне во сне. Ты говоришь, что я твоя избранница. Значит, ты — мой дракончик. А я люблю придумывать прозвища. Это делает мир менее страшным. Ты не представляешь, как страшно просыпаться каждое утро и не знать, что будет дальше. Когда я называю тебя дракончиком, ты перестаешь быть страшным. Ты становишься... своим. Малахар смотрел на ее макушку, и в его черных глазах мерцало золото — не вспышка, не огонь, а легкое, почти незаметное мерцание. — Я не твой, — сказал он, и его голос стал холоднее, как лед в горных вершинах, где не ступала нога человека. — Я не принадлежу никому. Я дракон. Я не игрушка, которую можно назвать ласковым именем. — Я знаю, что ты не игрушка, — ответила Лизавета, и ее голос был тихим, но твердым, как сталь, которую закалили в огне. — Я знаю, что ты опасен. Я знаю, что ты можешь убить меня одним движением. Я знаю, что ты не хочешь быть здесь, со мной. Но ты здесь. Ты приходишь ко мне уже четвертый раз. Ты говоришь со мной. Ты обещал найти меня. Значит, я тебе нужна. Даже если ты не хочешь этого признавать. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза — в эти черные, залитые туманом глаза, которые она видела лишь через пелену. — Я не дракончик, — сказал он, и в его голосе прозвучало раздражение — не то раздражение, которое он чувствовал к Корвину или Елене, а другое, более мягкое. — Я дракон. Есть разница. Дракончики — это маленькие, милые, безобидные существа, которых держат в клетках и кормят с рук. А я — большой, страшный и очень опасный. Меня не кормят с рук. Я сам решаю, кого есть. Лизавета засмеялась — тихо, мелодично, как колокольчик, который вешают на шею козам, чтобы они не потерялись в горах. Она закрыла рот ладошкой, пытаясь сдержаться, потому что чувствовала, что смеяться над драконом, который только что сказал, что он страшный и опасный, было невежливо, но не могла — ее плечи тряслись, глаза блестели, щеки порозовели, и она выглядела такой живой, такой настоящей, такой человечной, но маг этого не видит. Малахар даже на секунду забыл, зачем он здесь. — Ты смеешься надо мной? — спросил он, но уголки его губ — те, что были скрыты пеленой тьмы — чуть заметно дрогнули. Он не улыбнулся, нет — Малахар ван Лихтвэг не улыбался, особенно не таким, как эта девчонка, которая не имела магии и не заслуживала его улыбки, — но что-то внутри него расслабилось, как пружина, которую наконец отпустили. — Нет, — сказала Лизавета, вытирая слезы смеха тыльной стороной ладони, и ее голос был теплым, как летний дождь. — Я смеюсь над тем, как ты серьезен. Ты всегда такой? Даже во сне? Даже когда тебя никто не видит? Неужели ты никогда не позволяешь себе расслабиться? Неужели ты всегда настолько... напряжен? — Я всегда такой, — ответил Малахар, и его голос снова стал ровным, как лезвие меча. — Серьезность — это единственное, что помогает выжить в этом мире. Если я расслаблюсь, меня убьют. Если я позволю себе слабость, меня сожрут. Если я улыбнусь, кто-то решит, что я стал мягче, и нанесет удар в спину. Так что нет, я не расслабляюсь. Даже во сне. Она слушала его, и ее улыбка постепенно таяла, сменяясь выражением. Понимание, может быть. Или принятие. Она не пыталась его переубедить, не пыталась сказать, что он неправ, не пыталась навязать ему свою точку зрения. Она просто стояла рядом, прижавшись к нему, и слушала. — Может быть, — сказала она наконец, и ее голос был грустным, как осенний ветер, который срывает листья с деревьев и кружит их в последнем танце. — Но иногда можно и расслабиться. Даже самым сильным. Даже драконам. Потому что если не расслабляться никогда, то можно сломаться. А сломанный дракон — это просто кусок мяса с крыльями. — Ты очень много говоришь для девушки, которая боится собственной тени, — сказал он, и в его голосе не было насмешки — только констатация факта. — Я больше не боюсь, — ответила Лизавета, и ее голос был твердым, как скала, о которую разбиваются волны. — Я боялась раньше. В первую ночь, когда ты пришел, во вторую, потом я поняла: если ты хотел меня убить, ты бы уже это сделал. Ты не убиваешь меня. Значит, я тебе нужна. А если я нужна, то бояться нечего. Она сделала шаг назад, отстраняясь от него, и Малахар почувствовал, как холод возвращается на место, которое согревало ее тело. Она посмотрела на него снизу вверх, запрокинув голову, и ее карие глаза, теплые, как осенние листья, смотрели на него с выражением, которое он не мог назвать — не любовь, она не знала его достаточно, чтобы любить, не восхищение, она не видела его подвигов, не привязанность, она не провела с ним достаточно времени, — а что-то другое, что-то, что он не умел определять. — Когда ты найдешь меня? — спросила она, и в ее голосе прозвучало нетерпение — то самое нетерпение, которое заставляет людей совершать глупости. — Я не могу больше ждать. Каждую ночь я засыпаю и думаю: может быть, сегодня он придет? Может быть, сегодня я увижу его лицо? Может быть, сегодня я узнаю его имя? Это мучительно. Я хочу встретиться с тобой. По-настоящему. Не во сне. Я хочу коснуться тебя и знать, что это не иллюзия. Я хочу увидеть твое лицо и запомнить его навсегда. Малахар смотрел на нее, и в его груди что-то сжалось, что осталось от человека, которым он был когда-то. Он считал ее бременем — тяжелым, неудобным, ненужным бременем, которое свалилось на него по воле богов, которые смеялись над ним, как смеются палачи над приговоренными к смерти. Он не хотел ее искать. Не хотел с ней разговаривать. Не хотел чувствовать то, что чувствовал сейчас — это странное, тянущее ощущение в груди, которое заставляло его хотеть защитить ее, успокоить, сказать, что все будет хорошо, даже если он не верил в это сам. Но проклятие не оставляло ему выбора. Он должен был поддерживать с ней контакт. Должен был заботиться о ней. Должен был жениться на ней. Иначе смерть. Мучительная, страшная, неизбежная смерть, которая разорвет его тело изнутри и оставит после себя только горстку костей и мокрое пятно на полу. — Скоро, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, почти безразличным, как будто он говорил о погоде или о ценах на рынке. — Я найду тебя, потому что я обещал. Я выполняю обещания, даже если не хочу их выполнять. — Я верю тебе, — сказала Лизавета, и в ее голосе не было сомнений — только уверенность, та самая уверенность, которая появляется у людей, которые научились доверять тем, кто этого не заслуживает. — Не знаю почему. Ты приходишь ко мне во сне, ты не показываешь лица, ты говоришь загадками, ты холоден, как лед, и жесток, как зима. Но я верю. Потому что когда ты рядом, мне не страшно. Даже когда я должна бояться. Даже когда ты смотришь на меня так, будто я пустое место. Она протянула руку и коснулась его щеки — или того места, где должна была быть его щека, скрытая пеленой тьмы, — и Малахар почувствовал ее тепло, ее нежность, ее доверие. Он не отстранился. Не сделал шага назад. Не сказал, чтобы она убрала руку. Он просто стоял, как статуя, и позволял ей касаться его, потому что это было... не неприятно. Это было... ничего. Просто тепло. Тепло, которое не вызывало у него отвращения, не заставляло его кожу покрываться мурашками, не пробуждало в нем желание убить. Оно просто было. Как дождь. Как ветер. Как звезды на небе. — Ты видел сегодня соревнования? — спросила вдруг Лизавета, убирая руку и делая шаг назад. Ее голос зазвенел от возбуждения, как струна, которую коснулся музыкант, и в ее глазах загорелся тот самый огонь, который появляется, когда люди говорят о том, что их действительно волнует. — Фехтование без магии. Это было потрясающе! Я никогда не видела ничего подобного. Тот парень, который выиграл... он был невероятен. Такой быстрый, такой сильный, такой... я не знаю. Величественный. Когда он стоял на арене, мне казалось, что он выше всех, хотя я знаю, что это не так. В нем есть что-то такое... что-то, что заставляет смотреть и не отрывать взгляд. Малахар замер. Он смотрел на нее, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска, но внутри него все сжалось — не от страха, не от гнева, а от чего-то, чего он не мог контролировать. Она видела его. Она смотрела на него с трибуны, аплодировала ему, восхищалась им, даже не подозревая, что участник, который стоял на арене и разил противников одного за другим, — это тот самый мужчина, который приходил к ней во сне и называл ее своей избранницей. — Я видел, — сказал он спокойно, и его голос был ровным, как лезвие меча. — Я был там. Лизавета смотрела на него долгим, пристальным взглядом — таким пристальным, что казалось, она пыталась заглянуть за пелену тьмы, за его черные глаза, за его холодную маску, чтобы увидеть то, что он прятал от всего мира. Ее карие глаза сузились, губы сжались в тонкую линию, на лбу появилась легкая морщинка — она думала, анализировала, сопоставляла факты, которые складывались в ее голове, как кусочки мозаики. — Тот участник, который выиграл, — сказала она медленно, как будто пробуя каждое слово на вкус, как будто боялась ошибиться, — это ты? Малахар молчал. Он не подтверждал, не отрицал, не делал ничего, что могло бы выдать его. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нее своим ледяным, отстраненным взглядом — тем самым взглядом, который заставлял студентов бледнеть и отводить глаза, а преподавателей — нервно поправлять воротники мантий. Но Лизавета не отвела взгляд. Она смотрела на него с вызовом, с той особенной, почти детской настойчивостью, которая бывает у тех, кто привык добиваться своего, даже если весь мир против них. — Это ты, — сказала она, и это уже не было вопросом — это было утверждением, фактом, который она приняла и больше не собиралась оспаривать. — Ты — Анхель лан Альваро. Дракон. Дракон, который учится в академии. Дракон, о котором все говорят. Дракон, который победил магистра Корвина и сломал ему руки. Дракон, который выиграл соревнования. Ты — тот, кого ищут девушки и боятся мужчины. И ты — мой дракончик. — Да, — сказал Малахар, и его голос был холодным, как лед, но в этом холоде не было лжи — только правда, та самая правда, которую он не хотел раскрывать, но не видел смысла отрицать. — Я Анхель лан Альваро. Я дракон. Я выиграл соревнования. И ты моя избранница, Лизавета. Нравится тебе это или нет. Лизавета смотрела на него, и в ее глазах светилось что-то, чего он не видел в глазах других — не страх, не восхищение, не желание получить что-то от него, а просто... тепло. Простое, человеческое тепло, которое не требует ничего взамен, которое не ищет выгоды, которое не боится быть отвергнутым. — Ты сказал мое имя, — прошептала она, и ее голос дрожал — не от страха, а от волнения. — Впервые. Ты никогда не называл меня по имени раньше. Ты называл меня «избранница» или «девчонка». Но сейчас ты сказал «Лизавета». Это что-то значит? — Это значит, что я знаю твое имя, — ответил Малахар, и его голос был ровным, как лезвие меча. — И больше ничего. Но это было не совсем правдой, и он знал это. Называть ее по имени было... личным. Более личным, чем он хотел быть. Но слово уже сорвалось с губ, и он не мог вернуть его обратно. — Я рада, что ты знаешь мое имя, — сказала Лизавета, и на ее губах появилась улыбка — та самая, которая появлялась, когда она чувствовала себя в безопасности, когда она забывала о том, что мир жесток, а боги — равнодушны. — Я рада, что ты назвал меня по имени. Это значит, что я для тебя не просто избранница. Я — Лиза. Я — человек. Я — та, кто ждет тебя. Малахар смотрел. Он не хотел этого чувствовать. — Ты слишком мерно знаешь для девушки без магии, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на уважение — то самое уважение, которое он редко испытывал к кому-либо, особенно к тем, кто не мог защитить себя даже от простуды. — Магия не имеет значения, — ответила Лизавета, и ее голос был твердым, как скала, о которую разбиваются волны. — Важно то, что в голове и в сердце, а в моем сердце — ты. Даже если ты не хочешь этого признавать. Даже если ты считаешь меня бременем. Даже если ты ненавидишь меня за то, что я — твоя избранница. Ты в моем сердце, Анхель. И я не могу это изменить. Она хотела сказать что-то еще — может быть, признаться в том, что боялась признавать даже самой себе, может быть, спросить о том, что мучило ее все эти ночи, — но сон начал расплываться, как акварель под дождем, и реальность начала просачиваться сквозь трещины в серых стенах. Стены задрожали, пол покачнулся, потолок поплыл, как масло по воде, и Лизавета почувствовала, что земля уходит из-под ног, что она падает, что мир исчезает, как песок сквозь пальцы. — Нет! — крикнула она, протягивая руки к Малахару, пытаясь ухватиться за него, за его тьму, за его холод, за что угодно, что могло удержать ее в этом сне. — Нет, не уходи! Я еще не все сказала! Я еще не спросила тебя о самом главном! Я еще... Она пыталась схватить его, но ее пальцы прошли сквозь него, как сквозь дым, как сквозь туман, как сквозь ту самую пелену, которая скрывала его лицо. Он отдалялся — не отходил, не отступал, а именно отдалялся, становясь меньше, дальше, незначительнее, и его черные глаза смотрели на нее из темноты с тем же выражением, с каким смотрели всегда — спокойно, отстраненно, почти равнодушно. Лизавета проснулась с криком. Она сидела на кровати, тяжело дыша, и ее сердце колотилось где-то в горле, как птица в клетке, которая пытается вырваться на свободу. Ее ночная рубашка промокла от пота, волосы слиплись, на лбу выступила испарина, и она дрожала — не от холода, не от страха, а от того странного, почти болезненного возбуждения, которое осталось после сна. Изи, которая спала на соседней кровати, даже не пошевелилась — она привыкла к кошмарам подруги, к ее крикам, к ее слезам, к ее мольбам о помощи, которые никто не слышал. Но это не был кошмар. Это было что-то другое. Что-то, что заставляло ее улыбаться, даже когда хотелось плакать, что-то, что согревало ее изнутри, как глоток горячего чая в зимний вечер. — Анхель, — прошептала она в темноту, и ее голос был тихим, как шелест листьев, но в этом шепоте чувствовалась сила — та самая сила, которую она не знала в себе. — Его зовут Анхель. Дракон, который выиграл соревнования. Тот самый дракон, который ищет меня. Который приходит ко мне во сне. Который называет меня своей избранницей. Который не хочет быть со мной… Она легла обратно, укуталась в одеяло и закрыла глаза. Она не спала — боялась, что сон вернется, что он снова уйдет, что она не успеет сказать ему то, что хотела, — но она улыбалась. Потому что знала: он найдет ее. В башне Люцис, этажом выше, Малахар сидел на кровати и смотрел в стену. Он не мог спать, потому что перед глазами все еще стояла она — пшеничные волосы, глаза, скрытые туманной пеленой. Он назвал ее бременем — тяжелым, неудобным, ненужным. Но когда она назвала его дракончиком, когда она обняла его, когда она коснулась его щеки, когда она сказала, что он в ее сердце... он почувствовал то, чего не чувствовал уже много лет. Что-то, что не имело названия. Что-то, что заставляло его хотеть защитить ее, даже если она была никчемной девчонкой без магии. Что-то, что заставляло его хотеть, чтобы она перестала бояться, даже если он не мог дать ей никаких гарантий. — Она узнала меня, — сказал он тихо, и его голос был пустым, как колодец, в котором никогда не было воды. — Не по лицу — по голосу, по движениям, по чему-то такому, что не объяснить словами. Она знает, кто я. И она не боится. Глупая девчонка. Совсем не боится. Он провел рукой по лицу и тяжело вздохнул — глубоко, протяжно, как вздыхают только те, кто несет на плечах груз, непосильный для любого смертного. Дракон внутри него урчал — не довольно, а требовательно, настойчиво, почти агрессивно, — требуя, чтобы он нашел ее, защитил, не отпускал. — Завтра же пойду к директору, — сказал он, и его голос стал тверже, как сталь, которую закалили в огне. — Он обещал помочь. Он знает всех студенток с пшеничными волосами. Он найдет ее. А я... я сделаю то, что должен. Не потому что хочу, а потому что вынужден. Потому что проклятие не оставляет мне выбора, потому что если я не найду ее, я умру. А я не хочу умирать. Не тогда, когда Леннарт еще жив.