The dark wizard

Малахар свернул за угол и замер, потому что его драконья интуиция, которая никогда не подводила его в бою, но в мирной жизни работала с перебоями, на этот раз сработала безупречно, предупредив об опасности, которая таилась не в магии и не в оружии, а в чем-то более примитивном и от того более раздражающем. У окна, в нише, где обычно никто не стоял, потому что оттуда дуло холодным сквозняком, который заставлял студентов ежиться и кутаться в мантии, стояла она — Елена Марлер, высокая, стройная, с идеальной осанкой, которую вырабатывали годами под руководством лучших учителей этикета, нанятых ее отцом, который хотел, чтобы его старшая дочь блистала в высшем свете и сделала выгодную партию. Ее темная мантия с золотой вышивкой Люциса сидела на ней как влитая, подчеркивая тонкую талию и длинные ноги, которые она демонстрировала при каждом удобном случае, потому что знала, что мужчины сходят с ума от длинных ног, и не упускала возможности использовать это знание. Светлые волосы, собранные в элегантный пучок, открывали тонкую шею и маленькие уши, в которых блестели серьги с бриллиантами — подарок отца на совершеннолетие, который должен был напоминать ей о том, что она достойна только самого лучшего. Она была красива, так красива, что даже Малахар, который видел красоту сотни раз и презирал ее за пустоту и фальшь, на секунду задержал взгляд, но не потому что хотел, а потому что не ожидал ее здесь, в этом коридоре, в это время, ждущей его. — Анхель, — сказала она, и ее голос был мягким, вкрадчивым, как шелк, скользящий по коже, как прикосновение опытной куртизанки, которая знает, где и как нужно касаться, чтобы мужчина потерял голову. — Я тебя заждалась. Малахар вздрогнул — это была едва заметная реакция, легкое напряжение плеч, едва уловимое движение руки, которую он инстинктивно сжал в кулак, готовый к удару, — но она заметила, потому что она привыкла замечать такие мелочи, они были ее оружием, ее инструментом, ее способом управлять теми, кто был слабее ее воли, но сильнее телом. Елена улыбнулась, довольная тем, что ей удалось застать дракона врасплох, и эта улыбка была такой же фальшивой, как и все остальное в ней — ее доброта, ее интерес, ее желание узнать его лучше. Она любила такие маленькие победы, они грели ее самолюбие больше, чем громкие триумфы, потому что маленькие победы были доступны каждый день, а громкие случались редко. — Что тебе нужно? — спросил Малахар, и его голос был ровным, холодным, как лед, как дыхание зимы, которая приходит внезапно и убивает все живое, не оставляя после себя ничего, кроме пустоты и холода. — Неужели нельзя просто поговорить? — Елена сделала шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и теперь они стояли так близко, что Малахар чувствовал запах ее духов — дорогих, сладких, приторных, как мед, который оставляет после себя липкое, противное ощущение на губах. Она знала, как выглядит, знала, какое впечатление производит, знала, что ее красота — это оружие, и использовала его без зазрения совести, как используют меч или кинжал, не думая о том, кому причиняют боль. — Мы почти не общаемся, а ведь учимся на одном факультете, дышим одним воздухом, ходим по одним коридорам. Я хотела бы узнать тебя лучше. Малахар смотрел на нее сверху вниз, и в его черных глазах не было ничего — ни интереса, ни раздражения, ни даже той легкой неприязни, которую он испытывал к большинству людей. Только пустота, только чернота, только то холодное, ледяное безразличие, которое было страшнее любой ненависти, потому что ненависть можно было понять, можно было использовать, можно было обратить в свою пользу, а безразличие не оставляло ни единого шанса. — Меня не нужно узнавать, — сказал он, и его голос был таким же пустым, как и его глаза. — Я вам это уже говорил в прошлый раз. Я здесь, чтобы учиться, а не заводить друзей или любовниц. И у меня нет времени на светские беседы с теми, кто не представляет для меня никакого интереса. Елена не сдавалась — такие, как она, не сдавались после первого отказа, потому что их самоуверенность была подкреплена годами побед, а их настойчивость граничила с одержимостью. Она поправила волосы — небрежно, как будто случайно, но этот жест был отрепетирован до мельчайших деталей перед зеркалом в ее комнате, где она часами изучала себя, ища самые выгодные ракурсы, самые соблазнительные позы, самые неотразимые улыбки. Она знала, что ее шея — самая красивая часть тела, тонкая, изящная, с легким изгибом, который привлекал взгляды мужчин, и она открывала ее дозированно, как драгоценность, которую показывают только избранным, только тем, кто достоин. — Я приглашаю вас на ужин, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, и в ее взгляде было что-то, похожее на вызов, смешанный с уверенностью победительницы, которая еще не знает, что проиграла. — Сегодня вечером. В закрытом зале. Только вдвоем. Свечи, вино, красивая музыка, мягкий свет, который делает всех красивее, чем они есть на самом деле. Я хочу поговорить с тобой не как студентка с драконом, а как женщина с мужчиной. Как женщина, которая знает, чего хочет, и не боится это взять. Малахар смотрел на нее, и его лицо было непроницаемым, как каменная маска древнего бога, которого никто не видел, но все боялись. Он видел ее насквозь — всю ее фальшь, все ее уловки, всю ее пустоту, которая скрывалась за красивой внешностью, дорогими духами и отрепетированными жестами. Она не хотела его, она хотела его силу, его положение, его магию, его имя, которое стало легендой еще до того, как он стал драконом. Она хотела использовать его, как использовала всех, кто попадался на ее пути — родителей, учителей, поклонников, которые роились вокруг нее, как мухи вокруг меда. И это отталкивало его больше, чем любая внешность, потому что он знал цену таким, как она, и знал, что они не остановятся ни перед чем, чтобы получить желаемое. — Нет, — сказал он, и это слово прозвучало как приговор, как удар молота по наковальне, как звон колокола, который возвещает о смерти. Елена замерла — ее улыбка дрогнула, но не исчезла. — Почему? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в нем уже слышались нотки обиды и злости, которые она не могла скрыть, сколько ни старалась. — Я тебе не нравлюсь? Я недостаточно красива для тебя? Или ты считаешь, что я недостаточно хороша для дракона? — Ты мне безразлична, — ответил Малахар, и его голос был таким же холодным, как лед, как ветер с северных болот, который пронизывает до костей и заставляет даже самых смелых прятаться по домам. — Это хуже, чем не нравиться, потому что не нравиться — это хотя бы какая-то эмоция, а ты не вызываешь во мне никаких чувств — ни положительных, ни отрицательных, ни жалости, ни гнева, ни даже того легкого презрения, которое я испытываю к большинству людей. Ты пустое место, Елена Марлер, как и все, кто пытается использовать меня для своих целей, как и все, кто думает, что красота и богатство дают им право на что-то большее, чем презрение. Он видел, как побледнело ее лицо, как дрогнули ее губы, как в глазах закипела ярость, смешанная с унижением, которое она не испытывала никогда в жизни, потому что всегда получала то, что хотела, всегда побеждала, всегда была на высоте. Ее улыбка исчезла окончательно, сменившись выражением, которое трудно было описать — обида, злость, желание ударить, уничтожить, стереть с лица земли того, кто посмел отказать ей. — Ты пожалеешь, — сказала она тихо, и в ее голосе прозвучала угроза — не пустая, не детская, а та, которая могла иметь последствия, потому что у Елены Марлер были деньги, связи, власть, и она умела использовать все это, чтобы уничтожать тех, кто вставал на ее пути. — Ты пожалеешь, что отказал мне в первый раз и во второй, Анхель. Я сделаю так, что ты будешь ползать передо мной на коленях и умолять о прощении. — Не думаю, — ответил Малахар, и в его голосе прозвучала такая уверенность, такая сила, такая ледяная, непреодолимая мощь, что Елена на секунду почувствовала себя муравьем, который пытается угрожать орлу. Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь, потому что она не заслуживала даже взгляда, не заслуживала даже мысли, даже того, чтобы он тратил на нее время, которое мог бы потратить на что-то более важное — на поиски избранницы, на планирование мести, на размышления о том, как уничтожить Леннарта, не разрушив при этом весь мир. Его шаги были тяжелыми, уверенными, и в них не было ни капли сомнения, ни капли страха, ни капли той человеческой слабости, которая заставляет людей оглядываться назад и сомневаться в правильности своих решений. Он оставил Елену стоять у окна, одну, с ее обидой и злостью, которые душили ее изнутри, и не думал о ней, потому что она была никем, пустым местом, которое не стоило даже воспоминания. Однако, когда он шел по коридору, его мысли невольно вернулись к ней — не к Елене, которая не вызывала в нем ничего, кроме холодного, ледяного безразличия, а к Лизе, к той, кого он искал, к той, кто была его избранницей, его проклятием, его спасением. Он думал о том, какая она — хрупкая, нежная, бледная, с пшеничными волосами, которые падали на плечи тяжелой волной, и карими глазами, в которых не было ни вызова, ни страха, ни той надменной уверенности, которая так раздражала его в Елене. В тот же самый момент, в другой части академии, Лизавета шла по коридору, прижимая к груди книги по тактике, которые взяла в библиотеке после лекции, и ее сердце билось где-то в горле, потому что она только что видела его — Анхеля, дракона, того, кто приходил к ней во сне, того, кто называл ее своей избранницей, того, в кого она уже успела влюбиться той особенной, тихой, почти безмолвной любовью, которая не требует слов, не требует объяснений, не требует ничего, кроме его присутствия рядом. Она была в своем обычном настроении — тихая, задумчивая, немного грустная, но внутри нее теплилась маленькая, хрупкая искра надежды, которая разгоралась все ярче с каждым днем, с каждой ночью, с каждым его приходом во сне. Она свернула за угол и замерла, потому что увидела их — Елену и Анхеля, стоящих у окна, близко, очень близко, так близко, что между ними можно было просунуть разве что лист бумаги. Ее сестра, красивая, уверенная, сияющая, поправляла волосы, касалась его руки, говорила что-то тихо, вкрадчиво, и ее улыбка была такой же, как всегда — улыбкой победительницы, улыбкой хищницы, которая настигла добычу и теперь играет с ней, наслаждаясь своей властью. Лизавета смотрела на Анхеля и не могла отвести взгляд, потому что он был так красив, , что у нее перехватывало дыхание и кружилась голова, как будто она выпила слишком много сладкого вина на пустой желудок. Черные волосы, падающие на лоб, бледная кожа, которая светилась в тусклом свете магических светильников, острые скулы, прямой нос, тонкие губы, которые никогда не улыбались, но которые она мечтала коснуться хотя бы раз в жизни. И глаза — черные, глубокие, бесконечные, те самые, которые смотрели на нее из темноты ее снов, те самые, в которых иногда загоралось золото, те самые, которые она ждала увидеть наяву, чтобы утонуть в них, потеряться, исчезнуть. Она хотела подойти, хотела сказать: «Это я, я твоя избранница, я здесь, я ждала тебя, не слушай ее, смотри на меня», но ее ноги не двигались, тело не слушалось, потому что страх был сильнее воли, сильнее желания, сильнее любви, которая разрывала ее сердце на части. Она ушла — быстро, не оглядываясь, почти бегом, прижимая книги к груди, как спасательный круг, который не даст ей утонуть в океане ее собственных слез. Она бежала по коридору, свернула за угол, потом еще за один, потом еще, пока не оказалась в пустой нише, где никто не мог ее увидеть, никто не мог услышать, никто не мог осудить за слабость. Там она опустилась на пол, прижалась спиной к холодной каменной стене и разрыдалась — тихо, беззвучно. Она плакала в ладони, и слезы текли сквозь пальцы, капая на темную мантию, оставляя на ней темные, влажные пятна, которые потом будут сохнуть долго и неприятно, напоминая ей об этом моменте каждый раз, когда она наденет эту мантию снова. Она плакала о своей никчемности, о своей слабости, о своей неспособности быть смелой, сильной, уверенной, как ее сестра, которая всегда получала то, что хотела, не прилагая никаких усилий, кроме своей красоты и наглости. — Почему я такая? — прошептала она в пустоту, и ее голос был тихим, как шелест листьев перед бурей, как шепот ветра, который предвещает грозу, но никто не слышит его, потому что все заняты своими делами и не смотрят на небо. — Почему я не могу быть как она? Почему я боюсь подойти к нему, когда он сказал, что я его избранница? Почему я плачу, когда должна радоваться? Она не знала ответа, потому что ответа не было — была только боль, только страх, только любовь, которая разрывала ее сердце на части, и слезы, которые текли и текли, не останавливаясь, не высыхая, не давая ей ни секунды покоя. А в это время в библиотеке, в самом дальнем углу, где почти никто не ходил, Малахар сидел за столом, прижавшись спиной к стене, и ждал. Он знал, что она придет — чувствовал ее приближение сначала как далекий, едва уловимый сигнал, потом как пульс, который становился все громче, все отчетливее, все ближе. Он ждал, потому что хотел увидеть ее — не потому, что скучал, не потому, что она была ему нужна, а потому, что проклятие требовало, чтобы он поддерживал с ней контакт, и он не мог ослушаться, если не хотел умереть в страшных муках, разорванный изнутри собственной магией. Девушка вошла в библиотеку тихо, как тень, как призрак, как воспоминание, которое не хочет уходить, но не может остаться. Ее темная мантия с нашивкой Аурум Лентус скрывала хрупкую фигуру, пшеничные волосы рассыпались по плечам, бледное лицо было печальным, почти прозрачным, и на щеках еще блестели следы недавних слез, которые она не успела вытереть до конца. Она не смотрела по сторонам, прошла к дальнему стеллажу, где хранились книги по тактике магического боя, взяла одну — наугад, не глядя на название, потому что ей было все равно, что читать, — и села за стол, который стоял в нескольких метрах от того места, где сидел Малахар. Он смотрел на нее, и в его черных глазах не было золота — только чернота, только пустота, только та холодная, ледяная оценка, которую он давал всему, что попадало в поле его зрения. Она была маленькой, хрупкой, бледной, ее руки дрожали, когда она перелистывала страницы, и она не читала — это было видно по ее глазам, которые смотрели в книгу, но не видели текста, потому что ее мысли были далеко, там, где он стоял у окна с ее сестрой, и она не знала, что между ними ничего не было, не могло быть, никогда не будет. Она была красива — он заметил это еще в первый раз, когда увидел ее в библиотеке, мельком, из-за стеллажа, и эта красота была не той кричащей, вызывающей красотой, которая бросается в глаза и требует внимания, а другой — тихой, грустной, почти прозрачной, как осенний лес, когда листья уже опали, но воздух еще прозрачен и чист, и в этой прозрачности есть что-то щемящее, почти болезненное. Красота тех, кто привык быть незаметным, кто не ждет комплиментов и не верит в них, кто не знает своей силы и не умеет ею пользоваться. Красота, которая задевала его не как дракона, не как мага, не как убийцу, а как человека, который когда-то тоже был слабым и никчемным, и знал, что такое быть незаметным, нелюбимым, одиноким. Он встал, медленно, бесшумно, обогнул стеллаж и подошел к ее столу. Она не слышала его шагов — слишком была погружена в свои мысли, в свою печаль, в свою никчемность, — и когда он сел напротив, положив свою книгу на стол, она подняла глаза и замерла, потому что перед ней сидел он — Анхель, дракон, тот, кого она только что видела у окна с Еленой, и теперь он был здесь, реальный, живой, близко, так близко, что она могла разглядеть каждую черточку его лица, каждую морщинку на его бледной коже, каждую прядь его черных волос, падающих на лоб. — Здравствуй, Лиза, — сказал он, и его голос был низким, спокойным, почти безразличным, но в этом безразличии не было той ледяной пустоты, с которой он разговаривал с Еленой, — была легкая, почти незаметная нотка чего-то другого, чего-то, что она не могла назвать, но что заставляло ее сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. — Ты...меня знаешь? — прошептала она, и ее голос дрожал, срывался, но в нем слышалось что-то, похожее на надежду, на радость, на облегчение, которое она не могла скрыть, сколько ни старалась. Это был глупый вопрос. Конечно он знал, но она не знала что ещё сказать. — Я знаю о тебе всё, — ответил Малахар, и его слова звучали как приговор, как обещание, как предупреждение одновременно, потому что он действительно знал о ней всё и это знание не вызывало в нем ни тепла, ни нежности, только холодное, отстраненное любопытство исследователя, который изучает редкий, почти исчезнувший вид. Она смотрела на него, и ее карие глаза наполнились слезами — не от страха, а от облегчения, от радости, от того, что он нашел ее, пришел, сел напротив, смотрит на нее своими черными, бесконечными глазами, и в них нет ни отвращения, ни презрения, ни той холодной пустоты, которая так пугала ее в других. — Ты пришел, — сказала она, и в ее голосе было столько тепла, столько нежности, столько благодарности, что Малахар на секунду почувствовал себя неуютно, как будто кто-то коснулся его души там, где она давно умерла и не должна была чувствовать. — Ты обещал, что найдешь меня. И ты пришел. — Я всегда выполняю обещания, — ответил он, и его голос был таким же ровным. Мужчина смотрел на нее, и его взгляд скользил по ее лицу, по ее пшеничным волосам, по ее бледной коже, по ее дрожащим губам, и он отмечал каждую деталь, каждую мелочь, каждую черточку. Она была очень красивой, он не мог этого отрицать, и эта красота была тем более ценной, что она была настоящей, не приукрашенной косметикой, не подчеркнутой дорогими нарядами, не выставленной напоказ, как у Елены. И она была очень нежной — это чувствовалось в каждом ее движении, в каждом вздохе, в каждом взгляде, который она бросала на него, и эта нежность задевала его, не как дракона, не как мага, не как убийцу, а как человека, который так давно не видел нежности, что забыл, как она выглядит и какая она на вкус. Лиза не раздражала его своей активностью, как раздражали другие — не прыгала вокруг, не задавала глупых вопросов, не пыталась привлечь его внимание громким смехом или назойливыми прикосновениями. Она была тихой, спокойной, почти незаметной, и в этой тишине было что-то успокаивающее, что-то, что давало его измотанной душе маленькую, хрупкую передышку. Ему не хватало спокойствия в жизни — вечной гонки за властью, вечной борьбы с врагами, вечного ожидания удара в спину, — и она, сама того не зная, давала ему то, чего он не получал ни от кого другого. Простое, человеческое спокойствие, которое не требовало слов, не требовало действий, не требовало ничего, кроме ее присутствия рядом. — Ты грустила, — сказал он, и это не было вопросом, потому что он видел следы слез на ее щеках, видел покрасневшие глаза, видел дрожащие губы, и все это говорило ему о том, что она плакала недавно и долго. — И плакала. Из-за того, что видела у окна? Лизавета опустила глаза, и ее щеки заалели тем особенным, нежным румянцем, который бывает только у тех, кто не привык, чтобы их чувства выставляли напоказ, и который делал ее еще красивее, еще трогательнее, еще более человечной в глазах существа, которое давно забыло, что такое быть человеком. — Это не важно, — сказала она тихо, и ее голос был таким же тихим, как и она сама, таким же нежным, таким же хрупким. — Важно, — сказал Малахар, и его голос стал жестче, потому что он не хотел, чтобы она страдала из-за глупых недоразумений, которые отвлекали его от главного. — Ты — моя избранница. Твое состояние влияет на меня. Если ты страдаешь, я чувствую это. Это мешает мне думать, мешает работать, мешает жить. Поэтому не смей страдать из-за ерунды. Не смей плакать из-за того, что не имеет значения. Поняла? Он говорил жестко, почти грубо, и его слова резали, как ножом, но Лизавета не обиделась, потому что она уже знала его — знала по снам, по тем ночам, когда он стоял перед ней в серой пустой комнате и смотрел своими черными глазами, в которых иногда загоралось золото. Она знала, что он не умеет говорить мягко, не умеет утешать, не умеет быть добрым, и не ждала от него нежности, потому что он был драконом, а драконы не созданы для нежности — они созданы для власти, для силы, для разрушения, но иногда, очень редко, они могут быть и чем-то другим, чем-то, что не имеет названия. — Я поняла, — сказала она, и в ее голосе не было обиды, только принятие, только понимание, только та тихая, спокойная мудрость, которая рождается из долгих лет одиночества и унижений. — Я постараюсь. — Постарайся, — ответил он, и в его голосе, несмотря на всю его жесткость, прозвучало что-то, похожее на одобрение, на принятие, на то, что он доволен ее ответом, даже если не показывал этого. Он взял книгу, которую принес, и сделал вид, что читает, но на самом деле он смотрел на нее через страницы — на ее пшеничные волосы, на ее карие глаза, на ее бледное лицо, на дрожащие руки, которые медленно успокаивались, потому что она чувствовала его присутствие рядом. Она была красивой, была нежной, очень нежной и ему нравилось, что она такая — милая, спокойная, тихая, не требующая от него того, чего он не мог дать. Они сидели в тишине долго — может быть, час, может быть, два, а может быть, и все три, потому что время в библиотеке текло иначе, чем в других местах, медленнее, спокойнее, почти незаметно. — Мне пора, — сказала она наконец, когда за окном начало темнеть, и в ее голосе прозвучало сожаление, смешанное с надеждой на то, что он позовет ее остаться. Он кивнул, не поднимая головы, и его голос был таким же ровным, как и прежде, но в этой ровности чувствовалось что-то, похожее на обещание. — Завтра. В это же время. Жди здесь. — Хорошо, — сказала она, и в ее голосе было столько радости, столько благодарности, столько надежды, что Малахар на секунду почувствовал себя неловко, как будто он сделал что-то, что выходило за рамки его планов, но не мог понять, что именно. Она встала, положила книгу на место — аккуратно, ровно, как учили в академии, — и пошла к выходу, и ее шаги были тихими, почти бесшумными, как шаги тени, которая боится потревожить покой этого места. У двери она обернулась и посмотрела на него — на его черные волосы, на его бледное лицо, на его сильную фигуру, которая казалась высеченной из камня, и на ее губах появилась улыбка — слабая, почти незаметная, но такая искренняя, такая теплая, такая нежная. Мужчина не улыбнулся в ответ, но его глаза на секунду вспыхнули золотом — тем самым золотом, тем самым, которое говорило ей о том, что он не так безразличен, как хочет казаться. Она ушла, а он остался сидеть в пустой библиотеке, сжимая книгу в руках, и думал о ней — о ее пшеничных волосах, о ее карих глазах, о ее грустной улыбке, о ее нежности, которая задевала его. Может быть ему не так уж и противно быть с ней, может быть он сможет сделать всего одно исключение.