The dark wizard

Утро началось с того, что Малахар открыл глаза и понял: он жив. Это осознание пришло не сразу — сначала была темнота, тяжелая, вязкая, как смола, в которой он тонул десять лет, а потом — боль, тупая, ноющая, но уже не та, разрывающая изнутри, к которой он привык за последние месяцы. Он лежал на кровати в своей комнате в башне Люцис, и его тело было неподвижным, как у мертвеца, но дыхание — ровным, глубоким, свободным. Он прислушался к себе — к тому, что происходило внутри, к темным узлам проклятия, которые годами сжимали его внутренности, как удав сжимает тело жертвы. Они ослабли. Не исчезли — нет, проклятие не могло исчезнуть само по себе, — но они стали меньше, тише, почти незаметными. Как будто кто-то ослабил веревки, которыми его связали, но не снял их до конца. Мужчина сел на кровати, и его голова закружилась — не от слабости, от того странного, почти забытого чувства свободы, которое он не испытывал с тех пор, как умер в первый раз. Он посмотрел на свои руки — бледные, с длинными пальцами, на которых еще виднелись следы вчерашней крови, засохшей в трещинках кожи. Он сжал их в кулаки и разжал. Пальцы слушались, тело слушалось. Он был жив. Сегодня он должен был сделать так, чтобы остаться живым навсегда. За окном было темно — раннее утро, когда солнце еще не взошло, а небо только начинало светлеть на востоке, окрашивая горизонт в бледно-серые тона. Малахар встал, и его шаги были тяжелыми, но уверенными. Он подошел к сундуку, стоявшему в углу комнаты, открыл его и достал костюм — черный, строгий, с серебряными пуговицами и тонким вышитым воротником, который дракон, живший здесь до него, носил на важные церемонии. Ткань была холодной, гладкой, почти скользкой, как кожа змеи. Он надел его медленно, аккуратно, как надевают доспехи перед битвой, — без лишних мыслей, без сомнений, без страха. Это был не праздник — это был ритуал. Инструмент для достижения цели. Он подошел к зеркалу, висевшему на стене, и посмотрел на свое отражение. Черные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб и острые скулы. Бледная кожа, на которой не было ни румянца, ни жизни. Черные глаза, пустые, как колодцы, в которых никогда не было воды. Он выглядел как мертвец, который надел костюм, чтобы сыграть свадьбу. И это было правдой — он был мертвецом, восставшим из пепла, и сегодня он женился на девушке, у которой не было магии, чтобы остаться в живых. Темный маг взял со стола маленький сверток — черное платье, которое заказал у портнихи в столице. Он не знал, какого размера была Лизавета, не знал, любит ли она черный цвет, не знал, понравится ли ей. Он просто сделал то, что должен был, — обеспечил свою избранницу одеждой, подобающей случаю. Драконья сущность требовала этого, и он выполнил требование, как выполнял все остальные, не задумываясь о том, правильно это или нет. В дверь постучали — три коротких, тихих удара, которые он узнал сразу. Феликс. Только Феликс стучал так — не громко, не навязчиво, а как будто извиняясь за то, что вообще посмел побеспокоить. — Входи, — сказал Малахар, и его голос был ровным, спокойным, как всегда. Дверь открылась, и в комнату вошел Феликс. На нем была его обычная одежда — темные брюки, серая рубашка, мантия с нашивкой Люциса, которая была слегка помята, потому что он, видимо, спал в ней, боясь опоздать. Его рыжие волосы торчали в разные стороны, как солома после урагана, а голубые глаза были серьезными, почти суровыми — такими, какими Малахар видел их только в редкие минуты, когда парень забывал о своей маске вечного болтуна. — Ты готов? — спросил Феликс, и в его голосе не было обычной легкости, только спокойная, деловая уверенность. — Да, — ответил Малахар. — Ты сделал все, о чем я просил? Феликс кивнул, и его лицо стало еще серьезнее. — Часовня готова. Я очистил алтарь, зажег свечи, проверил, что никто не войдет. Поставил заглушающие чары на дверь — даже если кто-то подойдет к подвалу, он не услышит ни звука и не сможет открыть дверь. Также наложил полог тишины вокруг часовни. Там тихо, как в могиле. — Хорошо, — сказал Малахар, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на одобрение. — Ты останешься снаружи. Будешь следить, чтобы никто не вошел. Если увидишь кого-то — убей. Или отвлеки. Мне все равно. Главное — чтобы никто не помешал. Феликс не вздрогнул, не побледнел, не спросил, шутит ли он. Он знал, что Анхель не шутит, когда говорит об убийстве. Он просто кивнул, и его голубые глаза стали еще холоднее, как лед, который трескается под ногами. — Я сделаю, — сказал он. — Никто не войдет. Даже если мне придется лечь костьми. Малахар смотрел на него, и в его черных глазах не было ни благодарности, ни тепла — только та холодная, ледяная оценка, которую он давал всему, что попадало в поле его зрения. Феликс был полезен. Феликс был надежен. Феликс не задавал лишних вопросов. И это было все, что имело значение. — Жди в коридоре, — сказал Малахар. — Я приведу ее. Ритуал начнется, когда будет готова. Феликс кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре, и Малахар остался один. Он взял сверток с платьем и вышел из комнаты, и его шаги были тяжелыми, уверенными, как всегда. Коридоры академии были пусты — раннее утро, когда студенты еще спали, а преподаватели пили свой утренний кофе в своих комнатах, готовясь к новому дню. Малахар шел по ним, как тень, не издавая ни звука, и его черная фигура скользила между стеллажами и портретами, которые провожали его пустыми глазами. Он спустился на первый этаж, прошел через главный холл, где горели только дежурные светильники, отбрасывавшие на пол тусклые, желтоватые круги, и направился к башне Аурум Лентус. Он ждал ее у входа. Не у дверей в башню — чуть дальше, в нише, где было темно и никто не мог его увидеть. Он стоял, прислонившись к холодной каменной стене, и смотрел на дверь, за которой должна была появиться Лизавета. Его дыхание было ровным, спокойным, но внутри него поднималось что-то, чего он не мог контролировать, — не волнение, не страх, а холодное, ледяное напряжение, которое заставляло его сжимать кулаки и стискивать зубы. Она вышла ровно в то время, которое он назвал. Ее шаги были тихими, почти бесшумными, но он слышал их — легкие, быстрые, как у зверька, который боится, что его заметят. Она была в своей обычной одежде — темное платье, теплая накидка, простые ботинки. Ее пшеничные волосы были распущены и падали на плечи тяжелой волной, мерцая в тусклом свете магических светильников. Бледное лицо было спокойным, но она выглядела уставшей — под глазами залегли темные круги, а губы были сжаты в тонкую линию. Она увидела его и остановилась. На секунду ее лицо исказилось — не страхом, а чем-то другим, чего он не мог назвать. Облегчением? Радостью? Она сделала шаг к нему, потом еще один, и остановилась в нескольких метрах, глядя на него снизу вверх. — Ты пришел, — сказала она, и ее голос дрожал. — Я сказал, что буду здесь, — ответил Малахар, и его голос был ровным, спокойным, почти равнодушным.  Он протянул ей сверток. Она взяла его, и ее пальцы дрожали, когда она разворачивала ткань. Черное платье — длинное, до щиколоток, с длинными рукавами и высоким воротником — лежало на ее руках, как мертвая птица. Она смотрела на него, потом на Малахара, потом снова на платье. — Оно красивое, — сказала она, и в ее голосе прозвучало удивление, смешанное с чем-то еще, чего он не мог определить. — Ты... ты выбрал его сам? — Я заказал его, — сказал Малахар, и его голос был таким же ровным, как и прежде. — Это требование ритуала. Избранница должна быть одета подобающим образом.  Она не ответила. Она просто сжала платье в руках и пошла к часовне, которая находилась в подвале башни Ордо Вестерум. Малахар шел за ней, и его шаги были тяжелыми, уверенными, как всегда. Они спустились по лестнице, прошли по темному коридору, где пыль стояла такая плотная, что казалось, будто здесь никто не ходил целую вечность, и остановились у тяжелой дубовой двери. Феликс стоял рядом, прислонившись к стене, и его голубые глаза были напряжены. Он кивнул Малахару и посмотрел на Лизу — не осуждающе, не любопытно, а спокойно, как смотрят на человека, которого знают и которому доверяют. — Внутри все готово, — сказал он тихо. — Я проверю коридоры. Если кто-то пойдет, я задержу. Малахар кивнул, и Феликс исчез в темноте коридора, его шаги затихли так быстро, как будто его и не было. Лизавета смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Малахара. — Он знает? — спросила она. — Достаточно, — ответил Малахар. — Иди внутрь. Надень платье. Я подожду здесь. Она вошла в часовню, и дверь за ней закрылась с глухим, тяжелым стуком, который прозвучал как приговор. Малахар остался стоять в коридоре, прислонившись к холодной каменной стене, и ждал. Тишина была такой плотной, что он слышал биение собственного сердца — медленное, тяжелое, как удары колокола. Он не знал, сколько времени прошло — может быть, пять минут, может быть, пятнадцать, — но когда дверь открылась, он почувствовал, как внутри него что-то сжалось. Лизавета вышла. Черное платье сидело на ней идеально — как будто портниха снимала мерки лично. Оно подчеркивало тонкую талию, скрывало бледные руки и открывало шею — нежную, хрупкую, с едва заметной линией ключиц. Ее пшеничные волосы были распущены и падали на плечи тяжелой волной, мерцая в тусклом свете магических светильников. Бледное лицо казалось фарфоровым, а карие глаза — огромными, как два омута, в которых можно было утонуть. Она не улыбалась. Она смотрела на него серьезно, почти торжественно, и в ее взгляде читалось что-то, что он не мог назвать. Ожидание. Страх. Решимость. — Идем, — сказал он, протягивая ей руку. Она взяла ее. Ее ладонь была маленькой, холодной, дрожащей. Он сжал ее — не сильно, не слабо, а так, как сжимают руку, когда нужно вести человека за собой, не причиняя боли. И повел в часовню. Внутри было темно. Только одна свеча горела на алтаре — тонкая, восковая, с черным фитилем. Ее свет был тусклым, желтоватым, и он отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени, которые двигались, как живые, как будто в часовне были не только они. Витражное окно на восточной стене было темным — солнце еще не взошло, и цветные стекла казались серыми, мертвыми, как глаза покойника. На алтаре стояла серебряная чаша с рунами. В ней было красное вино — терпкое, густое, как кровь. Рядом лежал маленький нож — острый, с костяной рукояткой, покрытой письменами. И пергамент — тот самый, с клятвой на древнем языке, которую он выучил наизусть. Малахар подвел Лизавету к алтарю. Она шла рядом, не отпуская его руки, и ее дыхание было тихим, почти незаметным. Он чувствовал, как она дрожит — мелко, часто, как осиновый лист на ветру. Но она не отступала. Не плакала. Не просила остановиться. Они остановились перед алтарем. Малахар отпустил ее руку и взял со стола нож. Лезвие блеснуло в свете свечи — острое, холодное, опасное. — Ты знаешь, что нужно делать? — спросил он, глядя ей в глаза. — Да, — ответила она. Ее голос был тихим, но твердым. — Мы смешиваем кровь с вином. Пьем. Произносим клятву. Целуемся. — Ты не боишься? — Боюсь, — сказала она. — Но я хочу этого. — Дай руку, — сказал он. Она протянула левую руку, ладонью вверх. Ее пальцы дрожали, но она не отводила взгляда. Малахар взял ее руку в свою, перевернул и провел лезвием по подушечке безымянного пальца. Кровь выступила мгновенно — яркая, алая, живая. Лизавета вздрогнула, но не вскрикнула. Она смотрела, как капли падают в чашу с вином, растворяясь в темно-красной жидкости. Потом он порезал свой палец. Его кровь была другой — почти черной, густой, с едва заметным золотистым отблеском. Она смешалась с ее кровью и с вином, и чаша наполнилась странным, пульсирующим светом — не магическим, а каким-то другим, древним, почти божественным. Свет был холодным, как лед, и он заливал часовню, делая тени на стенах еще длиннее, еще страшнее. — Теперь пьем, — сказал Малахар. Он поднес чашу к ее губам. Лизавета сделала глоток — маленький, осторожный, как будто пробовала что-то новое. Вино было терпким, сладковатым, с металлическим привкусом крови. Оно обожгло горло и разлилось по телу холодом, странным, почти пугающим. Она сглотнула, и ее лицо побледнело еще больше. Потом он выпил сам. Его глоток был глубоким, жадным, как будто он хотел выпить всю чашу до дна. Вино ударило в голову — не опьянением, а чем-то другим. Осознанием. Он только что связал себя с ней. Навсегда. Он поставил чашу на алтарь и взял пергамент. Его голос, когда он начал читать, был низким, гортанным, полным силы. Древний язык звучал в этой старой часовне как заклинание, которое вызывало не демонов и не духов, а самих богов — тех, кто жил до людей, до магии, до всего. — Ego te eligio, cordis mei vinculum. Sanguis meus sanguis tuus. Vita mea vita tua. Nunc et semper. Он выбирал ее. Узами своего сердца. Его кровь становилась ее кровью. Его жизнь — ее жизнью. Сейчас и навсегда. Лизавета слушала, и ее глаза наполнились слезами. Она не понимала слов — древний язык был мертв для нее, — но она чувствовала их значение. Она чувствовала, как каждое слово врезается в ее душу, оставляя на ней шрамы, которые никогда не заживут. И когда настала ее очередь, она произнесла те же слова — не зная их смысла, но вкладывая в них всю свою веру, всю свою решимость, всю свою жизнь. — Ego te eligio, cordis mei vinculum. Sanguis meus sanguis tuus. Vita mea vita tua. Nunc et semper. Тишина, в которой слышно было только их дыхание — ее частое, взволнованное, его медленное, спокойное. А потом — свет. Он вспыхнул из ниоткуда, заливая часовню золотым сиянием, которое не имело источника. Он шел от них — от их соединенных рук, от их смешанной крови, от их произнесенных клятв. Он был холодным, живым, почти осязаемым. И в этом свете Малахар почувствовал, как проклятие, которое разрывало его тело изнутри, начинает отступать. Боль уходила. Не сразу — медленно, как вода уходит из треснувшего кувшина. Сначала исчезла тяжесть в груди, потом — ноющая боль в суставах, потом — холод, который всегда жил в его костях. Он снова мог дышать — полной грудью.  Он посмотрел на Лизавету. Она стояла перед ним в черном платье, и ее карие глаза блестели от слез. Она не улыбалась. Она смотрела на него серьезно, почти сурово, и в ее взгляде читалось что-то, что он не мог назвать. — Теперь поцелуй? — спросила она тихо. — Так нужно по традиции как я знаю. Малахар замер. Поцелуй. Он не целовался никогда. В его жизни не было места нежности, близости, прикосновениям. Он был слишком занят властью, магией, местью. Девушки писали ему письма, поджидали в библиотеке, пытались угостить печеньем с приворотными зельями — но он не обращал на них внимания. Ни одна не была достойна даже его взгляда. А теперь он должен был поцеловать эту — никчемную, девушку без магии, дрожащую. Должен был прикоснуться к ее губам своими. Он не хотел этого. Не планировал. Не готовился. Но ритуал требовал. Традиция требовала. Он шагнул к ней. Его рука легла на ее талию — не нежно, не осторожно, а твердо, как кладут руку на эфес меча перед ударом. Другая рука коснулась ее подбородка, приподнимая лицо. Она смотрела на него снизу вверх, и ее глаза были закрыты — не от страха, от ожидания. Он наклонился. Ее губы были мягкими, теплыми. Он поцеловал ее — не нежно, не робко, а холодно, как целуют ледяную статую, как прикладываются к реликвии, которую не уважают, но вынуждены чтить. Его сердце — или то, что его заменяло — не пропустило удара. Оно билось ровно, спокойно, как всегда. Поцелуй длился всего секунду. Для Лизаветы эта секунда стала вечностью — она чувствовала его губы на своих, его руку на талии, его дыхание на своем лице. Она чувствовала, как внутри нее разливается холод — не магический, а какой-то другой, живой, настоящий.  Когда он отстранился, ее щеки пылали. Она была красной, как маков цвет — от смущения, от того, что только что произошло. Она опустила глаза, не в силах смотреть на него. Ее сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, руки дрожали. Малахар смотрел на нее. Его лицо было непроницаемым — черные глаза, бледная кожа, сжатые губы.  — Ритуал окончен, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, почти равнодушным. — Теперь ты моя жена. Он не сказал «я твой муж». Не сказал «я люблю тебя». Не сказал «спасибо». Только констатировал факт, который не подлежал обсуждению. Лизавета кивнула. Она не ждала от него слов любви. Она знала, что он не умеет их говорить. Но она чувствовала — в его прикосновениях, в его взгляде, в его поцелуе — что он не безразличен. Что она что-то значит для него. Что, возможно, однажды он сможет полюбить ее так же, как она любит его. Они стояли в часовне, под золотым светом, который медленно угасал, и смотрели друг на друга. Он — высокий, сильный, в черном костюме. Она — маленькая, хрупкая, в черном платье. Дракон и его избранница. Муж и жена. Малахар чувствовал, как проклятие отступает все дальше, оставляя после себя странную, почти забытую легкость. Он снова мог дышать. Снова мог думать. Снова мог планировать свою месть. Леннарт, королевства, власть — все это снова стало реальным, достижимым, близким. Он был свободен. И он был обязан этой свободой ей — маленькой девушке с пшеничными волосами, которая стояла перед ним и смотрела на него с ожиданием. — Ты как? — спросил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего он не планировал. — Устала, — честно ответила Лизавета. — Очень устала. Она попыталась сделать шаг, но ноги подкосились. Она пошатнулась, и Малахар мгновенно оказался рядом, подхватив ее под локоть. Его рука была сильной, холодной, надежной. — Осторожнее, — сказал он. Она хотела переодеться в свою обычную одежду, но сил не было. Она стояла, прислонившись к его плечу, и чувствовала, как усталость наваливается на нее тяжелым, неподъемным грузом. Ритуал, волнение, поцелуй — все это вымотало ее больше, чем любой экзамен или тренировка. — Я сейчас, — сказала она, отстраняясь. — Я переоденусь и... Она не договорила. Ее глаза закрылись, тело обмякло, и она начала медленно оседать на пол. Малахар поймал ее. Вовремя. Его руки сомкнулись вокруг ее талии, прижимая к себе. Она была легкой — почти невесомой, как перышко. Ее голова упала ему на плечо, дыхание стало ровным, глубоким. Она потеряла сознание.Он проверил ее пульс. Он был в норме, поэтому переживать о здоровье девушки не следовало. Мужчина понял, что она переутомилась и просто уснула. Он смотрел на нее — маленькую, хрупкую, беззащитную — и не знал, что делать. Разбудить? Отнести в ее комнату? Оставить здесь? Он тяжело вздохнул, опустился на пол, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и прижал ее к себе. Она уткнулась носом в его плечо, и ее пшеничные волосы рассыпались по его черному костюму, как золотые нити по траурному покрывалу.  Он сидел, и чувствовал, как ее дыхание согревает его грудь. Малахар смотрел на витражное окно, за которым медленно вставало солнце, окрашивая цветные стекла в красные, синие и золотые тона. Свет падал на ее лицо, делая его еще более бледным, еще более похожим на лицо мертвой куклы. Маг не знал, сколько времени прошло. Он просто сидел, держал ее в своих объятиях и думал. О том, что она теперь его жена. О том, что проклятие отступило. О том, что он может жить дальше — мстить, завоевывать, править. О том, что она всегда будет рядом. Бремя. Обуза. Но теперь — его бремя. Его обуза. Его жена. Где-то в коридоре послышались шаги — тихие, осторожные. Феликс. Он заглянул в часовню, увидел их — Малахара на полу, с Лизой на руках — и замер. — Все прошло? — спросил он тихо. — Да, — ответил Малахар, не поднимая головы. — Ритуал завершен. — Она... жива? — Жива. Потеряла сознание и уснула. Феликс кивнул, и его лицо стало спокойнее. Он отошел от двери, чтобы не мешать, и замер в коридоре. Малахар остался один. Он сидел на холодном каменном полу, держал в своих объятиях спящую девушку и смотрел на витражное окно, за которым медленно вставало солнце. Свет становился ярче, теплее, и в этом свете он видел свое будущее — темное, холодное, но теперь, возможно, не такое пустое, как раньше.