The dark wizard

Темный маг не знал, сколько времени прошло. Он не считал, потому что время в этой старой, пыльной часовне текло иначе, чем в других местах — медленно, вязко. Он просто сидел на каменном полу, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел прямо перед собой, туда, где витражное окно едва пропускало тусклый свет уходящего дня, окрашивая пыльный воздух в бледные, почти призрачные оттенки красного, синего и золотого. Лиза спала у него на плече — Лизавета Марлер, его избранница, его невеста, теперь уже его жена, — и её дыхание было ровным, спокойным, почти беззвучным. Она не вздрагивала во сне, не плакала, не звала на помощь, как в первые ночи, когда он приходил к ней в серую пустую комнату и смотрел, как она мечется в кошмарах, не в силах проснуться. Она просто спала — тихо, мирно, положив голову на его плечо, и это было странно, непривычно. Он не обнимал её — его руки просто лежали на её плечах, как лежали бы на подлокотниках кресла, не прижимая, не лаская, не давая того тепла, которого она, возможно, ждала. Он не знал, как правильно обнимать, не знал, зачем это нужно, не видел в этом смысла, кроме одного — так было удобнее ей, а если ей удобно, то она не будет отвлекаться, не будет нервничать, не будет мешать ему думать. А думать ему было о чем — проклятие отступило, боль ушла, и теперь он мог дышать полной грудью, не боясь, что очередной приступ кашля разорвет его легкие на части. Она была его женой. Он поставил на её запястье свою метку — черную, изогнутую, похожую на дракона, свернувшегося в кольцо, — и теперь эта метка будет напоминать ему о том, что он связан с ней кровью и клятвой, что он не может её бросить, не может забыть, не может отпустить. Бремя. Обуза. Но теперь — это его бремя, его обуза, его жена. Он не хотел этого, не искал, не просил, но боги, которые смеялись над ним с самого его рождения, решили иначе, и он не мог ослушаться, потому что контракт был заключен, кровь пролита, клятва произнесена. Лиза проснулась резко, как от толчка — её тело выпрямилось, глаза распахнулись, и в них застыл такой ужас, какого Малахар не видел никогда, даже в самые страшные моменты своей прошлой жизни, когда армии осаждали его крепости, когда маги плели заклинания, способные уничтожить целые города. Она оттолкнулась от его груди, её дыхание стало прерывистым, паническим, и она оглядывалась по сторонам, как загнанный зверь, который ищет выход из клетки. — Где я? — прошептала она, и её голос дрожал. — Сколько времени? Что... что случилось? Я ничего не помню. Последнее, что я помню, — это как ты... как ты сказал, что теперь мы муж и жена. А потом... потом темнота. — Ты уснула, — спокойно сказал Малахар, и его голос был ровным, как лезвие меча. — Ты спала несколько часов. Уже вечер.  Лизавета посмотрела на него, и её глаза наполнились слезами — не счастливыми, не теми, которые текут от радости, а полными ужаса и отчаяния, как у человека, который понимает, что его жизнь только что рухнула. — Несколько часов? — переспросила она, и её голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту, которую он никогда от нее не слышал. — Несколько часов? Боги... Елена... она заметит, что меня нет. Она пойдет искать, она спросит у Изи, она узнает, что меня не было в комнате весь день. Она расскажет родителям, а они... они отправят меня в монастырь. Завтра же. Я пропала… Я больше никогда не выйду оттуда. Я никогда не увижу тебя снова. Она начала плакать — не тихо, как обычно, сквозь зубы, пряча лицо в ладонях, чтобы никто не слышал, как она слаба, а громко, отчаянно, как плачут, когда теряют последнюю надежду и понимают, что выхода нет. Её плечи тряслись, слезы текли по щекам, капая на черное платье, оставляя на нем темные, влажные пятна, которые расплывались, как кляксы на промокашке. Малахар смотрел на неё, и в его груди поднималось что-то темное, горячее — не жалость, не раздражение, он устал раздражаться, а что-то другое, что он не мог назвать, но что заставляло его сжимать кулаки и стискивать зубы. Решимость. Он сделал её своей женой, и это означало, что он теперь отвечает за неё, что её проблемы — его проблемы, что её страхи — его препятствия, которые нужно устранить, чтобы она не мешала его планам. — Прекрати, — сказал он, и его голос был жестким, как сталь, которую закалили в огне. — Твои слезы не решат проблему. Твоя паника не поможет. Возьми себя в руки. Он взял её за подбородок — его пальцы были холодными, как лед, но он сжал их ровно настолько, чтобы она подняла голову и посмотрела ему в глаза, не причиняя боли, но и не оставляя выбора. Она подчинилась — её слезы не высохли, но она перестала плакать, потому что его голос действовал на неё, как холодный душ, как ушат ледяной воды, которая приводит в чувство. — Лизавета, — сказал он, и её полное имя прозвучало в его устах как приказ. — Ты теперь моя жена. Ты носишь мою метку на запястье. Ты связана со мной кровью и клятвой, которую нельзя нарушить. И никто — слышишь? Никто — не посмеет причинить тебе вред. Ни твои родители, ни Елена, ни сам Леннарт, если она вдруг решит сунуть нос не в свое дело. Я — дракон. Я самый сильный в этом мире. И если кто-то попытается тронуть тебя, я сожгу их дотла. Вместе с их монастырем, вместе с их правилами, вместе с их миром. Ты поняла меня? Она смотрела на него расширенными глазами, в которых отражался тусклый свет витражного окна, и её губы дрожали, но она не плакала — его слова были жестокими, страшными, почти безумными, но в них была правда, та самая правда, которую она знала с того самого момента, как он впервые пришел к ней во сне. Он действительно мог это сделать. Он действительно сжег бы весь мир, если бы кто-то посмел тронуть её. — Да, — прошептала она, и её голос был тихим, как дыхание ветра за окном. — Я поняла. Он отпустил её подбородок, встал и стряхнул пыль с мантии. Его тело больше не болело, проклятие отступило, и он чувствовал себя так, как будто заново родился — сильным, быстрым, готовым к бою. — Идем, — сказал он, протягивая ей руку. — Я провожу тебя до башни. Но так, чтобы никто не увидел. Я не хочу лишних вопросов, а ты не хочешь монастыря. Она взяла его руку, поднялась, и её ноги дрожали, но она не падала — она смотрела на него, и в её глазах не было страха, только благодарность и та тихая, спокойная уверенность, которая появляется у тех, кто знает, что за их спиной стоит кто-то сильный. — Мне нужно переодеться, — сказала она, оглядывая себя. — Нельзя, чтобы Елена увидела меня в этом платье. Она сразу поймет, что что-то случилось. Она знает каждую мою вещь, каждый шов, каждую пуговицу. Малахар кивнул и отвернулся, давая ей время, потому что не видел смысла смотреть на то, что не имело отношения к его планам. Он слышал, как шуршит ткань, как она снимает черное платье, как надевает свою обычную одежду — темное шерстяное платье с нашивкой Аурум Лентус, теплую накидку, простые ботинки, в которых ходила каждый день. Черное платье она аккуратно сложила и прижала к груди, как самую большую драгоценность, как единственное, что у нее осталось от этого странного, страшного, нелепого обряда. — Я верну его тебе завтра, — сказала она, когда он повернулся. — Оставь себе, — ответил Малахар, и его голос был таким же ровным, как и прежде. — Мне оно не нужно. А тебе, возможно, пригодится. Чтобы помнить, что ты теперь не одна. Она улыбнулась — слабо, едва заметно, но в этой улыбке было столько тепла, сколько он не видел ни у кого, — и спрятала платье в сумку. Они вышли из часовни. Коридоры академии были пустыми — студенты уже разошлись по своим комнатам, и только магические светильники горели тусклым синим пламенем, отбрасывая на каменные стены длинные, дрожащие тени, которые двигались сами по себе, как живые существа, не знающие покоя. Малахар шел быстро, уверенно, выбирая самые темные коридоры, самые глухие лестницы, самые незаметные переходы. Он знал академию лучше, чем кто-либо, и мог провести её так, чтобы их никто не увидел — ни студенты, ни преподаватели, ни привидения, которые иногда бродили по ночам. Лизавета шла за ним, почти бесшумно, как тень, и её сердце билось где-то в горле — не от страха, а от напряжения, от того, что каждую секунду из-за угла могла появиться Елена, и тогда всё было бы кончено. Но никто не появлялся. Только тишина, только тени и их шаги, которые гулко отдавались в пустоте. Когда они подошли к двери её комнаты, Лизавета остановилась. Она слышала голоса — приглушенные, взволнованные. Елена говорила что-то резкое, отрывистое, как всегда, когда была зла, а Изи тихо плакала, и её всхлипы разносились по коридору, как звуки сломанной музыкальной шкатулки. — Иди, — сказал Малахар, и его голос был таким же спокойным, как и прежде. — Я буду рядом. Если понадоблюсь — позови. Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слезы — не от страха, от благодарности, от того, что он не оставил её одну, что он проводил её, что он, холодный и жестокий, сделал для неё то, что не сделал бы ни для кого другого. — Спасибо, — прошептала она. — Не благодари, — ответил он, и его голос стал жестче. — Я твой муж. Это моя обязанность. Не твоя заслуга. Она кивнула, повернулась и вошла в комнату, а он остался стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь, пока его не окликнул тихий голос. Феликс ждал дракона в конце коридора, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и его рыжие волосы в тусклом свете магических светильников казались почти чёрными, а голубые глаза — серыми, как зимнее небо перед снегопадом. Он не курил, не переминался с ноги на ногу, не задавал вопросов — он просто стоял и ждал, потому что знал: Анхель скажет всё, что нужно, когда будет готов. Малахар поравнялся с ним и, не останавливаясь, бросил: — Идём. Они прошли через весь коридор, свернули в боковой проход, потом ещё в один, потом поднялись по лестнице, миновали пустую гостиную, где пыль лежала толстым слоем на старых диванах, и вышли на небольшую террасу, скрытую от чужих глаз высокой каменной балюстрадой. Здесь было холодно — ветер дул с северных болот, пропитанный запахом сырой земли и прелых листьев, — но Малахару не нужны были удобства, ему нужна была тишина и темнота, в которой можно было говорить без свидетелей. Феликс остановился рядом, опёрся локтями на балюстраду и посмотрел на звёзды, которые едва проглядывали сквозь рваные облака. — Ну? — спросил он, и в его голосе не было нетерпения — только спокойное любопытство, смешанное с той особенной готовностью слушать, которая появляется у тех, кто знает, что сейчас услышит что-то важное. Малахар стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел в темноту, туда, где за горизонтом спала столица, там, где в своём замке сидел Леннарт и думал, что он самый сильный, самый умный, самый непобедимый. — Ритуал прошёл, — сказал Малахар, и его голос был ровным, спокойным, как будто он говорил о погоде или о том, что на обед в столовой сегодня будет рыба. — Я женился на ней. Она теперь моя жена. Феликс медленно повернул голову и посмотрел на него — в его глазах было не удивление, а что-то другое, что-то, что трудно было назвать. Шок? Непонимание? Он открыл рот, потом закрыл, потом открыл снова, и его голос, когда он заговорил, был тихим, почти шёпотом. — Ты... ты женился? На той девушке? На Лизе? Которая была с тобой в библиотеке? Которая держала тебя на коленях, когда ты потерял сознание? — Да, — сказал Малахар, и его голос был таким же ровным, как и прежде. — На ней. Феликс замолчал. Он смотрел на Малахара так, как смотрят на человека, который только что признался в том, что убил короля, а потом воскресил его и женился на его дочери. — Ты её любишь? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на надежду, на ту самую надежду, которую он, возможно, носил в себе с детства, веря, что даже самый холодный лёд может растаять под лучами настоящего тепла. — Нет, — ответил Малахар, и его голос стал жёстче, как сталь, которую закалили в огне и опустили в ледяную воду. — Я не умею любить, никогда не умел и не собираюсь учиться. Феликс смотрел на него, и в его глазах зажглось что-то, чего Малахар не видел раньше — не разочарование, не осуждение, а что-то другое, более глубокое, более личное. Понимание. Сожаление. — Тогда зачем? — спросил он, и его голос стал тише, почти беззвучным. — Зачем ты женился на ней, если не любишь? Малахар повернулся к нему, и в его чёрных глазах не было золота — только чернота, только пустота, только та ледяная, непроницаемая стена, которую он строил годами и которая, казалось, не могла рухнуть ни под каким ударом. — Чтобы выжить, — сказал он, и его голос был холодным, как ветер с северных болот. — Проклятие убивало меня. Если бы я не нашёл свою избранницу, не женился на ней, я бы умер. Медленно, мучительно, страшно. Я не хотел умирать. У меня есть дела, которые нужно закончить. Месть, власть, уничтожение тех, кто предал меня. Она — единственная, кто могла меня спасти. И она спасла. Теперь я жив, а она — моя жена. Феликс молчал. Он смотрел на Малахара, и его лицо было бледным, почти таким же бледным, как у самого дракона. — И что теперь? — спросил он, и в его голосе прозвучала осторожность, как у человека, который приближается к краю пропасти и не знает, сколько шагов ему осталось. — Ничего, — ответил Малахар. — Она будет жить в своей комнате, учиться на своих лекциях, есть в своей столовой. Я буду заниматься своими делами. Никто не должен знать о том, что произошло сегодня. Это останется между нами троими. Феликс кивнул, и его голубые глаза стали серьёзными, почти суровыми. — Я никому не скажу, — сказал он, и в его голосе прозвучала клятва, та самая, которую нельзя нарушить, потому что слово, данное в темноте, при звёздах и холодном ветре, имеет силу, равную магическому контракту. — Даже если меня будут пытать. Даже если угрожать смертью, даже если предложат всё золото мира. Я никому не расскажу. Это твоя тайна. И теперь — её. Я не имею права раскрывать её. Малахар смотрел на него, и в его чёрных глазах не было благодарности — он не умел благодарить, не умел быть мягким, не умел говорить те слова, которые люди ждут в такие моменты. Только холодное, ледяное принятие того, что Феликс был полезен что он был надёжен. Что он не задавал лишних вопросов. — Хорошо, — сказал он, и это было всё, что он мог дать в ответ на клятву. Они стояли на террасе, под холодным ветром, под серым небом, на котором едва проглядывали звёзды, и молчали. Феликс смотрел на горизонт, и его мысли были далеко — там, где жили обычные люди с обычными чувствами, где любили, женились, рожали детей и умирали в окружении семьи. Он думал о том, как странно устроен мир, где дракон, самый сильный и самый опасный, женится на девушке без магии, не потому что хочет, а потому что должен. И о том, что эта девушка, маленькая, хрупкая, бледная, любит его — любит по-настоящему, без условий, без надежды на ответ. Он думал о том, что она не заслужила такой жизни — быть привязанной к тому, кто не умеет чувствовать, кто смотрит сквозь неё, как сквозь пустоту, кто называет её спасением, но не называет женой с любовью. И о том, что он ничего не может изменить. Он просто свидетель. Сторонний наблюдатель. Мальчик с рыжими волосами, который умеет хранить секреты. — Она хорошая, — сказал Феликс тихо, нарушая молчание. — Я видел её тогда. Когда ты упал, она не закричала, не побежала звать на помощь. Она просто взяла твою голову на колени и ждала. Она не плакала, пока ты был в сознании. Только когда потерял — тогда слёзы потекли. Она сильная. Наверное, сильнее, чем кажется. Малахар не ответил. Он смотрел в темноту, и его лицо было непроницаемым, но внутри него, поднималось что-то — не тепло, не нежность, а холодное, ледяное осознание того, что Феликс прав. Она просто принимала его таким, какой он есть — холодным, жестоким, пустым — и всё равно любила. Эта мысль не вызывала в нём благодарности. Она вызывала только одно — странное, почти забытое чувство: может быть, не всё потеряно. — Иди спать, — сказал он, не поворачиваясь к Феликсу.  Феликс кивнул, оттолкнулся от балюстрады и пошёл к выходу с террасы. У двери он остановился и обернулся. — Анхель, — сказал он, и его голос был тихим, почти нежным. — Что бы ты ни говорил, но ты поступил правильно. Ты спас её от монастыря. Ты дал ей надежду. Даже если ты не чувствуешь ничего — ты сделал для неё больше, чем кто-либо. Это уже много. Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, почти ласковым стуком. Малахар остался один. Он стоял на террасе, под холодным ветром, под серым небом, и смотрел в темноту, туда, где спала его жена — маленькая, хрупкая, с пшеничными волосами и карими глазами, которая только что назвала его спасителем, хотя он не был им. Он был убийцей, монстром, чудовищем. Но она не знала этого, и, возможно, никогда не узнает. — Лизавета, — прошептал он, и её имя прозвучало в его устах как приговор, как обещание, как вопрос, на который у него не было ответа. Ветер сорвал последние сухие листья с веток, закружил их в холодном воздухе и унёс в темноту. Малахар постоял ещё немного, потом развернулся и пошёл к выходу. Его шаги были тяжёлыми, уверенными, как всегда. Он не знал, что ждёт его впереди. Не знал, как отреагируют её родители, как поведёт себя Елена, что сделает Леннарт, когда узнает правду. Но он знал одно: она — его жена. И он не отпустит её. Никогда. Даже если она станет для него помехой. Даже если она будет мешать его планам. Она — его навсегда и это знание было тяжелее любого проклятия. В комнате было темно — не той естественной темнотой, которая опускается на мир вместе с закатом, а особенной, давящей, словно сама тьма спустилась со стен и обступила их плотным, почти осязаемым кольцом. Светильник на стене горел вполнакала, и его синее пламя, болезненно-бледное, как свет в палате умирающего, отбрасывало на каменные стены длинные, дрожащие тени, которые шевелились сами по себе, жили своей жизнью, пугали сами себя, как рой беспокойных призраков, запертых в тесной комнате без надежды на освобождение. Елена сидела на кровати Лизаветы, скрестив руки на груди, и её лицо было каменным — ни тени эмоций, ни капли сострадания. Рядом с ней, на холодном каменном полу, поджав колени к груди, сидела Изи и плакала — её зелёные глаза покраснели, щёки были мокрыми от слёз, которые текли непрерывно, как вода из плохо закрученного крана, а плечи тряслись от рыданий, которые она не могла сдержать, сколько ни старалась. — Где ты была? — спросила Елена, не поднимаясь с места, не делая ни одного движения, которое говорило бы о том, что она хоть сколько-нибудь волнуется за судьбу младшей сестры. Её голос был ледяным, как зимний ветер, который пронизывает до костей, заставляя даже самых смелых магов кутаться в тёплые мантии. Она смотрела на Лизавету сверху вниз, как смотрят на провинившуюся служанку, как смотрят на таракана, который осмелился выползти на чистый пол, и в её взгляде читалось такое презрение, что даже старые каменные стены, казалось, покрылись тонкой коркой инея, а воздух в комнате стал тяжелым, как перед грозой. — Я... — начала Лизавета, и её голос дрогнул, потому что старый страх, въевшийся в кровь с детства, сжал горло ледяными пальцами, не давая дышать, не давая говорить, не давая думать. — Не ври, — перебила её Елена, и её голос стал ещё холоднее, ещё острее, как лезвие ножа, который режет не плоть, а душу. — Я знаю, что тебя не было весь день. Изи сказала, что ты ушла утром и не вернулась. Она ждала тебя до поздна, потом прибежала ко мне в слезах, потому что боялась, что с тобой что-то случилось. А я... я должна была успокаивать её. Должна была говорить, что ты в порядке. Что ты просто задержалась. Что с тобой всё хорошо. Хотя я сама не верила ни одному своему слову. Она замолчала, и в этой тишине, которая повисла в комнате, как тяжелое, бархатное покрывало, сотканное из слёз и страха, слышно было только её дыхание — частое, прерывистое, как у человека, который балансирует на грани истерики, но не позволяет себе упасть, потому что падение будет означать проигрыш. — Где ты была? — повторила Елена. — С кем? Отвечай, Лиза. Я хочу знать правду. Не ту сказку, которую ты придумаешь на ходу, а настоящую правду. Потому что если ты не скажешь мне сейчас, я узнаю сама. И тогда будет хуже. Для всех. Изи подняла голову, и её лицо, опухшее от слёз, было похоже на маску человека, который перестал надеяться, но всё ещё ждал чуда. В её глазах горела надежда — та самая, которая умирает последней, которая горит даже тогда, когда вокруг одна тьма, — надежда, что Лизавета скажет что-то, что оправдает её отсутствие, что-то, что не даст Елене уничтожить её, стереть в порошок, растоптать, как она делала это всегда, потому что так было надо, потому что другого выхода не было. — Лиза, — прошептала Изи, и её голос был тихим, как шёпот умирающего, который просит воды. — Пожалуйста, скажи, что с тобой всё в порядке. Я так волновалась. Я думала, что ты... что ты ушла навсегда. Что ты не вернёшься. Что я больше никогда тебя не увижу. Она не договорила, потому что рыдания снова сдавили её горло, не давая произнести ни слова, и она уткнулась лицом в колени, задыхаясь от собственных слёз. Лизавета смотрела на сестру, и внутри неё поднималось что-то, чего она никогда не чувствовала раньше. Не страх — она боялась всю жизнь, с того самого момента, как поняла, что её магия не проснётся, что она никчемна, бесполезна, недостойна даже жалости. Не покорность — она подчинялась всю жизнь, склоняла голову, опускала глаза, сжималась в комок, чтобы быть меньше, тише, незаметнее. А что-то другое, что-то, что росло в ней с того самого момента, как он впервые пришёл к ней во сне, назвал своей избранницей, посмотрел на неё чёрными глазами, в которых иногда загоралось золото. Смелость. Она больше не была одна. У неё был он — дракон, холодный, жестокий, опасный, но её дракончик, который называл её своей женой, который оставил свою метку на её запястье, который сказал, что никто не посмеет её тронуть. И она верила ему — не потому что он был сильным, не потому что он был драконом, а потому что он был честным. Он не обещал ей любви, не клялся в верности, не говорил красивых слов — он просто делал то, что должен был. И это было больше, чем кто-либо делал для неё за всю её жизнь. — Я была в библиотеке, — сказала Лизавета, и её голос был ровным, спокойным, почти равнодушным, как будто она говорила о погоде или о том, что на обед в столовой сегодня подают рыбу. — Готовилась к экзаменам. Никого там не было, только старый библиотекарь, который спит в своём кресле и не замечает никого, кроме кофе. Я нашла книгу по тактике, зачиталась и не заметила, как стемнело. В библиотеке тепло, тихо, спокойно и никто не задаёт глупых вопросов. — В библиотеке? — переспросила Елена, и в её голосе прозвучало недоверие, смешанное с чем-то, похожим на боль. — Ты? Которая ненавидит библиотеку? Которая всегда говорит, что там темно, холодно и страшно? Которая боится каждого шороха, каждой тени, каждого скрипа половиц? Ты провела там весь день? Добровольно? — Да, — сказала Лизавета, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Я люблю библиотеку. Я всегда её любила. Я просто боялась признаться. Боялась, что вы будете смеяться. Что вы скажете, что это глупо — любить место, где нет магии, где нет красивых заклинаний, где только пыль и старые книги. Но я люблю её. И я была там одна весь день. — Одна? — переспросила Елена, и её голос дрогнул — впервые за весь разговор, впервые за многие годы, впервые с тех пор, как она научилась прятать свои чувства за маской ледяного спокойствия. — Ты была одна весь день? В пустой библиотеке? И ты не боялась? — Нет, — ответила Лизавета. — Мне нечего бояться. В библиотеке нет монстров. Монстры живут в другом месте. Она посмотрела на сестру, и в её карих глазах, таких же, как у Елены, но таких разных, горел огонь — не гнев, не вызов, а что-то другое, что-то, что Елена не видела в ней никогда. Правду. Она говорила правду — не всю, не ту, которую хотела бы услышать сестра, но ту, которую могла сказать, не разрушив себя, не предав того, кто стал её спасением. Елена смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в её глазах, карих, глубоких, красивых, мелькнуло что-то, чего Лизавета не видела уже много лет. Не презрение, не злость, не ненависть — а что-то другое.  — Ложь, — сказала она, но её голос прозвучал неубедительно, как будто она сама не верила в то, что говорила. — Ты врёшь. Я чувствую. Ты всегда плохо врала, Лиза. У тебя краснеют уши, когда ты врёшь. Они красные сейчас. Я вижу. Лизавета невольно коснулась уха, и её пальцы почувствовали тепло — уши действительно горели. Она не знала об этой своей особенности, никто никогда не говорил ей. Но Елена знала. Елена всегда знала о ней всё — даже то, что сама Лизавета не замечала. — Я не вру, — сказала Лизавета, убирая руку. — Я была в библиотеке. И больше я ничего тебе не скажу. Потому что это не твоё дело. Ты не моя мать. Ты даже не моя подруга. Ты — моя сестра, которая сделала всё, чтобы я чувствовала себя никчемной, бесполезной, недостойной жизни. И теперь ты хочешь, чтобы я оправдывалась перед тобой? Чтобы я просила прощения за то, что осмелилась уйти? Нет, Елена, ты этого не дождёшься. Изи замерла, перестав плакать, и её зелёные глаза расширились от ужаса — она никогда не слышала, чтобы Лизавета говорила так с сестрой. Никогда. Даже в самые страшные моменты, когда Елена переходила все границы, Лизавета молчала, опускала голову, сжималась в комок. А теперь — она стояла, смотрела прямо в глаза Елене и бросала ей в лицо слова, которые были правдой, но от которых хотелось плакать. Елена побелела. Её лицо, всегда такое красивое, такое уверенное, такое надменное, стало похоже на лицо мертвой куклы — бледное, неподвижное, с глазами, в которых отражалась пустота. Она открыла рот, потом закрыла, потом открыла снова, но не смогла произнести ни слова. Её руки, лежавшие на коленях, дрожали — мелко, часто, почти незаметно, но Лизавета видела. Она всегда видела и просто не понимала. — Ты... — начала Елена, но голос сорвался, превратившись в хрип. — Ты не имеешь права... Я... я твоя старшая сестра... Я отвечаю за тебя перед родителями... Если с тобой что-то случится... Они спросят с меня... Они уничтожат меня... Ты не понимаешь... Ты никогда не понимала... Она встала, резко, порывисто, как будто её подбросило невидимой силой, и её глаза, карие, глубокие, красивые, наполнились слезами, которые она не могла сдержать, сколько ни старалась. Она выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью, и её шаги затихли в коридоре — быстрые, панические, как у человека, который бежит от себя, от своей боли, от своего прошлого. Изи поднялась с пола, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, подошла к Лизавете и обняла её, прижалась щекой к её плечу, как делала всегда, когда хотела сказать, что она рядом, что она не бросит, что она верит. — Ты в порядке? — спросила она, и её голос был тихим, как шёпот, как дыхание ветра за окном. — Да, — ответила Лизавета, обнимая подругу в ответ, и в её голосе не было страха, только усталость. — Я в порядке. Прости, что заставила волноваться. Я не хотела. Но я не могла... я не могла сказать тебе правду. Может быть, когда-нибудь. Но не сейчас. — Ты не представляешь, как я боялась, — прошептала Изи, и её голос дрожал, потому что страх ещё не отпустил её, ещё сжимал сердце ледяными пальцами. — Я думала, что с тобой что-то случилось. Я думала, что ты ушла навсегда. Что ты бросила меня, что я останусь одна. С Еленой, сэтой... с этой маской, которая притворяется человеком, но внутри — пустота. — Всё хорошо, — сказала Лизавета, поглаживая Изи по спине, успокаивая её, как успокаивают испуганного ребёнка. — Всё хорошо. Я жива и я никуда не уйду. Обещаю. Она легла на кровать, укуталась в одеяло и закрыла глаза. Изи легла рядом, и они долго лежали в темноте, слушая, как ветер за окном играет с осенними листьями, срывая их с веток и кружа в холодном воздухе, как хоровод призраков, которые не нашли покоя. А в башне, где жили маги, которые изучали светлую магию, за закрытой дверью, Елена стояла посреди своей спальни и смотрела в стену. Её руки дрожали, губы тряслись, дыхание было прерывистым, как у человека, который только что выбежал из горящего дома. Она не плакала — слёзы не шли, застревая где-то в горле, превращаясь в спазмы, в боль, в тошноту, которая подкатывала к горлу, но не выплёскивалась наружу. Ее соседки — Гретта Краузе не было в комнате — у нее был молодой человек, с которым она проводила вечера и Елена была одна в комнате. Она подошла к кровати, села на край и уставилась в пол. Её голова была пустой — не от того, что в ней не было мыслей, а от того, что мыслей было слишком много, и они душили её, как удав, который обвивается вокруг шеи и сжимается всё сильнее, не давая дышать. Она вспомнила день много лет назад. Ей было пять, Лизе — тоже уже стукнуло пять лет. Лиза и Елена были погодками, только Елена родилась в начале февраля сотого года, а Лиза в начале января сто первого года. Это было перед днем рождением Елены, когда Лиза не смогла потушить свечу и когда сестра впервые ее оскорбила (отсылка к 3 главае) – в конце января. Они играли в саду, за особняком Марлеров,который был накрыт куполом и под которым круглый год было тепло, среди старых яблонь, которые цвели от того, что не могли понять какое сейчас время года, осыпая землю белыми и розовыми лепестками. Лиза была маленькой, смешливой, с аккуратными косичками, и веснушками на носу, которые делали её похожей на воробья. Она бегала за бабочками, падала, смеялась и звала Елену: «Елена! Елена, смотри, какая красивая!» А Елена смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается то самое детское теплои счастье — то самое которое, как она думала, будет с ней всегда. Потом пришёл отец. Он позвал их в кабинет и сказал, что Лиза прошла проверку магического дара. Результаты пришли из столицы. У неё почти нет магии. Только та жалкая крупица, которая есть у каждого второго крестьянина. Она — пустота. Никчёмность. Ошибка природы. Позор рода Марлеров. Когда Лизу, маленькую и не понимающую почему к ней стали относиться по-другому увели, мужчина повернулся на старшую дочь Елену. Она была его гордостью после сына и он не хотел, чтобы его никчемная младшая дочь опорочила сестру. — Отныне она для нас мертва, — сказал отец, глядя на Елену, и в его глазах не было ни жалости, ни любви — только холод, только расчёт, только та ледяная, беспощадная пустота, которая была страшнее любых проклятий. — И ты будешь относиться к ней как к чужой. Ты будешь презирать её, унижать. Делать всё, чтобы она знала своё место. Иначе мы вычеркнем и тебя. Поняла? Мать стояла рядом и молчала. Её лицо было белым, как мел, и она смотрела в пол, не смея поднять глаза на дочь. Маленькая Елена ничего не понимала, она не хотела вычеркивать свою родную сестру из жизни, не хотела ее унижать, но больше она не хотела потерять внимание родителей, их любовь. Ей уже почти шесть лет и она не знала всех нюансов, из-за чего Лизу вычеркивают из семьи, но ослушаться родителей ей было дороже. — Поняла, — прошептала Елена, и это слово стало для неё приговором. Она была ещё ребёнком, но в тот день что-то умерло в ней. Что-то важное, светлое, чистое. То, что могло бы сделать её человеком. С тех пор прошло тринадцать лет. Тринадцать лет ненависти, которую она должна была показывать. Те годапрезрения, которое она должна была демонстрировать, годалжи, которая разъедала её душу, как кислота разъедает металл, оставляя после себя дыры, которые не заживали, сколько бы времени ни проходило. Она делала это — для себя, для Лизы, для того, чтобы они обе выжили. Ночами, когда никто не видел, она плакала в подушку, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал. Она проклинала отца, мать, богов, которые создали этот жестокий мир, где магия решает всё, а любовь — ничего. Она падала на пол в своей комнате, задыхалась от панических атак, которые сжимали её сердце, как тиски, и думала: «Почему? Почему я должна делать ей больно? Почему я должна быть монстром? Почему я не могу просто любить её?» Она помнила каждое унижение, которое она ей нанесла. Каждое жестокое слово, которое сорвалось с её губ. Каждый холодный взгляд, каждый презрительный смешок. Она помнила, как Лиза плакала по ночам, думая, что никто не слышит, а Елена слышала. Она всегда слышала и каждый раз, когда маленькие сдавленные всхлипы доносились из соседней комнаты, она чувствовала, как что-то умирает в ней — часть души. Кусок сердца, капля надежды. Она смотрела в потолок, и слёзы текли по её щекам — горячие, солёные, бессильные. Она не вытирала их, потому что не было смысла. Она была одна. Как всегда. Как в тот день, как все эти десять лет. — Лиза, — прошептала она в пустоту, и её голос был тихим, как шёпот умирающего. — Дура. Глупая, доверчивая дура. Ты даже не представляешь, как я люблю тебя. Как я ненавижу себя за то, что делаю с тобой. Как я хочу обнять тебя, сказать, что всё будет хорошо, что я рядом, что ты не одна, но я не могу. Потому что если я это сделаю, они убьют нас обеих. Не сразу, не быстро. Они будут делать это долго, медленно, методично. Они сломают тебя, а потом — меня. И никто не придёт на помощь. Никто. Она сжала руками голову, сжала так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя на лбу красные полосы, и закачалась вперёд-назад, как маятник, который не может остановиться. Её дыхание стало прерывистым, поверхностным, она задыхалась, хватала ртом воздух, которого вдруг стало катастрофически мало, как будто кто-то закрыл её в маленькой, душной коробке и заколотил крышку гвоздями. — Я не могу больше, — прошептала она, и в её голосе слышалось отчаяние — то самое, которое бывает у тех, кто потерял всякую надежду, но продолжает жить, потому что смерть — это слишком лёгкий выход. — Я не могу притворяться. Не могу ненавидеть её. Не могу смотреть в её глаза и видеть боль, которую я причиняю. Я хочу, чтобы это закончилось. Хочу, чтобы кто-то пришёл и спас нас. Спас её. Спас меня. Спас от этого ада, в котором мы живём. Она упала на пол, свернулась клубком, как раненый зверь, который ищет убежища, и разрыдалась — громко, навзрыд, не сдерживаясь, не зажимая рот рукой, потому что за стенами её комнаты никого не было, кто мог бы услышать. Её тело сотрясалось от рыданий, плечи тряслись, пальцы вцепились в ковёр, сжимая мягкий ворс, как будто он мог стать якорем, который удержит её в этом мире, когда она уже готова была сорваться в пропасть. Паническая атака накрыла её с головой, как волна цунами — она почувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь отливает от лица, как мир начинает вращаться, быстрее, быстрее, быстрее, пока все предметы не сливаются в одно сплошное серое пятно. Она задыхалась, хватала ртом воздух, но лёгкие отказывались наполняться, как будто воздух стал слишком тяжёлым, слишком густым, как смола, которая застывает на холоде, превращаясь в камень. — Лиза, — простонала она, и её голос был похож на крик умирающего, на мольбу о помощи, на последнее слово, которое произносят перед тем, как уйти в темноту. — Прости меня. Прости. Я не хотела. Я никогда не хотела. Она не знала, сколько времени прошло — может быть, минуту, может быть, час, может быть, целую вечность. Но когда атака отступила, оставив после себя только слабость и пустоту, она лежала на полу, смотрела в потолок и чувствовала, как слёзы всё ещё текут по щекам, но уже не от боли, а от бессилия. Она любила сестру. Любила, что эта любовь разрывала её на части, когда она должна была делать ей больно. Любила так, что ненавидела себя за каждое злое слово, за каждый холодный взгляд, за каждую унизительную насмешку. Любила так, что готова была отдать свою жизнь, лишь бы Лиза была счастлива, лишь бы она знала, что не одна, лишь бы она простила её когда-нибудь. Но она не могла. Не могла сказать. Не могла быть той сестрой, которой хотела быть, потому что родители — эти чудовища в человеческом обличье — следили за каждым её шагом, каждым словом, каждым взглядом. И если бы они увидели, что Елена любит Лизу, если бы они узнали, что их старшая дочь не разделяет их ненависти, они бы уничтожили их обеих. Не физически — психологически. Они бы сломали их, как ломали всех, кто осмеливался идти против их воли. — Когда-нибудь, — прошептала Елена, поднимаясь с пола и глядя на своё отражение в тёмном стекле окна. — Когда-нибудь я скажу тебе правду. Когда мы будем далеко отсюда. Когда они не смогут нас достать. Я расскажу тебе всё. И ты поймёшь. Ты простишь меня. Я знаю. Потому что ты — добрая. Ты всегда была доброй. Даже когда я была злой. Даже когда я делала тебе больно. Ты прощала. Ты всегда прощала. Она легла на кровать, укуталась в одеяло и закрыла глаза. Сон не шёл — слишком много мыслей роилось в голове, слишком много боли клокотало в груди. Но она лежала, слушая, как за стеной, в соседней комнате, тихо дышит сестра, и чувствовала, как внутри неё, в той самой пустоте, которую она носила в себе десять лет, загорается маленькая, хрупкая искра надежды. Надежды на то, что когда-нибудь всё изменится. Что она сможет обнять Лизу и сказать: «Я люблю тебя. Я всегда любила. Прости меня за то, что не могла показать это».